Taste it. (Не хочешь попробовать?).

*** Лестница на второй этаж вроде как невысокая, не такая уж длинная — а кажется бесконечной. Каждый шаг даётся с трудом, через преодоление, хотя Билли думал, что взлетит наверх со скоростью света, однако он не торопится — они оба — и, наверное, это нормально. Наверно, поэтому они вылезли из бассейна по одиночке (Билли деловито вытерся полотенцем, которое ему вежливо предложил Стив), а потом вновь оделись — хотя зачем, это ж вроде как бессмысленно?.. Впрочем, эта рутина была нужной, необходимой, выручала в момент напряжения и тревоги, которая ими владела — а мандраж был тот ещё, похлеще всего, что Билли в жизни испытывал, даже с адреналином самого жёсткого мордобоя и гонок на безумных скоростях не сравнится. В общем, при мысли о том, что он идёт в постель с парнем, Билли штормило жутко. И всё же он шёл… Он отвлекается на фото, развешенные вдоль стены, смотрит в полутьме на родителей Харрингтона, на него маленького — вот Рождество, где ему лет пять, а вот День Благодарения, где ему семь, а это какой-то семейный праздник с бабушками и дедушками, а вот и день рождения с большой цифрой 12, где перед именинником на столе стоит здоровенный торт, а на вихрастой голове покоится корона из золотой бумаги (так вот откуда пошли королевские замашки-то) — и отчего-то всё это совсем не убивает настрой Билли. Наоборот, лишь добавляет желания быть со Стивом — потому что так он видит его иначе. Узнаёт. Для себя открывает — абсолютно новое, чуждое для Билли чувство. — Здесь налево, — поясняет Стив, поднявшись на последнюю ступень. — Ага, — кивает Билли слишком быстро. Следует за ним дальше. Коридор тёмный, длинный и будто бы бесконечный, вот направо одна дверь, другая, приоткрытая… — Это ванная, — указывает Стив на дверь напротив. У Билли живот подводит от того, на какой случай она ему может понадобиться. Душ после секса. Секса с парнем… Внутри цепенеет, по мозгам хорошо так прикладывает этой мыслью — до сведённого в тяжёлый ком нутра и пересохшего горла — но Билли не отступает, продолжает идти, отпихивает её прочь. Похуй. Пляшем. Они заходят внутрь — комната большая, светлая, с квадратным окном в полстены, выходящим во двор. На нём жалюзи, но они открыты, так что сквозь стекло пробивается зажжённый свет с нижнего этажа и мягко окрашивает пространство вокруг янтарным золотом. Оно ложится на поверхности ровными полосами, расчерчивает стены, стоящую у стен мебель, стол, кровать… — Ну… вот… — Стив слишком быстро разводит руками, пытается сказать что-то ещё, а потом неловко выдаёт, укладывая их на бёдра: — Как-то так. Билли хочется отпустить пару шуточек насчёт обоев в клетку, таких же штор и вообще обстановки, но это всё, чтоб отвлечь внимание, отвлечь себя, оттянуть то, что им предстоит, ещё на немного. А он не хочет… точнее не может откладывать это дальше в долгий ящик — и так слишком долго ждал. И всё же… Они застывают друг напротив друга. Растеряны, примеряются, думают, с чего начать. Начать вообще проблема — потому что оно… реально. Прям совсем реально, бери и делай, ничто тебя не останавливает. В плане, раньше — у Тины на вечеринке, в машине, в ванной — оно вроде как неясно было, просто желание, которое плескалось на кончиках пальцев, горело, распаляло, но осуществиться, зайти дальше оно не могло, они оба это знали. А теперь… можно. Прямо сейчас. Прямо здесь — снять одежду, сделать несколько шагов до постели и преодолеть ту грань, из-за которой они уже не смогут вернуться. Пиздец как страшно на самом деле. Билли делает шаг первым. Он поднимает руку, замирает на долю секунды, а потом его пальцы касаются шеи Стива, обнимают сбоку. Устаиваются сзади на линии роста волос, а большой оказывается за ухом, прямо за всё ещё влажными после воды волосами. — Привет, — говорит вдруг Билли хрипло-тихо. И это его будто назад во времени откидывает — вот что он хотел сделать, как только Стива сегодня увидел. Выглядит, наверно, ебанически глупо. — Привет, — повторяет