Taste it. (Не хочешь попробовать?).

*** Билли сидит в машине, рукой всё ещё держит руль, хоть движок заглушил, и постукивает по кожаной оплётке пальцами, пока смотрит на окружённый деревьями большой дом на противоположной стороне улицы, где он припарковался — здоровенный такой, махина долбаная по сравнению с домом Билли… да по сравнению со всеми домами в Хоукинсе — сразу видно, что живут богатеи. Не то, чтобы это Билли особо парило, но в расчёт он это берёт. Впрочем, бабки — последнее, что привлекало бы его в Харрингтоне. А что привлекает… Билли шумно выдыхает, смотрит в зеркало, встречает свой же взгляд. Смотрит не отрываясь, пристально, будто так получит свой ответ, что происходит и какого ляда он вообще во всё это ввязался, а потом резко вскидывает голову, тряхнув отросшими к лету ниже плеч кудрями, и вызывающе выставляет вперёд подбородок — решение принято, так что надо просто пойти и сделать. Губы сами растягиваются в самоуверенной улыбке, Билли подмигивает собственному отражению, а потом выбирается из машины. Перед этим, правда, кое-что из неё прихватывает. Ещё не стемнело, но на дороге никого и Билли не оглядывается по сторонам, когда пересекает её, подходит всё ближе к красной двери, поднимается по двум сиротливым ступенькам, жмёт кнопку звонка. Ему кажется, что он ждёт слишком долго, когда с той стороны слышит возню, щелчок замка, двери широко распахиваются, причём обе створки… На пороге возникает Харрингтон собственной персоной — слегка взлохмаченный, какой-то суетливый. Улыбающийся. Улыбка немного меркнет, когда он ползёт по Билли взглядом — его вытравленным светлым джинсам в обтяг и белой майке под горло с такой широкой проймой, что открывает часть грудных мышц и вид на загорелые бока до самых рёбер — но ему эта перемена в Харрингтоне очень нравится. От неё веет восхищением, вспыхнувшим томким желанием, хаотично порхающей в клетке рёбер стаей… Впрочем, это всё и о Билли тоже. — Привет, — говорит он ниже, чем обычно — всё потому, что при виде Харрингтона большинство его ориентиров начинают сбои́ть. — Привет, — отвечает тот. И снова расцветает слегка наивной улыбкой. Они стоят друг напротив друга, замерли на пороге в странном молчании, немного неловком и, если честно, Билли не вполне понимает, чего делать. В смысле, приди он к девчонке, тут же приласкал бы её, обезоружил поцелуем, облапал — они от него такого всегда ждут, тают — а с Харрингтоном-то что делать? Не с поцелуями же к нему лезть, это уж ясно, но и обозначить как-то свой интерес тоже вроде бы надо… Сука, как тяжко-то! В итоге Билли просто первым нарушает молчание: — Эт тебе. Он протягивает Стиву бутыль коллекционного виски, но выходит это у него совсем по-пацански, ни капли не мило. — О, спасибо большое! — реагирует Харрингтон очень вежливо, принимая подарок. Отступает в сторону и гостеприимно приглашает: — Заходи. Билли делает шаг вперёд, переступает с улицы в прихожую и тут же утопает подошвой высоких белых Converse в пушистом ковре с какими-то то ли журавлями, то ли цаплями — японскими мотивами короче. Смотрит себе под ноги, вторую ставит уже с большей осторожностью и на миг сомневается что ему делать — снять обувь что ли? — но Стив, который уже закрыл дверь и направился куда-то вглубь дома, предупреждает эту его попытку. — Можешь не разуваться, — кидает он себе за спину. Билли строит мину «ну ладно», сходит с ковра на деревянный пол винного цвета и идёт за Стивом, попутно оглядываясь и оценивая обстановку. Что ж, замок у Харрингтона и впрямь, что надо — бабок в него вложено дай боже. Мебель, отделка, аксессуары, техника — всё лучшего качества и по высшему разряду. Тут ни на что не поскупились, начиная от освещения (торшер возле кожаного кресла выглядит какой-то инопланетной хернёй, небось дизайнерский) и заканчивая навороченнным телеком и стереосистемой, установленными в большой гостиной со стеклянной стеной и такими же раздвижными дверями, ведущими во внутренний двор. Билли ловит в ней собственное отражение — в своей майке он выглядит среди всей этой рафинированной роскоши будто только что из качалки, нарушителем спокойствия. Что, кстати, нимало его не смущает. Зато Харрингтон вписывается на все сто в своих синих шортах-бермудах, такого же оттенка матерчатых теннисных кедах на босу ногу и белой футболке поло — не хватает только свитера, накинутого на плечи и завязанного на груди, чтоб создать образ прилежного оксфордского мальчика, последователя идей «разделяй и властвуй», будущего короля мира. Ну, не мира, но по крайней мере этого сраного городишки точно. А синий, кстати, ему идёт. — Давай сразу во двор, — кивает Стив на распахнутые двери и сам в них проходит. Оборачивается на Билли, говорит на ходу: — Я мясо и овощи на гриле делаю… — и тут же тушуется: — Чёрт, я не предупредил тебя. Ты ел уже? Та-а-ак, у них, значит, всё по классике — ужин, трёп, а потом в койку. В общем-то, Билли со всем согласен. — Да не, не ел, — бросает он непринуждённо, умалчивая о том, что есть попросту не мог — желудок весь день от мыслей о предстоящем сводило. — Тогда супер! — сияет Харрингтон. — Я подумал, что… нормально будет сделать что-то такое… Чёрт, он такой очаровательно-сладкий в этом своём полуобороте — невесомая улыбка, точёный профиль, завитки волос на линии скул и шеи, тёмными полукольцами очертившие россыпь родинок — американская Мона Лиза {?