Сирена

Утомленная непрекращающимися размышлениями Мустафы о том, когда же он наконец вырастет, я придумала раз в неделю отмечать его рост угольными черточками на входной двери покоев. Теперь мальчик не донимал меня вопросами "когда уже?", а просто ждал пятницы - мы решили, что будем делать это каждый раз после пятничной молитвы - и расстраивался, если за неделю не вытягивался хотя бы на миллиметр, по сравнению с прошлой отметкой. Его рост вызывал во мне смешанные чувства. Как вспомнить, в сериале Мустафу играли трое актёров - маленького, уже чуть подросшего и взрослого шехзаде, и все они, за исключением последнего, не менялись. А теперь он рос на моих глазах, формируясь так пропорционально и логично... Незаметно для себя, я начала привязываться к нему. Моё сердце тянуло от его слез, а душа уходила в пятки, стоило только кому-то сказать, что с шехзаде случилось неладное. – Взгляни, Сезен-хатун, платье хорошо? - Махидевран, в очередной раз вызванная повелителем в ночь четверга, прихорашивалась изо всех сил. Несмотря на то, что тот по-прежнему не прикасался к ней, а только проводил время, майская роза не упускала шанс пустить пыли в глаза Хюррем, которая находилась на грани истерики из-за местных традиций в виде супружеского долга в каждый четвёртый день недели. – Вы чудесно выглядите, - почти не глядя ответила я. – А как по-вашему, шехзаде? Разве ваша мать не прекрасна? – Моя мама - самая красивая на свете, - серьёзно кивнул Мустафа. Майская роза расцвела в улыбке. Поцеловав сына в лоб, она умчалась на крыльях любви к султану. – Итак, шехзаде, вскоре вам нужно ложиться спать. Хотите ещё чем-то заняться перед сном? – М, - покачал головой Мустафа и поднялся с дивана, направившись к своей постели. – Хотя, - он вдруг остановился и обернулся ко мне. На лице его застыла нерешительность. – Недавно я слышал, как та хатун... Хюррем-султан пела брату Мехмеду колыбельную. Мама никогда мне не пела. Я, - он весь подобрался. – Я уже слишком взрослый для колыбельных, могу уснуть и без них, - тут его плечи бессильно опустились, и он забрался на кровать. – Но я бы хотел услышать. Ты умеешь, Сезен-хатун? - последнее предложение прозвучало совсем тихо, я едва услышала. Подойдя ближе, я начала переодевать своего маленького господина в ночную одежду. – Я могу вам спеть колыбельную, шехзаде, раз вам так хочется. Вы, конечно, уже взрослый, бесспорно. Но слушать песни можно в любом возрасте. – Правда? - с надеждой заглянул мне в глаза Мустафа. Застегнув последние пуговички его рубашки и дождавшись, пока он уляжется под одеяло, я села на пол рядом и спросила: – Мне спеть любую песню, или именно ту, что пела Хюррем-султан шехзаде Мехмеду? – Любую, - выглядывая из-под одеяла одними глазами, шепнул Мустафа. – Хм, - задумалась я. Какая из известных мне песен похожа на колыбельную? Обернусь я белой кошкой, да залезу в колыбель Я к тебе, мой милый крошка, буду я твой менестрель. Буду я сидеть в твоей колыбели, да петь колыбельныя, Чтобы колокольчики звенели, цвели цветы хмельныя. Позади раздались шаги, и я, не прерывая пения, повернулась к двери. Гюльшах смотрела на меня так, словно я какое-то неведомое ей чудище. Заметив, что женщина хочет мне что-то сказать, я прервала её, кивнув в сторону слушающего меня с закрытыми глазами шехзаде. Служанка жестом показала, что будет ждать снаружи. Обернусь я белой птицей, да в окошко улечу, Чтобы в ясно небо взвиться к солнца яркому лучу. Будут с неба литься звонкие трели, трели всё весенния, Чтобы колокольчики звенели, цвели цветы хмельныя. Что ей понадобилось? Гюльшах была из тех людей, которые во имя своей госпожи и в огонь, и в воду. Идейная, одним словом, а не верная. С другой стороны, и ума ей не хватало - вечно всё делала не так, как нужно. Она не доверяла мне, и всё свободное время следила за тем, чтобы я ничего не натворила. Докладывала Махидевран о каждом моём шаге и постоянно настраивала майскую розу против меня, убеждая в том, что я шпионка Хюррем и хочу навредить шехзаде. К счастью, госпожа ей не верила - прекрасно знала Гюльшах и её завистливую натуру. Несмотря на то, что пейк была она, я получала больше жалования. Но если бы дело было только в золоте... Махидевран прислушивалась к моим словам. Я, в отличие от Гюльшах, давала ей добрые советы о том, как вернуть себе расположение падишаха. Мне казалось, если она всё же получит его любовь, то сердце её успокоится, и она перестанет желать своей главной сопернице смерти. Обернусь я человеком, да вернусь к себе домой, Я возьму тебя на ручки, мой хороший, мой родной. Обернусь я белой кошкой, да залезу в колыбель Я к тебе, мой милый крошка, буду я твой менестрель. Буду я сидеть в твоей колыбели, да петь