Сирена

Иногда наступали дни, когда мне приходилось по несколько раз повторять свои же три правила. Мир нереален. Смерть не избавление. Плакать нельзя. Я зацикливала их и бормотала, словно мантру, но с каждым годом мне было всё труднее воспринимать окружающих, как безвольных сюжетных кукол. И сегодня я чуть не заплакала во время молитвы. Джанин здесь, в Эдирне, была моей самой близкой помощницей, и её неожиданная смерть ударила мне поддых. Ей не было и восемнадцати, она умерла, упав с лестницы и сломав себе шею. – Ну же, Сезен, - уговаривала меня Махидевран. – Нельзя, это грех. Оплакивание умерших здесь и вправду грех. Но я ведь так и не заплакала - только глаза чуть увлажнились, ни одной слезы по щекам так и не скатилось. То, что майская роза будто почувствовала, насколько мне больно, сделало мне ещё больнее. Когда молитва была окончена, а мы вместе с Махидевран вернулись в её покои, она сказала: – Сезен, пойди успокойся. После найди Мустафу, завтра мы возвращаемся в столицу, а он снова уехал в лес... К счастью, тебе удалось уговорить его брать с собой охрану, а не сбегать одному, но я всё равно переживаю. В последние дни он сам не свой. Ещё бы - Джанин стала его первой любовью, я видела это в глазах Мустафы. Её внезапная кончина потрясла шехзаде, он словно впервые в жизни увидел смерть, почувствовал её холодные руки на своих плечах. Вот и носится по лесу который день, пытаясь выветрить мысли из головы. Ах, если бы я тоже могла сделать нечто подобное... Выйти в лес и кричать, кричать, пока горло не дёрнет спазмом, а в груди снова не расцветёт пустота. – Думаю, шехзаде взволнован возвращением во дворец, госпожа, - тихо ответила я. – Я пойду, умоюсь и отправлю кого-нибудь за ним. Отдыхайте, Махидевран-султан, нам предстоит тяжёлая дорога. Добравшись до своей комнаты, я плеснула воды из кувшина в миску и быстро умылась, пытаясь стереть с лица печать скорби. Джанин никогда не появлялась в сериале, и потому, на фоне Махидевран и даже Мустафы она казалась более живой и естественной. Она была очень ласковой, тактильной - при любом удобном случае жалась ко мне в поисках тепла. Всё повторяла, что я очень похожа на её старшую сестру, с которой их разлучили много лет назад. Я даже спросила госпожу, можем ли мы забрать Джанин с собой в Топкапы... Джанин, получившая разрешение, не дожила до отъезда несколько дней. Судьба жестока. – Сезен-хатун, - раздался за спиной голос Мустафы одновременно с тихим стуком костяшек по двери. Я обернулась, пытаясь не меняться в лице, но тут же оказалась в его объятиях. Холодный, только зашедший с улицы, он не то пытался согреться об меня, не то согреть меня. – Твоя боль отдаётся в моей груди десятикратно, неправильно говорить об этом, но прошу, не страдай так. Я не могу наблюдать за тобой, когда тебе так плохо. Мне хочется избавить тебя от боли, но я понимаю, что это невозможно. Я беспомощен. – Шехзаде... - я потеряла дар речи. Ему сейчас было больно не меньше моего, однако, он нашёл в себе силы меня поддержать. Я всегда говорила Мустафе, что для полного понимания чужой боли прежде нужно испытать то же. И хотя он действительно испытывал сейчас то же, что и я, не сказал фразы: "Я понимаю твою боль". Он сказал так, словно не просто слушал меня, но и раздумывал на эту тему, и нашёл свой собственный путь. Он сказал всё правильно. И его слова нашли отклик в моём сердце. Несмотря на любознательность, шехзаде сложно было назвать внушаемым человеком. У него был свой стержень, и на всё имелось своё собственное мнение. Это значительным образом