Стив за ним едва слышно. И медленно моргает, пока смотрит на Билли глазами оленя, застывшего в свете надвигающихся на него фар — чёртов милый Бэмби перед волчьей сворой. Хотя прямо сейчас Билли ощущает себя скорей заплутавшим щенком, чем хищником. — Как дурак, да? — бросает он с кривой усмешкой. Стив снова моргает, сглатывает, а потом выдыхает в духе «да и чёрт с ним!» и в каком-то бессилии признаётся: — У самого руки трясутся. И Билли чувствует, что последняя капля сомнения, возможность отменить всё, отступить — уходит. Что больше нет ничего — ничего, кроме их стремления друг к другу. Он шепчет, давя пальцами затылок, направляя к себе: — Сюда иди… Вот только сам подаётся навстречу. Билли приближается медленно — так медленно, будто время кульбит сделало и растянуло секунды на минуты, часы, эпохи — а потом осторожно касается лбом лба Стива. Просто стоит так, дышит, дыханье ровняет, а после едва заметно трётся головой о Харрингтона, словно бодается, в «кто кого» играет. Вот только не выиграть в этот раз ему нужно, а… Чувствовать. Понимать, что всё реально. Они стоят так, застыли, двигается только большой палец Билли — гладит за ухом, цепляется за тёмные пряди, ворошит их. Наконец можно делать это беспрепятственно, забраться в эти лохматые патлы, как он раньше мечтал, потрогать их, растеребить, но лучшее из происходящего — ощущение тепла. Мягкой кожи, что скользит под подушечкой пальца и податливо под ней сминается. Пора идти дальше. Билли снова берёт инициативу, двигается, скользит сомкнутым ртом по щеке Стива, скуле, до самого уха, будто сказать что-то хочет, а потом возвращается обратно, тычется носом в нос, совсем по животному — а после снова повторяет прежнее движение, выглаживает тёплую щёку. И дышит, всё время дышит — глубоко, тяжело, пропуская сквозь себя чужой запах, который заполз в ноздри, осел внутри и запустил реакцию, которой Билли не так уж гордится. Обездвижить, присвоить себе. Взять. Харрингтон пахнет по-особенному — молоком что ли… Невинно. Охуенно. Так, что Билли обволакивает, убаюкивает — и тут же разгоняет, запускает старый добрый острозубый инстинкт. От него хочется вылизать эту плавную линию шеи, выгладить языком дочиста - прежде чем ухватить, вгрызться, перервать - чтоб до самой артерии, до биения жизни, которая забила бы ноздри, рот, глубоко глотку, и которая только для Билли, ему одному принадлежит… Чтоб никому больше Харрингтон после него не достался. — Ты собираешься переспать со мной или сожрать? — звучит в тишине голос на надсадном выдохе. Билли улыбается в тёплую кожу: — Одно другому не мешает. Его штормит, в башке раздрай от мятущихся эмоций и только сейчас он замечает руки Стива на своей талии. Как они осторожны, едва задевают, потому что очевидно же — Билли напряжён. Дико. Тело жёсткое, подобралось в преддверии атаки — он готов хоть щас преодолеть всё, что разделяет их в один прыжок. Голод уже раскрыл пасть, свербит под кожей и Билли очень нужно накормить его, дать необходимое, а сделать это может только Харрингтон — у него на это все права и полномочия… — Пойдём? — руки со всей возможной чуткостью направляют Билли к постели. В животе на краткий миг ощущение падения, но оно тут же сменяется блаженной тишиной невесомости. — Пойдём. Стив пятится назад, тянет Билли на себя, тот упирается коленом в матрац и вместе они забираются на кровать, которая проминается под их весом. Билли пока не давит, остаётся у самого края, позволяет Стиву удобней устроиться и только потом подаётся вперёд, седлает его. Ага, как в тот раз. Их первый. Стив поддерживает себя руками, смотрит на Билли снизу вверх, запрокинув голову, отчего тёмные волосы откидываются с лица, и то выражение, которое отражается на нём… — Увидал чего интересного? — спрашивает свысока Билли. А Стив по-прежнему молчит, всматривается в лицо Билли, как-то даже мечтательно блуждает взглядом по его чертам. Да ну боже — он ему картина, что ли? — Ну чего? — хмурится Билли в непонимании. Харрингтон моргает