}[отсылка к картине Вермеера «Девушка с жемчужной серёжкой», которую называют голландской Моной Лизой]в этой своей какой-то запредельной по ощущениям невинности. Вермеер бы обзавидовался и перевернулся в гробу, а Билли может вот так запросто любоваться. Только хрен же он это покажет. — Воу, ты приготовил ужин, Харрингтон? — давит он похабную лыбу. — Романтический, надеюсь? Тот фыркает, прежде чем отвернуться: — Не будь столь самодовольным, а то передумаю тебя кормить. — Хрен там, — режет Билли, шумно вдыхает запах жарящейся еды и без обиняков заявляет: — Давай сюда своё мясо. — Придержи коней, ковбой. Его ещё нужно до ума довести, — бросает Стив, подходя к грилю и осматривая разложенные на решётке куски. Рядом стоит стол со стульями, на нём какая-то посуда, пару приборов — всё обыденно, для рядового ужина — по ходу, здесь они и устроятся (в принципе, Билли только за — жара последние дни стоит такая, что в доме только под кондеем и сидеть). Всё ещё смотря на стол, по-кошачьи любопытствующе пододвинув к краю тарелку и одну из вилок, Билли выдаёт (не может не подначить): — Очень мило. А где же свечи? Харрингтон невозмутим, когда берёт металлические щипцы, приподнимает ими мясо: — Там же, где букет. Смотри-ка — один-один. Билли такое любит. — Ауч, — притворно винится он, прикладывая ладонь к груди. — Прости, принцесса, из трепета души у меня для тебя лишь вискарь. — Кстати, ты будешь его? Билли смотрит на покрытые золотистой корочкой стейки, задумчиво кривится и решает: — Не, давай пиво. — Сейчас принесу, — кивает Стив и протягивает руку в сторону Билли: — Передай, пожалуйста. Билли сначала не понимает о чём он, а потом до него доходит и он отдаёт Харрингтону одну из плоских тарелок — тот начинает складывать на неё уже готовые овощи с припаленной в некоторых местах кожицей, от которых пахнет совершенно восхитительно. Сложив их все, Стив направляется в сторону дома и скрывается в его глубине, оставляя Билли одного, но не успевает тот оглядеться или заскучать, как лохматая голова выглядывает из-за поворота кухни, зычно спрашивая: — Кстати, ты как насчёт морепродуктов? — Чего? — Аллергии нет? Нравятся вообще? Билли озадаченно пялится — вопрос кажется ему странным. И снобским вообще-то. — Нет. Да мне без разницы как-то, — последовательно отвечает он. — А, — изрекает Харрингтон и снова сваливает. Билли всё ещё озадачен, но лоб расслабляет, стирая это выражение, затем глубоко вдыхает и только теперь оглядывается, рассматривая двор. Да уж, это тебе не жильё работяг — везде плитка, искусственный камень, выложенные витиевато дорожки, какие-то пристройки, в ряд поставленные лежаки — и, само собой, огромный бассейн в виде чего-то изгибающегося и ультрамодного, выходящий на стену леса, в зелени которого запуталось и постепенно сваливается к линии горизонта оранжевое солнце. Красиво, кстати. Шаги позади выдают возвращение хозяина дома. — Держи. Такое пойдёт? — протягивает он Билли холодную бутылку. — Да. Спасибо, — решает тот быть вежливым. На стол ставится большая миска салата, из которого торчит деревянная ложка с тонкой длинной ручкой. — Я почему про морепродукты спросил — у меня соус есть необычный, устричный, — Стив берёт щипцы и отвлекается на мясо. — Его мама из Нью-Йорка привезла, в одном итальянском ресторане о нём узнала. Потом в специальном магазине купила. Один за одним стейки укладываются на широкое блюдо. — Выпендриться хочешь? — приподнимает брови Билли, наблюдая за этим процессом. — А то как же. — Валяй. Когда гриль пустеет, а всё его содержимое кочует на стол, они садятся за него. Билли пристраивается на одном из стульев, беззастенчиво притягивает к себе мясо и выбирает два здоровенных куска, пока Стив мешает с заправкой салат и раскладывает его по тарелкам, полив соусом ещё и мясо. На вид тот густой, тёмный, почти чёрный, но Билли это не останавливает и с жадностью (похоже, желудок таки попустило) он приступает к еде, насыщая чувство резко вспыхнувшего голода. — Хренасе, круто! — не может он сдержаться от похвалы. Харрингтон выглядит чутка смущённым, но больше довольным. — Ты классно готовишь, — Билли умеет льстить, но вот сейчас это как есть правда. — Ну да, — Стив опускает взгляд на свою тарелку, поддевает вилкой кусочек спаржи. — Так, умею немного. — Да ладно тебе, отлично. — Спасибо. — Это выдаёт в тебе привереду, знаешь? А ещё одиночку, но Билли этого не говорит. И так ясно, что Харрингтон давно привык сам о себе заботиться — впрочем, тут он Билли равен целиком и полностью, несмотря на разницу доходов и положения их семей. Билли тут сделал кое-что, развёл Томми на личную беседу и выведал некоторые интересные подробности из жизни Короля Стива. И оказалось, что интуиция Билли не подвела, что он был прав — не так уж всё радужно в кажущемся райском со стороны королевстве. — Сам такой, — отшучивается Стив. — Ага, мне подавай лучшее, — мажет по нему Билли взглядом, прежде чем ткнуть вилкой в горсть овощей. — Я про салат. — Я так и понял, — коротко дёргается уголок губ. Билли первым расправляется со своей порцией, берёт перерыв и лениво откидывается на спинку стула, слегка щурясь от густо-оранжевого марева заката и наблюдая за Харрингтоном. Тот ест гораздо медленней, никуда не торопится, спрашивает Билли о разном и в итоге они начинают просто болтать — о грядущих экзаменах, последней игре, о всякой всячине — и это выглядит, как вполне нормальный вечер двух парней. Ничего необычного, просто двое друганов встретились — подначки, шуточки, совместная готовка жратвы — самые что ни на есть мужицкие дела. Ничего, что выдавало бы истинную причину их встречи. Никаких намёков на то, за что местные добропорядочные горожане однозначно предали бы их анафеме, а после сожгли на городской площади, потрясая вилами и факелами — Билли очень хорошо знает, как быстро бесхребетные обыватели способны превращаться в кровожадных монстров, а такие вот городки в копии печально известного Салема. Боится ли он? — Да, потому что не дурак. Остановит ли это его? — Однозначно нет. Билли берёт своё пиво — его осталось на дне — допивает одним махом и ставит обратно на стол, пока рассеянно оглядывает двор. Начало темнеть, сумерки накрыли город, и хоть свет от завалившегося за горизонт солнца ещё не совсем потух, его явно недостаточно — уже за бассейном сгущались тени, а граница с лесом постепенно стиралась, растворяясь в подступающей темноте. — Так твои сегодня уехали? — разбавляет тишину Билли, удобно развалившись с раздвинутыми ногами на стуле. — Да, утром. — Надолго? Билли отлично помнит, что на неделю, но решает сделать вид, что нет. — Обещали вернуться к следующим выходным, — Стив внимательно смотрит на свою тарелку, когда говорит это. — Вольная птица, да? Вилка на миг замирает в тонких пальцах, а потом аккуратно укладывается на краю тарелки. — Типа того. — Стив