отличало его от безвольной матери, которая всю жизнь жила чужим умом, а когда начинала что-то делать по-своему, непременно всё портила. Мы простояли так, обнимаясь, несколько минут, прежде чем я отстранилась. – Шехзаде, навестите Махидевран-султан, она волнуется за вас. Завтра мы возвращаемся в Топкапы. Грядёт церемония вручения меча. – Верно. Он сделал несколько шагов по комнате, бросил взгляд на лежащий на столе раскрытый дневник. – Уже завтра я буду вынужден скрыть свою боль ото всех, сделать вид, что у меня всё в порядке. Мне придётся улыбаться и молчать. – Вы всегда можете прийти ко мне, шехзаде. Рядом со мной вам нет нужды притворяться и прятаться. – Я знаю, Сезен. И это очень болезненное знание. Порой я допускаю ужасные мысли по отношению к тебе. – О чем же вы думаете? - я была настолько подавлена и удивлена, что не было времени на раздумья, и вопрос сам вырвался из уст. – Какие мысли вас одолевают? – Иногда мне кажется, что лучше бы тебя не было, - он устремил взгляд в окно. Я почувствовала, как тонкая игла страха вонзилась в моё сердце и начала расширяться там, проворачиваясь и впиваясь всё глубже. – Когда я думаю о том, что тебя вдруг не станет, что мне не с кем будет поделиться, что чувства не найдут выхода, мне начинает казаться, что я тут же умру. Поэтому, Сезен, ты должна пообещать мне, что никогда не покинешь меня, - Мустафа развернулся, подошёл вплотную, положил руки мне на плечи и посмотрел прямо в глаза. – Не оставишь меня одного, наедине с самим собой. – Я обещаю, - язык как отнялся, я едва им шевелила. – До тех пор, пока не появится в вашей жизни человек, с которым вы будете делиться всем, я буду рядом. "До тех пор, пока не перестану быть нужна", - добавила я мысленно, прикрывая глаза. А до тех пор, я буду ограждать тебя от всех бед, подобно матери.

***

Несмотря на мою приближённость к шехзаде, взглянуть на церемонию вручения меча мне не удалось. Но я всё же провела это время с пользой. Как и в каноне, валиде-султан уже навела смуту в гареме. С отъездом повелителя и Мустафы в поход, девушки отправятся жечь Хюррем - точка кипения уже почти достигнута. И единственное, что меня во всей этой ситуации пугает, так это то, что женщина, без зазрения совести направившая факел на госпожу, в будущем будет находиться рядом с шехзаде в качестве фаворитки, и загубит столько его возлюбленных, что по пальцам не пересчитать. Да, Фатьма была назойливой мухой, от которой невероятно сильно хотелось избавиться. И сделать это следует срочно, пока она не приблизилась к Махидевран. Конечно, будет трудно - девушка находится под защитой Айше-султан, однако существуют преступления, которые невозможно простить никому. И моя задача... Будем честны, чтобы победить, следует не сидеть на берегу реки, ожидая, когда мимо проплывет труп врага, а пойти и самому скинуть его в реку. Причина проигрышей Ибрагима и османской династии в борьбе против Хюррем заключалась в том, что они всегда старались действовать честно, искали причины для изгнания, казни. А Хюррем этого не делала - она сама создавала ситуацию, которая могла бы стать концом для её врагов. Если ради победы нужно пойти на подлость, я это сделаю. В конце концов, вряд ли кому-то станет хуже, если Фатьма исчезнет, она не такой уж значимый персонаж. Ещё есть Нора. Но тут придётся говорить уже с Хюррем. Надеюсь, за три года она не забыла меня. Кстати, о Хюррем. – Гюльнихаль-хатун! - я нашла Марию в общем зале, когда султанши ушли наблюдать за церемонией вручения меча. – Сезен-хатун, - кивнула мне она с полуулыбкой. – Рада