и тяжело сглатывает, будто в горле пересохло. — Ты… красивый, — произносит он хрипловато, медленно — и тут же поправляется: — То есть нет… — Нет?.. Брови Билли ползут вверх — ты сейчас не прихуел ли? Стив усмехается с кроткой неловкостью, мотает головой, отчего чёлка вновь падает ему на лицо, и пытается исправить положение: — Я хотел сказать… другое слово — но вот какое… — он запинается, а потом сдаётся: — не могу поймать. Билли вновь — который, сука, раз! — плывёт под этим оленьим взглядом, а сам строит полную самодовольства ухмылочку (а то как же он уронит свой имидж самца, который так упорно нарабатывал) и выдаёт: — Остановимся на том, что я выгляжу отпадно. Глаз не отвести. Стив расплывается в задорной улыбке — ага, ему его же слова вернули — но потом она становится расслабленной. Задумчивой. С ней он перемещает взгляд к виску Билли, что-то там рассматривает и произносит: — Ты сменил серьгу. А, точно же. — Заметил? — склоняет Билли голову, отчего волосы свешиваются, открывая лицо. — А как же. — И?.. Стив двигается, упирается одной рукой в кровать, другую поднимает и ведёт ею до лица Билли — точнее уха, в котором теперь не прежняя серьга-игла, а серебристое кольцо, кругом обхватывающее мочку. Едва прикасаясь к нему, Стив произносит: — Мне нравится. Тебе идёт, — касание такое лёгкое, что Билли его почти не чувствует. — Но та, что острая — моя любимая. Да ну какого?.. Билли не понимает, почему это его настолько задевает. Подрагивающие пальцы ждут секунды, а потом ползут вниз, трогают кожу под серьгой, бережно гладят, а тёмные глаза всё не отрываются от неё, будто приклеены. Харрингтон явно раздумывает, хочет что-то сделать — и в какой-то момент решается. Сглатывает, едва слышно выдыхает и очень медленно подаётся к Билли — к тому самому месту, где трогает его пальцами. Билли замирает, прикрывает глаза и когда губы Стива оказываются там, расплывается в сытой улыбке. Да, малыш, ты на верном пути. Губы Стива смелеют, начинают целовать, легонько прихватывать. Двигаются — то поднимаются выше к уху, то соскальзывают на щеку, то на висок. А потом — уже жадные — накрывают мочку вместе с серьгой, вбирают её в себя. Бля-я-я… Билли выгибается, наседает на Стива всей тяжестью. Тянется в его сторону башкой, прям как верный пёсель — ну давай, почеши за ушком, я хороший мальчик… Только Билли нихуя не хороший. И всё же он поддаётся этой своей слабости, гнётся под неё — под язык Харрингтона, что облизывает кольцо серьги, как тот леденец, цыкая по металлу зубами, и обсасывает мочку уха Билли так ловко, что у того голова кружится от резко поднявшегося давления где-то в районе ширинки. Ох, как хорошо-то! — Давно хотел это сделать, — шепчет Стив, жадно вдыхая, будто воздуха ему не хватает. У Билли с дыхалкой порядок, а вот сердце… Пульс бьётся отчётливо, бешено, громко, будто рупор к нему приставили. …«бум-бум»… …«бум-бум»… И Билли под этот безумный ритм падает, проваливается. Становится тем, кто берёт в нём бразды правления, когда нужно получить своё. Ничто не выдаёт его — привычка держать маску срабатывает даже сейчас — но Билли накрывает так, что башню рвёт. Он будто и не он уже, собой не владеет — всем управляет его жажда, которая вышла из берегов, затопила разум, оставив только оголённые инстинкты. Одну единственную потребность — взять. Его движения плавные, даже мягкие — так ступают по кровавому следу на охоте — когда он берёт Харрингтона за плечи, от себя отстраняет. Улыбается широко, демонстрируя клыкастое дружелюбие, пока ползёт руками вдоль ключиц, обнимает ими шею — с двух сторон, очерчивая большими пальцами горло так, что те встречаются под кадыком. Стив замирает, смотрит на него во все глаза, медленно сглатывает и Билли считывает это движение, в ладонях его держит, чуть сильнее надавливает… а потом, когда Харрингтон послушно берёт и это, отпускает — они так потом поиграют. Сейчас время десерта. Билли придвигается ближе, нависает над Стивом — неумолимо, всей своей массой. Забирается