Сирена

Пока гарем гудит от новостей о гибели султана и Ибрагима в акватории Родоса, я, в качестве служанки Мустафы, выполняю роль буфера. Успешно. Без особо труда мне удаётся скрывать от шехзаде "смерть" отца. К счастью, валиде, хоть и осваивает султанские покои вместе с внуком и оплакивает каждый предмет на его столе, не говорит о гибели Сулеймана вслух. Только плачет и гладит Мустафу по волосам, молясь Аллаху. Вскоре придут добрые вести, думала я, не хочу, чтобы шехзаде задумывался о сложных вещах - ему и без того непросто. Пока женщины гарема, как одна, плачут, а кто-то, как Хюррем, даже рожает (ложно), меня одолевают иные мысли. Всё чаще и ярче я вспоминаю свои тяжёлые роды, произошедшие как раз в это время. Я не могу спокойно проходить мимо покоев, которые когда-то были моими. Я говорю себе, что всё это было давно, в прошлой жизни - буквально, но меня всё равно подташнивает и воротит. Пустота в груди и животе жадно пульсирует. На роды Хюррем-султан я-таки попала, спихнув Мустафу на Гюльшах, пока та не напросилась сама подежурить возле покоев славянской наложницы. Пока Гюльнихаль занималась Мехмедом, я держала роженицу за руку. Мне правда хотелось отплатить Саше за то, что она сделала для меня, пусть та даже не помнит этого. Я сжимала её ладонь так же крепко, как она - мою. "Мы, возможно, станем врагами вскоре", - думала я. Но пока она не смотрит на меня косо, пока шехзаде совсем малы, мне хочется её немного поддержать. Конечно, разница между этой Хюррем - неловкой, подростково глуповатой, наивной - и моей Сашей, без страха ворвавшейся в покои султана с просьбой посетить мою могилу и мечтающей о простом счастье, без всякой власти над миром, колоссальна. Но мне всё ещё сложно разделить все свои жизни сердцем. Хюррем рожает девочку. Первый её крик поначалу бьёт мне по вискам, но я держусь изо всех сил. Новорождённые совершенно не симпатичные. Бордово-красные, сморщенные, кривящиеся, словно от боли. Но Михримах очаровательна. Когда мне дают её на руки, чтобы я передала малышку Саше, мне не хочется отпускать. Я дожидаюсь момента, когда роженица проснётся, чтобы сказать ей кое-что, как мне кажется, очень важное. – Родился шехзаде? - спрашивает она у меня с усталой улыбкой, едва открыв глаза. – Нет, госпожа, - отвечаю я ей так же с улыбкой, вспоминая, как малышка дрыгала руками и ногами, словно пытаясь убежать из моих рук. – У вас родилась очаровательная девочка. Гюльнихаль, услышав, как легко я раскрыла Саше правду, нервно продолжает няньчиться с Мехмедом, отводя взгляд от постели госпожи. – Всё пропало, - на глазах бледнеет Хюррем. – Как же - не шехзаде? Я крепко стискиваю её ладонь в своём кулаке. – Госпожа, поверьте мне, повелитель будет любить маленькую султаншу даже больше, чем сыновей. Отцы всегда больше любят дочерей. Она станет его драгоценным сокровищем. Не думайте, что её рождение напрасно, и не смейте никогда говорить вслух о том, что жалеете, что она родилась. – Правда? - утомленная до предела тяжёлыми родами, Хюррем заплакала. – Он действительно полюбит её? – Больше жизни, - пообещала я. – И вы любите её всем сердцем. Когда валиде-султан приходит в покои, чтобы дать малышке имя, Саша уже не кривит лицо, как в оригинале, а с удовольствием берёт дочку на руки и с улыбкой богоматери смотрит на её лицо, подобное встрече солнца и луны. Довольная произведённым эффектом, я возвращаюсь в покои Махидевран и сообщаю о рождении девочки. Пока майская роза изо всех сил радуется провалу соперницы, а её соперница радуется своему счастью, я живу. – Выходит, Хюррем доверяет тебе? - интересуется внезапно Махидевран. – Она знает, что я никогда не причиню вред её детям, - отвечаю я одновременно на несколько последующих её вопросов. – Мою верность османской династии нельзя поставить под сомнение. В это время в комнату в сопровождении Гюльшах вернулся Мустафа. – Сезен! - кинулся он обнимать мои ноги. Махидевран с каким-то странным выражением лица наблюдала за нашим общением. – Мой братик родился? – У вас родилась очаровательная сестра, - улыбнулась я. – Валиде-султан дала ей имя Михримах. – Михримах, - попробовал на вкус имя сестры шехзаде. – Она красивая? – О, не сомневаюсь, шехзаде, в красоте ей равных в империи не найдётся. – О, - произнёс мальчик, словно зачарованный. – Хочу посмотреть на неё, мы пойдём? – Госпожа? - спросила я у майской розы, которая бессмысленным взглядом глядела в стену. Она встрепенулась. – Шехзаде хочется посмотреть на сестру. Может быть, вы пойдете с ним? Я не идиотка. Если женщина чувствует, что Мустафа начинает относиться ко мне лучше, чем к матери, я дам ей шанс восстановить свой статус в его глазах. Ей изначально не стоило скидывать сына на меня целиком и полностью. Я ведь не просто следовала за ним всюду, я говорила с ним, поддерживала. Неудивительно, что полгода спустя он начал льнуть ко мне по поводу и без. В отличие от Гюльшах, Мустафа ни разу не приказал мне. За это я его очень ценила. Когда султан вернулся из похода с победой, не прошло и двух дней, как меня позвал к себе Ибрагим. – Мне сказали, что ты