видеть, что ты в добром здравии. Как ты? – Молюсь о твоём здоровье, - хмыкнула я. – Как шехзаде и Михримах-султан? – Машаллах, всё хорошо. Как шехзаде Мустафа? Девушки, что видели его сегодня утром, до сих пор шепчутся. Говорят, он красив и силён, словно лев. Не знаю, как им удалось понять по одному взгляду, что он силён, но красоту его отрицать было невозможно. – Машаллах, с шехзаде тоже всё хорошо. Думаю, он становится похож на повелителя. Все шехзаде, стоит им подрасти, станут такими же красивыми и сильными, иншаллах. – Аминь, - кивнула она. Кто бы мог подумать... Оригинальной Гюльнихаль не посчастливилось быть рядом с Хюррем и детьми в это время. Сказать по правде, и я сама впервые за пять попыток доживаю до этого момента - двенадцать лет прошло с начала сюжета. Значит ли это, что я всё делаю правильно? – У тебя ко мне какое-то дело, Сезен-хатун? Весьма проницательно с её стороны. Я не выдавала своего интереса ни словом, ни делом, однако, девушка взирала на меня испытующе. Я аккуратно взяла Гюльнихаль под руку и отвела в сторону, чтобы наши перешептывания не услышали. – Стоило мне приехать, я сразу поняла, что в гареме что-то неладно. Девушки разбились на два лагеря и даже стараются не смотреть в стороны друг друга. Одни роскошно одеты, а другие будто бы в воду опущены. – Ах, - Мария ухмыльнулась. – Не так давно валиде-султан решила поднять девушкам годовое жалование. Правда, все слуги Хюррем оказались не у дел. Госпожа пошла к валиде разобраться, и в итоге жалование урезали всем. Девушки, изначально настроенные против Хюррем-султан, взъелись ещё сильнее. Будто бы не хватило ума понять, кто дёргает за ниточки... Я думаю, в гареме есть девушка, постоянно подливающая масло в огонь. Всё вокруг того и гляди вспыхнет, - она зябко поежилась. – Посмотри на них, - кивнула в сторону двух лагерей служанка. – Кучка гиен. – Передай Хюррем-султан, когда та вернётся, что я хочу поговорить с ней, - задумчиво выдала я, внимательно осматривая девушек. – Есть идея, как повернуть ситуацию в её пользу. Конечно, будучи сторонницей Мустафы, глупо было защищать Хюррем. В конце концов, разве так она не обретёт большее могущество? С другой стороны, как однажды сказала сама рыжеволосая славянка, все случившиеся с ней беды делали её только сильнее. У Мустафы сейчас только один враг - к сожалению, это его собственная мать, что своим поведением сделает из сына врага хасеки султана. – Сезен-хатун, - у меня от голоса Гюльшах скоро начнётся аллергический зуд. Я поморщилась, перед тем как обернуться на её голос. Приближался момент, когда эта женщина станет ункяр-калфой. – Слушаю, Гюльшах, - улыбнулась я ей так широко, что уголки губ затрещали. Гюльнихаль поспешила, фыркнув, уйти. – О чём это ты болтала с этой хатун? - строго вопросила служанка Махидевран. – Разведывала обстановку в гареме, узнала о самочувствии шехзаде и Михримах-султан, - наши с Гюльнихаль должности, по сути, были идентичны, поэтому ничего странного в нашем общении не было. Для других, но только не для Гюльшах. – Перестань вынюхивать тут всё, Сезен-хатун, и морочить мне голову. Я знаю, что ты шпионка Хюррем, - зашипела она. – Клянусь Аллахом, я выведу тебя однажды на чистую воду. Пригрозив мне, она поспешила куда-то по своим делам. Я усмехнулась. Нет ничего смешнее голословных обвинений, которые действительно не имеют места быть на самом деле. Особенно, из уст Гюльшах. – Гюльшах-хатун, - поклонилась я ей вслед. Вместе с Фатьмой, было бы неплохо и её куда-нибудь отослать. Исключительно по субъективным причинам.