пальцами в тёмные волосы, пропускает их влажный хаос через себя, прежде чем сжимает — так, что не вырваться — и оттягивает в сторону. Открывает для себя линию челюсти, приближается к ней… А вот и милые родинки, которые ему так нравятся. Билли щекочет их горячим дыханием, томит предвкушением, прежде чем накрывает языком. Приступает к первому блюду. Язык скользит жадно, голодно, поначалу по линии подбородка и шеи, но потом опускается за ворот футболки, к выступающей косточке ключицы. Там очерчивает её ямку, ныряет в неё лакающим движением - и тут же сменяется ртом. Который впивается, всасывается, как тот вампир, с низким рыком втягивает в себя тонкую кожу — до онемения, оставленных за собой кровоподтёков — личных меток, которые расцветут во всю силу уже к утру. Отлично — Билли любит оставлять следы своего присутствия — Харрингтон должен надолго запомнить эту ночь… …на всю, сука, жизнь… …он не смеет забыть Билли… Мысли вспыхивают, разбегаются быстро прогорающими искрами, ими же рассыпаются, исчезают. Наверное, он перегнул, стартанул с ходу так, что до жжёной резины, но это его мало заботит — да и Стива тоже. Тот на той же скорости: стискивает его плечи, жадно дышит. Совершенно бесподобно постанывает, когда Билли впивается в него, а потом заглаживает языком свой же след, его запечатывает. Сквозь морок желания Билли чувствует на себе касания, лихорадочные движения, ладони — как они блуждают по спине, бокам, накрывают агрессивно приподнявшиеся мышцы трапеции, вдавливают ближе, теснее, заставляют втереться пахом в пах. Он так и делает. Но ему мало, хочется пойти дальше, и Билли не откладывает это в долгий ящик — отрывается от Стива, только миг жадно смотрит на него, а потом толкает в грудь, отчего тот валится на спину. Харрингтон мягко падает, цепляет жадностью в глазах в ответ, гостеприимно раздвигает ноги, готовясь Билли принять… …но у того в меню другое. Тело уже объято огнём, тяжёлое, как таран, залито алым маревом желания и именно последнее говорит устами Билли: — Развернись. Стив теряется, не вполне понимает, чего Билли хочет и тогда он берёт всё в свои руки — берёт в них Харрингтона. Подхватывает, направляет, переворачивает на живот так легко, будто он ничего не весит и тут же наваливается сверху - накрывает собой бёдра в бёдра, придавив согнутое колено Стива своим. Тот упирается им в постель, пытается удержать равновесие и Билли дозволяет это ему, слегка отступает, снимает вес груди с чужой спины, зато оставляет губы — они заняты тем, что изучают выглядывающую сквозь ворот футболки шею Стива. — Вот так, — тянет Билли, когда Харрингтон под ним замирает. — Умница. Ладони сгребают белую футболку. — А теперь уберём то, что мешает, — Билли не спрашивает — ставит в известность. Он тянет её вверх, ловко стаскивает с едва приподнявшегося Стива и порывистым движением откидывает куда-то в сторону. — Уже лучше, — довольно тянет Билли. И тут же ползёт по голой коже вниз — руками, ртом — исследуя, охаживая, вбирая в себя чужое тепло, запах. Впитывая их, жадно глотая, слизывая с напряжённых мышц языком и вдыхая ртом, раскрытым в оскале — верхняя губа сама вздёргивается, открывая зубы. Билли не пускает их в ход, сдерживается, даже когда добирается до ямочек на пояснице и его почти выносит с того, как сладко они ощущаются, но когда он возвращается обратно вдоль прогиба спины, вновь видит перед собой эти выступающие позвонки на хребте… Первые секунды его ещё хватает на то, чтобы выглаживать их носом, пересчитывать каждый, но голод слишком силён, так что Билли отдаёт их ему на откуп — смыкает зубы на чужом загривке. Господи, как же ж в мякотку! Стив гнётся, охает под ним, что вовсе не ослабляет хватку Билли — он лишь сильнее держит его загривок. Вдавливает зубы, проходится между ними языком, хрипит в покрытую мурашками кожу: — Тшш… Тихо-тихо… Его руки поглаживают голые плечи, как пугливого зверька успокаивают: — Не дёргайся. Ладони ползут дальше по рукам Стива, не останавливаются, доходят