расслабленно кладёт кисть рядом и поднимает на Билли взгляд. — Дом в полном моём распоряжении. Да что б тебя… Вот они и ступили на запретную территорию. У Билли от этого взгляда по хребту гонит волну мурашек, колени начинают разъезжаться и мгновенно теплеет где-то на юге — а ещё от того, как много всего он может себе представить, беря в расчёт последнюю фразу. Да уж, воображение у него — та ещё похотливая скотина. — Делай что хочешь, да? — говорит он Харрингтону чуть тише, приподнимая и мягко ставя обратно мыс своих Converse. — Именно. Могу делать, что хочу. Вот же гадство. Это ж просто позор какой-то — они ещё не прикоснулись друг к другу, а он уже плывёт… — Ну что, повторим? Билли слышит это как сквозь вату, смаргивает наваждение и пялится на Стива, будучи всё ещё в вареве своих мыслей. — Я про пиво, — кивает тот на пустую бутылку. — А… Можно. Стив отодвигает стул, собирается подняться, чтоб вернуться обратно в дом несмотря на то, что своё на тарелке ещё не доел, но Билли останавливает его: — Да не парься. Он уже встал и идёт к распахнутым в гостиную дверям: — Сам возьму. — В холодильнике, — летит ему в спину. — Ок. Билли заходит внутрь, пересекает гостиную, идёт на кухню. Тут так же, как и в остальном доме — всё сверкает хромом, новьём фасадов, глянцем качественного пластика и последней бытовой техникой. Прямо-таки мечта хозяйки — вот только совершенно очевидно, что женщина здесь не бывает. Оно чувствуется по всему: слишком лаконично, скупо, функционально, никаких милых мелочей. Никакого тепла, которое приносит в дом только заботливая женская рука. Только тишина и одиночество. Вот, значит, как живёт Король… Билли сбрасывает тяжесть этого ощущения, открывает холодильник — тот полон. Кажется, Харрингтон к его приходу подготовился основательно, набрал всякой всячины… Божечки, тут даже трюфели есть! Клубника, сливки… Неплохо так. Главное, чтоб не как в «9 ½ недель» — кормить друг друга или там слизывать откуда придётся всё это Билли не будет, просто сожрёт и дело с концом. Хотя если завязать Харрингтону глаза, раздеть и оставить в этой трепетной беспомощности… Блядь, о чём он думает? Слишком долгое воздержание явно отрицательно сказывается на уровне его критического мышления. Билли забирает две бутылки пива — для Стива тоже — последним взглядом окидывает кухню и замечает выставленную прямо на пол поближе ко входу кофеварку. Это не его дело, но… странно, чего она там делает? На полу-то. Не место для таких вещей. Может, забрать кто-то должен? Или Стиви-бой загнать её кому-то хочет?.. Блин, а с какого вообще ляда это его ебёт?.. В своих размышлениях Билли зависает, приклеившись к ней взглядом, а отмирает только тогда, когда объявляется Харрингтон с пустыми тарелками в руках. — Решил убрать, чтоб не мешало, — объясняет он, сгружая их в раковину. Замечает, куда смотрит Билли и поясняет: — Она сломалась. Так что никакого кофе уже две недели. — Как сломалась? Вопрос повергает Стива в хмурое недоумение: — Как?.. Ну… не знаю. Не работает просто. Билли думает пару секунд, понятия не имеет, почему принимает такое решение, но потом ставит пиво на столешницу и забирает с пола предмет забот Харрингтона. Устанавливает кофеварку ближе к розетке, вставляет в неё вилку, щёлкает тумблером и кнопками. Деловито спрашивает: — У тебя отвёртка есть? Стив пялится на него, как на новые ворота, завис в том же недоумении, и всё ж выдаёт: — Не знаю. Наверное. Надо в гараже в инструментах посмотреть. — Посмотри, — оправляет его Билли. — И изоленту захвати. — О-кей, — немного заторможенно произносит Харрингтон, разворачиваясь на выход, и перед ним ещё раз оборачивается на Билли. Возвращается он совсем не скоро — Билли уже успел ножом вскрыть корпус и залезть внутрь. Пробежаться по механике, понять, где закоротило, отогнуть провода и зачистить концы, сняв изоляцию. Можно попробовать сделать, авось прокатит, и Билли прикидывает варианты, что ещё могло пойти не так, план «б» на всякий пожарный… — Вот, — протягивает ему Харрингтон отвёртку. Билли горестно вздыхает — как есть принцесса. — Это крестовая. Она не подойдёт. А изолента где? — Я не нашёл. Билли оставляет при себе ремарку — стебаться над Харрингтоном в этой теме всё равно что пинать слепого котёнка. — Ладно, а аптечка у тебя есть? — Да. Стив лезет в один из подвесных шкафов и достаёт прозрачный бокс с лекарствами и всем подобным. Билли вскрывает его, роется там не хуже пронырливого енота и с победным видом в итоге извлекает небольшой рулон лейкопластыря — подойдёт на замену. Отхватывает от него кусок, снова ковыряется с проводами, обматывает их, пристраивает на нужное место. Вроде ничего, держится — и только тогда вставляет вилку в розетку, проверяя. Заебись, работает! — Вроде починил, — бросает Билли, оборачивается на притихшего в стороне Стива… А тот замер, опираясь о столешницу позади себя, наблюдает за Билли — и то, как он на него смотрит… Сука, ну вот опять! Не с желанием, восхищением — хотя и это тоже — но больше… он смотрит, будто Билли какое-то чудо свершает. Будто он важен. Значим. Будто он нужный, особенный — то самое исключение из правил, которым он всегда стремился быть — и это… Это обезоруживает, заставляет убрать вечно выставленные клыки и когти — по крайней мере, именно здесь и сейчас. — Спасибо, — говорит Харринтон как-то тихо. — Не за что, — Билли непривычно тушуется. Кидает обратно в бокс лейкопластырь: — Может, она долго не протянет. — Не важно. Комнату начинает постепенно затапливать напряжение. — На пару недель точно хватит, а потом в ремонт всё-таки отнеси, — пытаясь его игнорировать, закрывает Билли пластиковый корпус. — Отнесу, — обещает Стив, но скорей на автомате. Замолкает, поглаживая пальцами ребро столешницы, а потом говорит: — Я думал, ты только с машинами так умеешь. Разбираться. — Дак везде ж один принцип. Механизм есть механизм, — выглядеть беспечно получается уже не так легко, но Билли старается — засовывает руки в карманы, откидывается на кухонный остров и пялится на Стива свысока, норовистым жестом отбросив назад волосы. — Главное, не пасовать и головой думать. Глаза