служанкой шехзаде стала, Махидевран-султан тобой очень довольна, - сказал он только, присматриваясь ко мне чуть прищуренными глазами. Я согласно кивнула, дружелюбно улыбаясь одними губами. – Что ж, в таком случае... служи ему верой и правдой. И стоило ради этого вызывать? Впрочем, через несколько дней мы вновь встретились - у покоев падишаха. Мустафа пожелал увидеть царственного отца после занятий, и я сопроводила его, стараясь не думать о том, что за стеной сидит султан. – Поздравляю вас с назначением, Ибрагим-паша, машаллах, большая радость, - заметила я между прочим, пока мы с паргалы ожидали в коридоре. – Благодарю, - кивнул он. – Как шехзаде Мустафа? Как его обучение? – Слава Аллаху, у шехзаде есть успехи. За ваше отсутствие он много чему научился. У него невероятная тяга к знаниям. – Это естественно. Он ведь член династии османов, - кивнул Ибрагим. Он был очень грустным, и я знала причину. Единственное, что было для меня сложным - определиться с тем, помочь ли паргалы с ситуацией с замужеством Хатидже, или оставить всё как есть. С одной стороны, всё в любом случае закончится печально. Сказать по-правде, а эти двое друг другу не пара. Раб, помешанный на том, чтобы стать успешным и свободным, и госпожа, которая всю жизнь будет напоминать ему о том, что он раб? Нет. Конечно, в оригинале Хатидже говорит это единожды, на эмоциях, а после жалеет об этом. Но то, что сказано однажды, стереть из памяти нельзя. Ибрагим не будет долго счастлив с Хатидже. Так же, как и она с ним. Но они любят друг друга, это не изменить. – Скажите, паша, если бы я вдруг протянула вам руку помощи, как вы отреагировали бы? – В каком смысле? - удивился моей внезапной реплике великий визирь, оставшийся после назначения хранителем покоев. – Так уж вышло, что я знаю кое-что, что может быть вам весьма полезно. – И что же ты хочешь взамен? - прищурился Ибрагим. – Ничего, - пожала плечами я. – Ну, разве что, заслужить ваше доверие. Этот дворец - неспокойное место. Неплохо иметь в друзьях великого визиря, как считаете? – То есть, тобой движет расчёт? - недоверчиво спросил паргалы. Самое интересное в ситуации - то, что он даже не знал, что у меня за информация, а всё равно на слово верил, что она будет ему полезна. Видимо, ситуация с Викторией заставила его пересмотреть своё отношение ко мне. – Можно и так сказать. Я вам не враг, паша. Просто мне хочется, чтобы вы укрепили свои позиции и не забыли при этом, конечно, что я приложила к вашему успеху немного усилий. – Когда шехзаде покинет покои, приведешь его в мой кабинет, - скомандовал паша стоящему неподалёку стражнику, и кивнул мне, предлагая идти следом. Я коротко поведала Ибрагиму о том, что Мехмед челеби, жених Хатидже, болен чахоткой. Так же я заметила, чтобы мужчина зря не надеялся, что всё решится по щелчку пальцев, что учитель молод и крепок, и смена климата может значительно продлить его жизнь. – И что же, хочешь сказать, что повелитель не отменит свадьбу? Он чахоточный, хатун. Хатидже-султан - сокровище нашего падишаха. Он не станет отдавать её больному. – В таких вещах, паша, нельзя отрицать даже малейшей возможности, - хитро прищурилась я его наивным суждениям. – Мехмед челеби хорошая партия. Он молод, красив. Болен? Что же, несколько месяцев в раю Эдирне, и он перестанет кашлять кровью. – И что же нам делать? - уже слегка раздражённо спросил Ибрагим. Кажется, его злило моё спокойствие. – Убить учителя? – Тише, паша, не кричите такие слова так громко. Конечно, честным путём ничего мы сделать не сможем. Однако, - я заметила на его столе Божественную комедию. – Есть способы, которые никому не навредят, и при этом сделают нас победителями. Вы можете отправить к Мехмеду челеби доктора, - я провела по обложке книги пальцами. – Если вдруг окажется, что чахотка учителя заразна... Тогда повелитель, возможно, отменит свадьбу, и Хатидже-султан станет свободной. – К чему ты клонишь? - нахмурился от моих последних слов мужчина. – Мы говорим о спасении госпожи, на что ты намекаешь? Я покачала головой, с жалостью глядя на этого горе-конспиратора. – Паша, нет смысла разыгрывать оскорбленную невинность. Я знаю, что вы любите друг друга. Он растерян, понимаю я, глядя в его глаза. – Мехмед челеби уже вскоре станет совсем плох, - добавляю я. – Действовать нужно быстро. Я не смею просить вас быть искренним с повелителем... Вы считаете свою любовь запретной. Между тем, вам стоило давно уже поговорить с султаном. Вы его друг и соратник. Кому, как не падишаху знать, что вы непременно сделаете Хатидже-султан счастливой? Но даже если я не смею, всё же прошу. Когда повелитель отменит свадьбу, поговорите с ним. Откройте ему своё сердце, в любви нет греха, - покачав головой, я вспомнила отчего-то глаза искренне влюблённого Кемаля. – Вы добились доверия султана на том уровне, что стали великим визирем. Разве вас нельзя назвать человеком, достойным руки госпожи? Будьте честны с падишахом, не скрывайте от него правду. Он поймёт ваши чувства, ведь тоже влюблён сейчас. Не в меня, мысленно констатировала я. И почему-то стало немного легче.