до запястий и там накрывают — вдавливают, удерживают. Подчиняют. — Хуже будет, — рассыпается в темноволосый затылок вкрадчивым обещанием, жарко дышит в спутанные волосы, наслаждается моментом. Сила. Власть. Контроль. И звёздный мальчик Харрингтон — всё его. Билли уже сейчас готов кончить. Он прикрывает глаза, ныряет носом глубже в тёмные волосы, ворошит их на затылке, тычась в это восхитительно взъерошенное гнездо, чувствует их влажность, нежность, почти младенческую мягкость — совсем другие после воды, без всего искусственного — вот нахрена добавлять чего-то ещё? Надо запретить Харрингтону это делать. Он вкусный и без всяких добавок… Пальцы оглаживают запястья, давят их основанием ладоней, ловят самыми кончиками частый надсадный пульс, пока бёдра притираются сзади, ощутимо толкаются в ноющем горячем желании. — Хочу трахнуть тебя, — сипит Билли, роняя голос и соскальзывая в помрачение до рези острого возбуждения. — Въехать по самое небалуйся, чтоб пар из ушей пошёл. Спина под ним резко напрягается, мышцы каменеют и Билли тут же включает ласку, чтобы снять напряжение, отвлечь — наклоняется, ведёт ртом по голой коже самого выступающего позвонка. Совсем кротко его целует. — Расслабься, Белоснежка. Твой принц не выебет тебя без твоего на то согласия, я ж не урод какой-нибудь, — заверяет Билли, оморачивает, пока самого потряхивает от возбуждения. — Но озвучивать свои желания мне никто не запретит. Он очень занят сгибом плеча, изучением рассыпанных по нему родинок, когда раздаётся тихое, взволнованное: — А ты хочешь… в смысле… Ебать, у Харрингтона были вопросы, кто из них сверху? — Да ясен хер. Голос Стива звучит глухо — в основном потому, что тот упирается лицом в подушку, пока Билли растаскивает его по постели: — Я к тому… не знаю, как такое обговаривается… То есть, просто чтобы знать… — Ну вот теперь знаешь. Перспективы у нас с тобой такие, — рука ложится на бедро в шортах, оглаживает, подтаскивает ближе. — Я буду в тебе, сечёшь? Пальцы сминают сильнее, пока шов топорщившейся ширинки на джинсах потирается о синюю ткань. — Хочешь, чтобы я был в тебе? — шепчет Билли, подстёгивая. Харрингтон молчит, медленно дышит — Билли ощущает каждый вздох грудью — а потом выдаёт по-прежнему глухо, но чётко: — Я бы послал тебя в жопу, но ты ж воспримешь, как приглашение. О-х-х, если сексом этот парень занимается так же, как разговоры ведёт… — Смотри-ка, а у нас выстраивается охуенное взаимопонимание, Стиви-бой. Да ну что ж такое — он снова находит к Билли ключик, попадает в него — его личный штат Калифорния полный чудес. Идеальный. Как такого отпустить?.. И Билли не отпускает, держит. Слишком уж ему в кайф, как Харрингтон чувствуется в его руках — не податливая девчонка, но и не грубая гора мышц. Гибкий, ладный, уютный. Ещё и запах этот… Билли не может ничего с собой поделать, снова за ним тянется — одержимо, одурело — как наркоша, на иглу подсевший. По-собачьи мокро вылизывает голую кожу шеи — и тут же кусает в желании получить больше. Причём нехерово так, хватко, со следами, отчего Стив дёргается, наконец-то начинает сопротивляться. Невольно пытается вырваться. Билли не думает, он следует вспышке отрубившего разум рефлекса — пресекает, удерживает, глубже вдавливает в постель. Вгрызается в изгиб шеи, ближе к горлу, а пальцами вздёргивает, подстраивает под себя. Притирается сзади пахом, дерёт ткань так, что дорогущий брендовый шмот трещит по швам, пока в ушах кричит «стащить, нагнуть, войти». Он сильнее, намного, так что у Харрингтона против него никаких шансов и если Билли захочет… — Харгроув! Он лишь крепче сжимает зубы — моё! Только, сука, попробуйте забрать то, что его по праву… — Билли! — выпаливает под ним Стив напряжённо, с подступающей паникой. — Отпусти! Это отрезвляет. Не сразу, ведь хватка у Билли, как у тех травильных зверюг — проще башку отрубить, чем пасть разжать — но потом он приходит в себя. Стряхивает морок наваждения, разжимает руки. Отпускает Харрингтона — да так