боятся, а руки делают. — Да, руки у тебя и впрямь… Харрингтон замирает на полуслове, смотрит на оголённые руки Билли — разворот плеч, мышцы бицепсов, жилистые предплечья с нитями вен — и мигом вспыхивает, покрывается румянцем, загорается. Соскальзывает в тот же жар, который раскручивается воронкой и в Билли — прям в солнечном сплетении, пониже сердца — который находит лазейку и постепенно проливается в живот, по подобравшимся мышцам к самому его низу… — Как много комплиментов, Харрингтон. Я думал, ты не умеешь льстить. Голос стал ниже, хриплее — ну вот, начинается. — Я много чего умею. — Я в курсе. Взгляд сам ползёт вниз — на губы, шею, расстёгнутый вырез поло, сквозь который проглядывает голая кожа. — Ты смотри, я ж воспользуюсь… — не размыкая губ, Билли обводит языком острый клык. — Ну должен же я как-то расплатиться за твою помощь. Этот засранец даже не пытается присоблюдать, просто тычет ему в лицо двусмысленностью. — У меня есть варианты на этот счёт, — привычный оскал липнет ко рту мгновенно, демонстрирует зубы, обводит их языком. — И какие? — пальцы будто невзначай поправляют белый ворот, открывая ещё немного голой кожи на выступающей ключице. — Один ты знаешь. Ну приехали — Билли опять завёлся с полоборота и уже готов разложить этого прилежного мальчика хоть на столе, хоть на полу. — Только скажи, Харгроув. За мной не заржавеет, — пальцы ползут выше, поправляя тёмные волосы и открывая шею. — Я умею быть очень благодарным. Да сучий — ты же — потрох!.. Билли уже на низком старте, прикидывает, с чего начнёт — вытряхнет Стива из штанов или из футболки, примется за рот или вначале попробует шею — когда в гостиной громкой навязчивой трелью раздаётся звонок телефона, разрывая, буквально кроша то осязаемое предвкушение, что установилось между ними. Стив — они оба — поначалу остаётся в нём, цепляется за остатки, а потом смаргивает их, прочищая горло: — Извини, мне нужно ответить. Он торопливо выходит из кухни. Вскоре навязчивая трель прерывается и из гостиной слышится его голос: — Да, мама… Я рад, что вы хорошо доехали… Да, я понял, рестораны отличные… Конечно пройдись по магазинам, чтобы не скучать… Нет, мне не нужен новый костюм… И часы тоже… Конечно останьтесь там подольше, если папе понравится… О-х-х, да это похуже ледяного душа будет — Билли ведь понимает, что почём. А ещё слышит голос Харрингтона, его оттенки, полутона, за ними спрятанное — он сам в эту игру в прятки отлично умеет играть. Билли не хочет быть свидетелем того, что Харрингтон не афиширует, потому тихо забирает пиво и неслышным шагом выходит с кухни во двор, точней в полную тьму, в которую он погружён — свет гостиной сюда едва доходит, так что когда Билли вновь садится за стол, пристроив на него пиво, то оказывается окружён настолько глубокой тенью, что почти тонет в ней. Но ему так привычно, сподручно, темнота его давно не пугает, потому что в жизни есть вещи пострашнее. Например те, которые происходят сейчас в красивой гостиной позади него. Билли неторопливо пьёт пиво, уставившись на границу черноты деревьев и бархатно-синего неба, по которому постепенно разбегаются мелкие светляки подрагивающих в летней жаре звёзд, как вдруг щурится от яркого после темноты света — загорается подсветка бассейна, который вспыхивает посреди двора огромной каплей бирюзы, окрашивая всё вокруг в тот же оттенок. Раздаются шаги, они всё приближаются и рядом за стол садится Харрингтон. Молча открывает пиво, отпивает несколько глотков, а потом достаёт пачку Marlboro и зажигалку. Вытряхивает сигарету, поджигает её, а потом всё это добро кладёт на стол — мол, угощайся, если хочешь. Билли хочет, так что он берёт сигарету, палит её огнём и по привычке глубоко затягивается, проветривая лёгкие терпким дымом. Курит грубо, отрывисто, обхватывая пальцами у основания фильтр — в отличие от Харрингтона, который держит сигарету почти аристократично, изящно. — Извини, что свалил, но надо было ответить, — вдруг говорит он. — Родители звонили, что прилетели в Даллас. — Порядок. — Так что их точно не будет в городе, — тон его голоса удивительно ровный. Безжизненный. — Утешает, — выпускает клуб едкого дыма Билли, сводит всё к шутке: — Ну знаешь, внезапное возвращение, все дела… Не хочу из окна потом ебливым котом без штанов выпрыгивать, либо уходить лесом, пока твой папаша пытается пристрелить подонка, поругавшего честь его единственного сына. Стив подносит сигарету к пепельнице: — Во-первых, отец не умеет стрелять — он только бумаги и чековую книжку в руках держал. Во-вторых… — тон его голоса ни на йоту не меняется: — Я думаю, они и через неделю вряд ли вернутся. Билли понимающе кивает. И вдруг спокойно, надеясь на честность с той стороны, спрашивает: — Так ты это в пику им? — Что? — Со мной связался. Харрингтон так резко поворачивается к нему, смотрит настолько непонимающе, что это и есть ответ: — В пику им?.. Нет. Он легонько усмехается и его лицо от сквозящей в этом горечи кажется каким-то усталым: — Думаю, им всё равно было бы… Не в том причина. «А в чём?» так и подмывает спросить Билли, но он не спрашивает об этом. Зато с языка срывается другое — почему-то не держится за зубами, находит лазейку: — И часто они так? Харрингтон застывает, молчит, решает — а потом выдыхает вместе с ровной струёй дыма: — Часто. — Хреново. Стив берёт своё пиво, прикладывается к нему, ставит на место, но не отпускает, покручивая влажную от конденсата бутылку самыми кончиками пальцев: — Ты первый, кто так думает. Да уж, сколько раз Билли слышал в раздевалке и на вечеринках завистливые разговоры о вечно пустующем доме Харрингтона, в котором можно сколько угодно устраивать вечеринки, делать, что хочешь, веселиться до упаду и не бояться, что предки тебя зажопят — ага, охуенная привилегия, если думать не мозгами, а той же жопой. Билли, как он и говорил когда-то Харрингтону, предпочитает мозги. — Я умный, знаешь, — приподнимает он пиво, как тост. — Знаю. Билли хмыкает, прежде чем снова выпить с тем нагло-самодовольным выражением, которое давно стало его визитной карточкой и защитой номер один — а самого до костей пробирает