колыбельныя, Чтобы колокольчики звенели, цвели цветы хмельныя, Буду я сидеть в твоей колыбели, да петь колыбельныя, Чтобы колокольчики звенели, цвели цветы хмельныя. – Теперь вы заснете? - улыбнулась я приоткрывшему один глаз Мустафе. – Спасибо, Сезен-хатун, - кивнул мальчик, отвернувшись к стене и подтянув на себя одеяло. Я вышла в основные покои, где меня ждала Гюльшах. – Что случилось? - спросила первым делом, смачивая горло водой. Её недовольство сменилось ехидной улыбкой. – Хатидже-султан пожелала тебя видеть. Как ни посмотри, а ты нарасхват, хатун. Общаешься со всеми госпожами. Ищешь, где место теплее? А говоришь - верность династии... – Напрасные слова, Гюльшах-хатун, - отрезала я. – Я не намерена объяснять тебе простейшие вещи, раз ты сама не можешь до них додуматься. Пригляди за шехзаде, пока я буду у Хатидже-султан, это ненадолго. – Как прикажете, - язвительно ответила она, издевательски поклонившись. – Расчётливая дрянь, - расслышала я её шипение за закрытой дверью, покинув комнату. И дня не прошло с момента отъезда Ибрагима-паши в Паргу, как меня вызвала Хатидже-султан. Вероятно, письмо, попавшее в руки к госпоже, значительно отличается содержанием от оригинального. По крайней мере, там точно указано моё имя. – Хатидже-султан, Гюльфем-хатун, - поклонилась я. – Вы звали меня? – Верно, Сезен. Ты же так девушка, что спасла шехзаде из огня, верно? - кивнув, я застыла в ожидании. – Дело в том, Сезен-хатун, что Ибрагим-паша перед отъездом передал мне это письмо. Он сказал, ты помогла с расторжением моей помолвки. Благодарю. Но так же он написал... Что единственным способом для нас быть вместе является моя личная просьба повелителю. Да, я так думала. Но говорила Ибрагиму совсем другое. Вот же... трусло. Вероятно, раздражение на моём лице обозначилось слишком чётко. – Что-то не так? - поинтересовались госпожи. Я покачала головой. Подышав немного и сбросив напряжение, заговорила. – Госпожа, на данный момент вы находитесь в свободном статусе, жениха у вас нет, и подходящей партии валиде-султан подыскать пока не успела. Но никто из нас не сомневается, что скоро подыщет. Поэтому действовать следует сейчас, пока этого не произошло. Своё предложение я уже озвучила Ибрагиму-паше. Вы должны просто рассказать о своих чувствах повелителю, он никогда не разлучит влюблённых. Вы - его сокровище, Хатидже-султан, Ибрагим-паша - его лучший друг. Разве вы не составляете в его глазах идеальную пару? Но раз я здесь, и паша упомянул меня в письме к вам... Вероятно, вам нужен другой путь, не так ли? Султанша прикрыла глаза со страдальческим выражением на лице. – Я не смогу рассказать повелителю. Это такой позор... – В таком случае, Хатидже-султан, почему бы вам не прийти к повелителю и не предложить ему связать вас с пашой брачными узами для укрепления его положения в совете? Скажите, что очень переживаете за дела государства, готовы пожертвовать собой ради благополучия империи. Если он вдруг скажет вам, - а он скажет, подумалось мне. – Что не желает такой жертвы, скажите, что не сомневаетесь в том, что Ибрагим сможет сделать вас счастливой. Скажите ему, что он кажется вам достойным супругом, и о большем вы всё равно не мечтаете. Не говорите о любви, раз так её стыдитесь. Кажется, Хатидже удалось увидеть в моих словах рациональное зерно. – Мне придётся лгать, - продолжала она искать минусы в моём почти идеальном плане. Я едва зубами не заскрипела. Ох уж эти стыдливые дамы. – Не знаю, смогу ли я перед повелителем... – Госпожа, вы планируете молчать всю жизнь? - вступила в разговор Гюльфем-хатун. – Если не сейчас, то никогда. – Рискните, госпожа. За одно лишь предложение падишах вас не осудит. Попытаться стоит. – Что ж, - выдавила она со слезами на глазах. – Вы правы. Покинув покои госпожи, я сцепила зубы. Письмо Ибрагим, согласно оригиналу, оставил не только Хатидже, но и повелителю. Я не стала говорить об этом госпоже, побоявшись, что та всё испортит очередной попыткой самоубийства из-за безнадёжности ситуации. Но если султанша отправится к падишаху, и её слова будут противоречить словам в письме паши, ничего хорошего ждать не стоит. Но выход есть. Письмо можно выкрасть. Вопрос - как? Я задумалась. Ночь четверга. В султанских покоях сейчас Махидевран. Шехзаде спит. Что же такое придумать, чтобы стащить письмо... Я остановилась посреди коридора, внезапно осененная мыслью. Существует только один предлог, под которым можно вытащить повелителя из его покоев в ночь четверга. Хюррем. А что может поднять переполох такого масштаба, чтобы шум точно дошёл до ушей султана, не оставшись за закрытыми дверями? Смерть. Эти два слова намертво сцепились в моём сознании воедино. Хюррем и смерть. Я знала, что делать.