резко, что рывком, как ошпаренный отступает на край постели: — Бля, прости. Тут же накрывает виной, тревогой. Страхом, что в раже нетерпения мог причинить вред — потому что он умеет. Его причинять. — Я не… чёрт, правда прости — всё нормально? Стив медленно поднимается, разворачивается к нему и Билли больше всего боится увидеть отвержение в его глазах и он морально готовится к тому, чтобы всё-таки его увидеть, принять последствия — сам ведь виноват — однако Харрингтон хоть и потирает место укуса, но смотрит достаточно спокойно, без осуждения. Как-то мудро даже: — Я в порядке. Билли тушуется, отводит взгляд, торопливым жестом поправляет назад длинные волосы и говорит поспешно: — У меня чёт в башке раздрай. Извини, что перегнул. — Он снова зачёсывает назад свою кудрявую шевелюру, да так и оставляет ладонь на затылке, сжимая его на нервяке: — По правде нихуя не догоняю, чё как правильно делать. Билли правда не понимает — грёбаная неизвестная территория все эти штуки. Стив ведь парень и с ним врубается рефлекс, что силу проявлять можно, легально — это ж вообще святое дело меж своих хуями померяться и морду начистить, а потом помириться и бухнуть — но в то же время между ними не вся эта пацанская херня, а… девчачья вроде как, про чувства. И как совместить всё это прямо сейчас он в душе не гребёт. Между ними разливается молчание, для Билли гнетущее. Стив сидит напротив, согнув колено и упираясь в него предплечьем, так и оставив ладонь на сгибе шеи, чуть хмурит брови, вроде как думает (ну хоть кто-то из них двоих, Билли вот сейчас вообще не в состоянии выдать что-то вразумительное), а потом говорит: — Наверно, нам нужно что-то типа правил. — Правил? — вскидывается Билли. — Ну да. Лицо Харрингтона разглаживается, когда он предлагает: — А если так: задаём вопрос — отвечаем. Типа «можно-нельзя». — Он смотрит вопросительно, предоставляя Билли выбор, будто тот может отвергнуть эту идею. — Так мы не сделаем ничего, что не понравится друг другу. Звучит годно. — Мне подходит, — кивает Билли. Стив тоже кивает, расплывается в довольной улыбке… …а потом она сменяется на нечто лукавое, заманивающее: — Тогда попробуем ещё раз? Ох уж этот Бэмби-взгляд из-под ресниц… Билли приближается на этот раз медленно, осторожно. Садится перед Стивом, опираясь на колени, ждёт, пока тот положит руки ему на плечи и только тогда дотрагивается в ответ, осторожно обнимает бока руками. Ведёт ладонями на пробу вниз, потом вверх, кончиками пальцев проходясь по широчайшим мышцам спины, смотрит глаза в глаза, пытается поймать отклик и когда считывает «можно» — целует в губы. Едва-едва, невесомо. Боязливо даже — чёрт, только бы не сорваться опять в свои замашки оголодавшей псины. Но пока выходит, пока Билли держит себя на поводке, вывозит хрупкую близость, ей отдаётся. Позволяет ей с ним случиться — снова и снова касается мягких губ, подчиняется им — а когда они ползут ниже, поднимает голову, открывает горло. Открывается. На что Харрингтон реагирует тут же — льнёт ртом, вдавливается губами, зацеловывает порхающе, оголтело. Будто на минутку только дали, а потом заберут, уже не вернут. Но Билли хочет — первый раз в жизни хочет — возвращаться. Пиздец, бля. Казалось бы, ну чего такого в этих телячьих нежностях? — но каждый поцелуй горит, плавит, окутывает сладким мороком. Отпечатывается не хуже укуса, оседает на коже, просачивается внутрь и тонет в ритме крови, его убыстряет, толкается в венах нарастающим гулким пульсом… Ладони Харрингтона накрывают то верх спины, то оглаживают лопатки, то снова ползут ввысь до агрессивного силуэта трапеции, до самой шеи. Там её берут в перекрестье пальцев, сзади обхватывают, пока губы не отрываются от обнажённой кожи — с удивительной, почти эмпатичной чуткостью берут каждый её миллиметр. Учат новому — нежности. И Билли учится. Забавно (нихуя нет), но с Харрингтоном — с парнем! — у него это хоть криво-косо, но получается. Быть нежным. Даже милым, что ли… Хотя привычнее изобразить из себя