то, как произносит это Харрингтон. Надо б заканчивать с этим, вырулить на твёрдую почву — шуточки там, подъёбы, снова врубить своё очарование, к грязным разговорчикам всё свести — но вместо этого Билли делает совершенно другое. — Жаль, что оно так, — говорит он и правда сожалеет. — Всё норм. — Сам-то себе веришь? Харрингтон усмехается и на этот раз в нём не горечь — в нём то самое паскудство, которое делает красивых богатых мальчиков настолько привлекательными — всё потому, что в момент взросления лишает их сердца, заменив его благословенной чёрной дырой: — А то. Притворяться, что всё хорошо — моя любимая игра. Он не смотрит на Билли, когда говорит: — Твоя, кстати, тоже. — С чего взял? — приподнимает бровь Билли, а сам знает — прав же сучонок на все сто. — С того. Игрок игрока… Харрингтон глубоко затягивается, прикрывает глаза и Билли, что б его, откровенно любуется, наблюдая за плавным движением руки, артистично удерживающими сигарету пальцами и мягко-чувственными губами, что обхватывают тонкий фильтр, любовно его обнимают, а потом отдают воздуху сизый яд, предварительно пропустив его сквозь себя. — У тебя, конечно, свой способ, но он тоже действенный — я это только недавно понял, — говорит Стив, поднося к лицу сигарету и вроде как внимательно рассматривая её. — Когда выпускаешь себя через кулаки, чувствуешь облегчение. — Ага, — хмыкает Билли. — Какое-то время работает. Стив смотрит на тлеющий дымом кончик, а потом дует на огонь, отчего тот разгорается сильней и философски изрекает: — Гнев — это печаль, которой очень долго некуда было деться. Ты смотри-ка, прям в десяточку. — Сам придумал? — В умной книжке вычитал, — признаётся Стив и смотрит прямо, глаза в глаза. Билли фыркает, скалится совсем не злобиво, глядит на усмехающегося Харрингтона, а самого затапливает тепло — непривычное, остро щемящее — а вместе с ним ощущение единения, сопричастности, прорастающей ломкой близости и… Чёрт — это как вообще так случилось, что от «я завалю тебя на ближайшей поверхности» они вырулили к «я говорю с тобой о вещах, о которых, блядь, никому не собирался говорить»?.. Но… Билли нравится. Ему странно, непривычно, ссыкотно, откровенно боязно — но нравится. Это так, что ли, происходит вот эта херня с чувствами? — ты обнаруживаешь, что открытость и честность могут быть лучше секса?.. Херасе… Впрочем, оно ж по логике вроде как понятно — в трусы-то тебе всякий может залезть, а вот в голову… — Странно так, — вдруг говорит Стив. — Что? — Говорить об этом. Да уж, мужик, просто мысли читаешь. — Ты серьёзно, никогда?.. — вспоминает Билли момент в лесу, когда они вот так же курили, сидели на борту салливанского пикапа, слушали Forever young и Стив признался ему, что никому не пробовал объяснять, что с ним творится. — Не-а, — машет Харрингтон тлеющей сигаретой, словно дирижёр. — А как же твоя бывшая? Стив затягивается, а потом выдувает дым очень тонкой струйкой, подняв подбородок выше: — Она… У неё голова другим занята. Она старается помочь тем, кто, по её мнению, помощи заслуживает. Занята вершением правосудия, проблемами равноправия и вообще мировой справедливости — существенным, короче. — Как ни странно, Стив ни разу не язвительный, а отрешённый какой-то в этот момент. — И я понимаю, почему она ушла к Джонатану. — Ёпт, тоже мне герой-любовник, — не может удержаться Билли. — Да не в том же дело… — Само собой не в том. Билли берёт паузу, в обоюдном молчании крепко затягивается — отчего огонь стремительно прогорает по белой гильзе бумаги, жадно ползёт к его пальцам — а после пыхает сизым облаком и, кривясь, выдаёт: — У этого заморыша есть то, чего не видать другим. Пусть у него тачка ржавое корыто, шмотки отстой и харизма серийного убийцы… — он берёт для себя пару секунд, прежде чем закончить: — но его мать любит его всем сердцем. На что угодно ради него пойдёт. Билли говорит «другим» потому что не может сказать иное. Правду. — Верно. Стив медленно кивает, смотрит перед собой куда-то в бирюзу бассейна, задумывается и словно забывает про тлеющую между пальцами сигарету. Её дымок вьётся между ними, обволакивает, витиевато утекает вверх, и только спустя время Харрингтон произносит: — Оттого у нас с Нэнс всё и развалилось — сытый голодного не поймёт, а она выросла в сытости, под колпаком уютной заботы примерной во всех смыслах матери. — Тёмные брови хмурятся, сводясь к переносице, и Стив разглаживает их пальцами, потирая лоб: — Наверно, я не мог с ней ничем делиться, потому что знал — она не поймёт. Тут же вложит в рамки морали, попытается утешить общими словами или проявит рядовое сочувствие, завернув его в нечто возвышенное… Билли прикладывается последовательно к пиву, а потом к сигарете: — Просто живущие, они видят мир не так, как выжившие. — Умные книжки? Билли растягивает рот в джокеровской ухмылке: — Личное, блядь, наблюдение. После чего отставляет пустую бутылку и вновь откидывается назад, проезжаясь белыми подошвами по плитке и вытягивая вперёд ноги: — Зато учишься справляться со всем сам. — Хреново в основном, — делает ремарку Стив и забавно кривится: — Хотя мой способ кому-то может показаться не таким уж поганым. Билли приподнимает брови, привычно скалясь: — Ты про справляться с помощью жопасто-сисястого лекарства? Это вызывает в Харрингтоне улыбку и он смотрит на него с долей уважения, признанием точности формулировки, что приятно — впрочем, тут нечему особо завидовать: чувство юмора и отличный вкус в шмотках и музыке — та побочка, которая очень часто идёт рука об руку с хуевой частью твоей реальности. — Ага. Неплохо, кстати, помогает. Какое-то время, — фыркает Стив. — Ну, тебе ли не знать. — Знаю, — возражать глупо, так что Билли просто признаёт. А потом произносит, поднеся к лицу сигарету: — Можно спросить? — Валяй. — А их было… так много, как об этом болтают? Харрингтон молчит, думает, прикидывает, а потом всё-таки говорит: — Больше. — Да ладно… Билли так и застывает с фильтром, зажатым межу зубов. Стив же свой подносит к пепельнице: — Я иногда, знаешь ли, джентльмен и не рушу репутацию дамам. — Серьёзно? — Билли щурит глаз, когда в