жеребца, плохиша врубить, ведь хочется на самом деле пиздецки. Господи, с этим пацаном Билли заводит вот просто с пол-оборота… Стив отрывается от Билли, переводит дыхание, всё ещё держит переплетёнными пальцами сзади шею, пока глазами лихорадочно поедает линию рта, которую только что выцеловывал. — Тебе, наверно, это все говорили, но… — голос подводит его, срывается. — У тебя губы просто нереальные. Он снова придвигается к Билли, с жадностью, которой не скрыть, обхватывает алую арку его верхней губы и очень плавно, скользяще проходится по ней кончиком языка. Тут же опускается на нижнюю и дальше на подбородок. — Тебе, наверно, это все говорили, но… — Билли приподнимает голову, сглатывает и торопливо облизывает ещё влажный от чужого касания рот, — ты невъебически классно целуешься. Глаза сами закрываются, когда Стив сползает под подбородок, целует теперь уже там. Бля, как же пиздато… — И кстати, — раздаётся шёпот между порхающими касаниями — Можешь так не осторожничать. Билли мгновенно подбирается: — А как же… Его кожу обжигает короткий укус: — Я выдержу, не хрустальный. Что ж, им обоим всё-таки нравится пожёстче. — Ну как скажешь. Билли выжидает ровно секунду, а потом ловит губы Стива, наваливается на него, толкает собой и опрокидывает на спину — в этот раз не прежне нахраписто, а более плавно. Даёт ему почувствовать новое положение, решить, как ему удобней и приглашающе развести колени, вцепиться, потянуть на себя Билли — и всё это, ни на миг не отрываясь друг от друга. Оторваться от Стива вообще не вариант — особенно, когда он так восхитительно вскидывается под ним, выгибается ему навстречу, чувствуется таким горячим, нетерпеливым, так податливо раскрывает рот, подставляясь… От этого пробирает, как в первый раз, самый настоящий. Под кожей вибрирует, дрожит — Билли кажется, будто он весь под напряжением — и дрожь только усиливается, когда под майку лихорадочно заползают руки, шарят, исследуют уже наголо, не могут натрогаться, пытаются оттянуть мешающую ткань… — Ты можешь… — Стив берёт секунду, чтобы жадно вдохнуть, — снять? Билли неохотно отрывается от него, вскидывает взгляд: — Сам? Стив кивает, мазнув тёмными волосами по белой подушке. Не проблема — Билли заводит назад через плечо руку, по-мужски хватается сзади за ворот майки, собираясь махом стащить её через голову… — Не так, — останавливает его Харрингтон. Создаёт паузу, во время которой воздух между ними будто густеет, начинает наливаться топким жаром, а после откидывается на подушку, забрасывает руку за голову и растягивает губы в коварной улыбке: — Медленно. О, Билли понимает, о чём речь. Он подаётся назад, не торопясь выпрямляется, встаёт на колени между ног Стива, смотрит сверху. Смотрит пристально, пока очень выверенным движением подцепляет края майки и тянет вверх, по сантиметру оголяя очерченный линиями живот, бока, зубчатые мышцы, грудь… Ткань задевает кудри, ворошит их, приводит в беспорядок и они потоком золота падают Билли на плечи, рассыпаются по ним хаотичным рисунком. Харрингтон наблюдает за этим, словно завороженный. — Даже лучше, чем я себе представлял, — тянет он, сползая на последнем слове на выдох. А взгляд охаживает каждый миллиметр влажно-загорелой кожи. Билли решает подпалить. Отбрасывает майку прочь, пятернёй поправляет назад кудри, ей же ползёт ниже — по шее, ключице, серебру цепочки, дёрнувшейся в сокращении груди, очерченному линиями пресса животу… К границе джинс, туго натянутой стояком ширинке, мягко его потирает… — Охренеть, — шепчет Стив задушенно. И порывисто, в неконтролируемом жесте накрывает ладонью собственную промежность, выступающий на ней бугор. Вау, настолько понравилось? Ну держись, малыш. Билли нащупывает серебристый болт, с издевательской неспешностью выкручивает его из петли, берётся за язычок молнии и тянет, постепенно оголяя живот и белую полосу белья под жёсткой тканью. Края ширинки тут же расходятся, демонстрируют ею сдерживаемое — и взгляд Стива тут же бросается