него попадает дым. — Значит, помимо пресловутой Уилер, шеренги чирлидерш, а так же Лори, Эми, Бекки… — он неверяще вскидывает бровь: — Неужели Шейлу тоже?.. — округляет глаза: — Только не говори, что и недотрогу Рэйчел из параллельного — она даже при виде меня коленки вместе держит, будто они у неё приклеенные. Вместо ответа пальцы одним одобрительным движением стряхивают выгоревший пепел. — Надо же, — уголок губ Билли растягивается в уважительной ухмылке. — Впечатляет, в скольких кисках побывал твой член. — Как будто твой скучал в Калифорнии. — Да, там я не скучал, — Билли скабрезно лыбится, пока гасит окурок в пепельнице. — Помню-помню, — кивает Стив, затягиваясь. — История про тройничок. — Было дело. Билли откидывается назад и лениво потягивается, смотря, как Харрингтон в пару вдохов приканчивает сигарету, разбавляет воздух сизым дымом и так же тушит её в пепельнице, а потом зеркалит Билли, принимая ту же позу — только смотрит вперёд, на мерцающую бликами воду бассейна. Бирюзовый отражается на его белоснежном поло, блики медленно скользят по рукам, груди, лицу Стива, принявшему какое-то рассеянное выражение — пребывая в котором, он вдруг задумчиво произносит: — И вот мы здесь. Билли коротко ухмыляется, оценивая иронию, и повторяет эхом: — И вот мы здесь. Да уж, забавный финт судьбы: после стольких побед на жопасто-сисястом фронте внезапно перейти на члены — это надо умудриться. На член поправляет себя Билли. Потому что практика показала (а он да, практиковался в этом вопросе, изучил его, даже гейское порно глянул) его остальные мужские причиндалы, любых форм и размеров, не интересовали от слова совсем. Сраноблядская магия, или химия, или злоебучее проклятье ведьмы (в этот момент некстати вспомнилась Тина — а может как раз-таки кстати) касалось только Харрингтона — вот с ним вся эта ебатория, будь она неладна, и срабатывала. С ним всего этого хотелось — плеч, рук, губ, изгиба шеи под языком, вихрасто-тёмных волос, зарыться б в которые носом, и узких бёдер под пальцами… Пиздец он попал, короче. — Слушай, а чё мы как дураки сидим? — вдруг бросает Билли. — Ты про что? — хмурится Стив. Озвучивая свою гениальную идею, Билли машет головой в сторону бассейна: — Айда купаться. — Э-м-м… — Харрингтон застывает поначалу, а потом проговаривает замедленно: — В принципе, почему нет? Смотрит на Билли, который уже расшнуровывает свои белые Converse (не в его привычках откладывать любые безумные идеи на потом) и предлагает: — Могу тебе пляжные шорты дать, у меня где-то были новые… А хотя можно, конечно, и так, — сворачивает он своё радушное предложение, наблюдая, как Билли беззастенчиво стаскивает в себя сначала майку, а затем джинсы вместе с бельём. — И правда что, к чему они? Да ну боже ж мой, они друг друга голыми уже хрен знает, сколько раз видели! — Тогда принесу полотенца, — поднимается Стив с места, разворачивается и идёт к одной из пристроек. За его спиной раздаётся громкий плеск - Билли с размаху плюхается в воду. В ней хорошо, обалденно после жары, так что поначалу он просто парит в ней, наслаждается обволакивающим ощущением прохлады, то погружаясь, то снова из неё выныривая, а потом решает вспомнить былое — тряхнуть, так сказать, стариной: Билли резко стартует, отталкиваясь от бортика, и плывёт на другую сторону бассейна (а он так-то не маленький). Плывёт быстро, технично, распределяя на взмах-подныр дыхание. Достигает противоположной стороны, там отталкивается ногами и повторяет свой маршрут снова. И снова. И снова… Это, конечно, не большая вода, не океан, но это вода, а она даёт Билли то ощущение, которое он любит больше всего — свободы. Тут он чувствует её кожей — отсутствие границ, никаких рамок, ничего, что тебя бы сдерживало и давило, как это происходит остальную часть времени на суше. Там пространство чётких линий, законов и правил, которым ты должен следовать, к которым тебя принуждают, а здесь — ты никому ничего не должен. Ты просто… Есть. И этого достаточно. Билли выныривает, останавливается около бортика, отряхивается, стирает с лица последние капли и видит Стива. Тот сидит рядом прямо на плитке, опустил ноги в воду, наблюдает за ним. — Давно смотришь? — Не так, чтобы… Билли окидывает Харрингтона беглым взглядом: футболки на нём нет, зато шорты остались — пасует перед Билли, само собой. А зря. Он в отличной форме — стройный, подтянутый, вон как плечи очерчены, бицепсы, да и живот поджарый, с контуром косых мышц, хоть и не кубиками, как у Билли — а с ним равняться вообще гнилое дело, он же фанат долбаный, в качалке жить готов. — И как? — спрашивает он, подспудно напрашиваясь на комплимент, сам знает. — Круто. Отлично плаваешь. Стив прокатывает между пальцами дымящую сигарету — снова взял. — Умею немного, — бросает Билли. Харрингтон скупо кивает: — Хотя это ж логично. Ты из Калифорнии. — Ну да, там к океану с детства привыкаешь. Стив прикладывается к сигарете, немного нервно выдыхает через нос и спрашивает: — Сёрфил? — А то как же. — Круто, — снова повторяет Стив. — Всегда хотел. И смотрит вниз, себе на руки. — А ты не пробовал? — интересуется Билли подгребая чуть ближе. И уточняет: — В Майами там… Стив усмехается, засчитывая подъёб: — Нет. Билли совсем рядом, очень медленно сокращает последнее расстояние между ними и оказывается у ног Харрингтона, прямо напротив — но не касается, а застывает буквально в миллиметрах, очень-очень близко, по грудь в воде. — Почему? — смотрит он снизу вверх. И плавным движением забирает назад длинные волосы. — Родители не одобряли, — Стив вскидывает взгляд, следит за этим жестом. — Да я и сам как-то… только мечтал. — Что мешало? Билли чуть наклоняет голову набок, смотрит на сигарету, на Стива — и тот намёк понимает. — Думал, у меня не получится, — он делится, вкладывает её между губ Билли, ждёт, пока тот неспешно и глубоко затянется. — Боялся разочароваться. В себе. — Глупо не пробовать. Выпущенный на волю дым над водой кажется паром. — Глупо, — Стив кивает, а потом приходит его очередь обнимать губами слегка влажный после Билли фильтр. Он держит его слишком долго, о чём-то вроде как думает, а потом вдыхает и с едва уловимым напряжением говорит: — Помню один момент в аэропорту — мне лет десять тогда было, мы с родителями летели в Сан-Франциско на каникулы и я увидел в зале ожидания двоих парней. Они старше были, в колледже учились, но я сразу выделил их из толпы — они ото всех отличались, будто подсвеченные были… — его речь замирает, пока рука тянется, чтобы вновь поделиться сигаретой с Билли. — Оба расслабленные такие, улыбающиеся, светловолосые и загорелые, везли на тележке за собой багаж и в нём доски для сёрфинга нереальных таких цветов, бьюще-ярких, как тропические рыбы. Катили за собой их, небрежно так, непринуждённо, а сами ну чисто… Стив пытается найти слово, берёт паузу, смотрит на застывшего у его ног Билли и в итоге сдаётся: — Другие в общем. Словно не из этого мира, а с какой-то своей планеты. Он застывает с поднятой в воздух рукой, забывает про свою очередь в их действе на двоих, пока взгляд его буквально приклеен к глазам Билли, его лицу, влажной коже, сбегающим по ней мелким каплям, что срываются вниз на грудь, текут с мокрых волос на плечи… — Они казались далёким чем-то, недосягаемым, — говорит он много тише, поднося к лицу Билли руку. — Таким, до чего никак не дотянуться, хотя оно вроде рядом. Пальцы Стива слегка подрагивают, когда губы Билли касаются изнутри сгиба фаланг: — То же самое я почувствовал, когда тебя увидел. Билли приучен к тому, что нельзя показывать слабость, нельзя давать знать, когда тебя что-то бьёт — но сейчас это тихое признание его по мясо пробивает. Он вскидывает на Харрингтона глаза, смотрит на него сквозь мокрые слипшиеся ресницы, слишком резко вдыхает и тут же сдерживает вдох, контролирует, мягко отпускает, пока ладони осторожно кладёт на край бассейна по обеим сторонам от Стива, будто в захват берёт — по-прежнему не касаясь его самого и на миллиметр. Смотрит на него, подлавливает, сиреной тянет за собой на дно, а потом вкрадчиво предлагает: — Так чего ждёшь? Билли делает шаг назад, отступает, широко разводит руки, как сдаются при задержании — демонстрируя безоружность, являя собой саму невинность — практически Иисус. Зазывает с собой, просит почти ласково: — Может, всё-таки присоединишься? Харрингтон застывает на какие-то секунды — ловит каждое чужое движение, впитывает, присваивает себе — а потом оттаивает: — Хорошо. Очень неторопливо, что выдаёт в нём нервозность, он гасит сигарету, берётся на пояс шорт, собирается их снять… — Погоди, — он сам себя останавливает. — Есть идея. Ну что ещё?.. Стив подхватывается, идёт в дом, его фигура выделяется на фоне золотистого света гостиной, а потом свет гаснет — сначала в бассейне, а потом и во всём доме, оставляя Билли в полной темноте. От неё он поначалу будто слепнет, но потом глаза привыкают и в скудном свете огрызка луны он смутно видит окружающее пространство, обретшее форму в тенях, пятно дома, чёрную стену леса… и стройный мальчишеский силуэт, стоящий у края бассейна. Он не двигается, будто раздумывает, сомневается — и Билли не зовёт, не торопит, позволяет самому выбрать момент — а потом всё-таки наклоняется и соскальзывает в воду. Приближается. Билли замирает, не знает, чего ожидать, но он готов ко всему. Как выяснилось, не к этому. — Хочу показать кое-что, — говорит Стив. И ложится на воду. Первые секунды Билли растерян, но потом он следует его примеру, откидывается на спину, расслабляется. Позволяет воде держать его и в темноте это немного странно — чем-то похоже на камеру сенсорной депривации, о которой он как-то читал, делая один из школьных проектов. Ощущением невесомости, наверно — спустя какое-то время ты и впрямь чувствуешь себя где-то на грани, вне обычных физических законов. Тело слишком лёгкое, пустое, будто действительно больше нет гравитации и ты вышел на иной уровень, преодолел привычный для остальных человечков порог, вырвался куда-то за пределы. — Смотри, — голос Стива почти благоговейный. И Билли понимает почему — открывшееся зрелище захватывает дух. Над ними настоящий звёздный океан, космическая стихия, расплескавшаяся по небосводу средь жаркой летней ночи — а они замерли перед ней на какой-то призрачной линии, парят между небом и землёй и правда будто бы в невесомости. Которая держит их, баюкает, обнимает, стирает грань реальности и ощущения собственного тела, создавая иллюзию вне времени: имитацию погружения во что-то гораздо большее, чем просто вода бассейна в каком-то маленьком городке на какой-то крохотной планетке. — Классно, да? — слышится рядом. Билли поворачивает голову, видит над водой точёный профиль и соглашается: — Офигенно. Он думает, что ничего такого, если он скажет — ему нужно сказать, разделить это с кем-то — и он признаётся: — Здесь самое красивое небо, что я когда-либо видел. Только я по-своему это делаю. Смотрю. Он вновь обращает взгляд вверх. — Я в лес еду, — говорит Билли. — Куда-нибудь подальше, в глушь — чтоб вокруг вообще никого. Мотор вырубаю, открываю двери и свой любимый музон заряжаю, в зависимости от настроения. Потом на капот ложусь, откидываюсь на стекло и лежу. Слушаю. Курю — иногда не только сигареты, — чуть усмехается Билли. — Отключаюсь. — И тут же серьёзнеет, первый раз облекая в слова самое страшное по своим меркам — спрятанное чувство, секрет: — Ощущение тогда такое, словно всё, что ты когда-либо искал — здесь. Так близко, что стоит руку протянуть и возьмёшь что угодно. Звезду, например. Ты будто астронавт, каким мечтал быть, когда тебе было семь — один из первых. Тех, кто выходит навстречу неизведанному прямо в космос и в этот момент так легко представить, что ты и есть все эти звёзды — ведь мы, вроде как, из них состоим… Билли легонько шевелит руками, пропуская сквозь пальцы воду — её движение подобно множеству ручейков-вихрей, скользящих по коже. А после удивительно бесстрашно открывает то, что в нём есть, но всегда спрятано — поэзию: — И в эту не имеющую на начала ни конца секунду ты бессмертен, ибо ты в вечности, где нет прошлого, будущего, есть только «сейчас». Ты не можешь умереть, смерти нет вообще, потому что ты — больше не человек, а один из богов, о которых вечно болтают люди. А боги… они никогда не умирают по-настоящему. Звёздный полог перед глазами мерцает словно бы в одобрении, словно может слышать. — Никто не имеет права забрать их так, чтобы навсегда. Билли отчего-то не страшно показать сейчас себя таким, вот эту свою сторону, которую он всегда считал ненужной, слишком слабой — настолько, что давно б избавиться, забить камнями. И он не раз зарекался, давал себе слово, что так и сделает, а сейчас дико рад, что не выполнил данное себе обещание. Особенно, когда замечает, как Стив на него смотрит — пристально, не моргая, совсем чёрными в скудном свете луны глазами. — Что? — вот теперь Билли смущается. Харрингтон молчит слишком долго, а потом произносит: — Ничего. Просто… — слышится мягкий смешок. — Да так… Вот чудной. Хотя чудилой после его речи можно смело назвать Билли. Они снова замолкают, пока дрейфуют в прохладной воде бассейна, окружённые темнотой и летней звёздной ночью, в тишине которой слышен редкий плеск, шуршанье потревоженной ветром листвы и громкие рулады поющих вовсю цикад, как вдруг Стив нарушает эту идиллию, как-то слишком торопливо признаваясь: — Знаешь, мне ведь с ними — ну, с девчонками — хотелось не секса даже, а… других вещей. Говорить о разном и чтоб открыто, не изображая из себя кого-то, не казаться кем-то, а… — он ищет подходящее слово, а потом сдаётся и говорит: — Быть. Я думал, что Нэнс к этому ближе всех, но она… — Стив не осуждает, в его голосе только сожаление: — постоянно устремлена куда-то, за что-то борется — ей нужно бороться, тогда она видит в происходящем смысл. Он медленно выдыхает: — Только он же не в том. — А в чём? Возникает пауза. — Не знаю. Точно не в том, чтобы бежать куда-то постоянно. Я устал бегать, — бросает Стив и правда устало. — А ты? Билли особо долго не раздумывает: — Мне нравится драйв. Движение. Скорость. — Я не про то. — Я догадался. Стив разводит руки так широко, что почти касается Билли: — Иногда хочется просто остановиться. Вот так зависнуть. И… чтоб хорошо было. В его голосе удивительное сочетание расслабленности и спокойного понимания: — Мне вот сейчас хорошо. Однако, есть в нём и другое — невидимое глазу горение, тонкая нить накала, сейчас вроде бы потухшая, но готовая в любой момент вспыхнуть, стоит только пустить по ней ток. И, кажется, именно это происходит — появление в их общем поле искр электричества — когда Стив поднимается, становится на дно бассейна, находя там опору, возвышается над водой почти по грудь. Знакомым жестом забирает назад рукой мокрые волосы, мнётся буквально секунду, а потом делает шаг навстречу Билли, который уже на ногах, готов его встретить. Голос Стива приглушённый, с попыткой казаться очень выдержанным: — Нам, наверно, пора переместиться в другое место. Полагаю, удобней всего нам будет в доме. На плечо Билли опускается рука и он чувствует, как подрагивают пальцы. — Ты ведь хотел сделать это в доме? — говорит Стив много тише и нервно сглатывая. — Или здесь? Что ж — похоже, Король Стив растерял былую уверенность, ступая на незнакомую территорию, и держался из последних сил, пытаясь сохранить хотя бы видимость спокойствия перед лицом грядущего, но его мандраж вполне понятен — он тут девственности мужицкой лишаться вознамерился. Собственно, они оба. А Билли… Он делал в жизни всякое, творил много хуйни и совершал кучу тупых, тотально идиотских поступков, но этот — самый идиотский. Номер раз в топе ебанины. Игнорируя чужое тепло на своём плече и собственное, что трепыхалось где-то глубоко в груди и просило, буквально молило о том, чтобы быть выпущенным, воплощённым, наконец-то отданным другому человеку, а не схороненным как обычно в самом грязном закоулке за семью замками, Билли смотрит на замершего перед ним Харрингтона, очень-очень хочет отступить и всё же этого не делает, идёт до конца. — Слушай, несмотря на то что я говорил раньше… — он сам не верит, что это произносит: — Если мы сейчас остановимся, мне норм. Серьёзно. Н-да, он всё-таки это сделал. И — удивительно! — со Стивом это было отчего-то легко. Поступать правильно. …Я не хочу тебя принуждать, не буду. Ты ничего мне не должен. Мне жаль, если заставил тебя так думать и был козлом, но ты имеешь право уйти. Прямо сейчас… Билли напряжён, заведён. Злится. На себя конечно — на сраное благородство, вылезшее в нём так некстати — оно ведь легко лишит его того, о чём он так долго мечтал и чего так страстно желал, вплоть до одержимости. И если с Лейси ему было насрать, проявляя его, то с Харрингтоном было до жути важно, ведь шанс один, иной возможности может и не быть — а ну красавчик одумается и поймёт (а он, в отличие от других, и впрямь умный), что ему отъявленный мудила и кусок поломанного дерьма под названием Билли Харгроув нахер не упал… но Билли не может по-другому. Не может именно здесь отступать от себя — делает это слишком часто в другом. У Харрингтона должен быть выбор. Он должен выбрать Билли и сделать это не из давления, манипуляций и всего того эгоистичного дерьма, которым он славится — только тогда это будет ценно. По-настоящему. Потому что Билли, вот сейчас он очень ясно это понимает, пиздец как устал от всего ненастоящего. И лучше уж прекратить это сейчас, лучше порезать, пока оно не вросло глубоко, пока ещё на подступах, пока не настолько больно — хотя кому он врёт?.. Кажется, он делает всё правильно — по крайней мере последние сомнения Стива, даже если они и были, развеиваются. Пальцы ощутимо расслабляются, трогают мокрое плечо Билли почти невесомо, а потом начинают вести по нему, пока тёмные глаза следят за их же движением и тем, как сокращаются под этим касанием тугие мышцы, резко напрягаясь. — А я думал, мы поднимемся наверх, — проговаривает Стив будто бы ненароком. — Я ведь так и не показал тебе свою комнату. Кончики пальцев прослеживают агрессивный контур трапеции, задевают свернувшиеся от воды светлые локоны, оглаживают их. — Хочешь посмотреть мою комнату? — спрашивает Стив, поднимая на Билли взгляд. У того от подтекста аж всё солнечное сплетение скручивает. — Очень хочу, — тянет он низко. — Ну пошли. ***