туда, цепляется. Становится горяче-обалделым, когда Билли с той же неспешностью кладёт руку себе на солнечное сплетение, невозможно медленно ползёт ею к краю белья, лениво его подцепляет, а потом ныряет туда пальцами. Погружается. — Господи, ты… — Стив ведёт бёдрами, сжимая собственный стояк. Билли ухмыляется — совсем поплыл мальчик — но как же ему это нравится. Впрочем, он сам сейчас не лучше. Возбуждение тянет пах, рвёт бельё, просит освобождения, но Билли оставляет его в прежнем голоде. Всё ради Стива, ради игры — пальцы то ныряют ниже, то снова оказываются у границы ткани, почти оставляют её, а потом снова погружаются, застывая в миллиметрах от твёрдости, терзая ожиданием и себя и Харрингтона. И только тогда, когда Билли чувствует — пора зайти дальше — он вынимает из белья руку, тянется к поясу, постепенно приспускает джинсы вниз и наконец-то снимает их, оголяя рельефные мышцы бёдер. К тому моменту Стив уплывает окончательно. Он давит затылком подушку, на Билли смотрит не отрываясь, с одержимой жадностью разглядывает из-под упавшей на лоб чёлки каждый изгиб обнажённого именно для него тела. Облизывает нижнюю губу, по-девчачьи красиво её прикусывает, пока рукой наминает себе между ног в торопливо-рваном ритме, так же рвано дыша. Малыш, не стесняйся — достань уже его вертится на языке Билли, готово сорваться, но всё же удерживается. И… чё-ё-ёрт, как же приятно смотреть, насколько Харрингтона накрывает, как он готов терять последние моральные ориентиры прямо у Билли на глазах. Но Билли нужно больше. Всегда. — Ну вот — снял как ты просил. Ещё пожелания будут? — приподнимает он бровь, облизывает рот и (только теперь!) накрывает через плавки ладонью член, проходится по всей длине. — Мне присоединиться к вечеринке? — Харгроув… ты… — Стив быстро моргает и сглатывает, дёрнув кадыком. Билли выгибается, демонстрируя Стиву то, чего тот явно хочет, сжимает себя сильнее. — Я не против сделать это вместе, — ухмыляется он, качнув бёдрами, потирая пальцами туда-обратно. — Задолбался дрочить на тебя в одиночку. — Да ты… — вырывается с придыханием, обалдело, — ты просто помешанный… А в глазах-то мультяшные сердечки. — Ну тебе ж нравится, — подмигивает Билли. — Скажешь нет? В ответ Харрингтон лишь потерянно-тихо стонет, принудительно замедляя накрывшую пах ладонь - и всё это так заманчиво, так соблазнительно, в этом так хочется остаться, позволить Стиви-бою дойти до конца… но у Билли другие планы. — Моя очередь, — говорит он, соскальзывая в хриплый рокот. Наклоняет агрессивно голову, подаётся ближе. Движется демонстративно медленно, замирает над поясом бермуд. Взглядом спрашивает. «Можно» кивает Стив, очень выверенным движением убирая с себя руку, закидывая её за голову ко второй. Ну погнали. Билли с каким-то удивительным спокойствием расстёгивает пуговицу, чужую ширинку, берётся за шлёвки пояса и стаскивает со Стива шорты, открывая живот с уходящей вниз дорожкой тёмных волос и линию белья с пресловутым Calvin Klein по самому верху (интересно, создатели сего шедевра задумывались, насколько гейски-красиво это всё выглядит?). Стив помогает ему, чуть приподнимаясь, позволяет раздевать. По взгляду видно — готов к тому, что Билли на этом не остановится — но тот снимает только шорты, оставляет бельё — пусть будет на потом, на самое сладкое. Как та вишенка на торте. К тому же, ему надо морально подготовиться. В этот раз он не гонит, действует более осторожно, даже выверенно, когда снова подаётся к Стиву, вползает меж его раздвинутых ног, возвышается над ним. Поначалу на вытянутых руках, так-то и не касаясь, а потом постепенно налегая на него своим весом — преимущественно бёдрами. И… охренеть, это и правда очень странно — чувствовать ими, под собой, не податливую девчачью мягкость, а ещё одни мужские причиндалы. Н-да, к такому приноровиться надо. — Нормально? — спрашивает Билли. А сам нависает над Харрингтоном, держась на ладонях по обеим сторонам от его лица. — Ага, — не столько кивает, сколько моргает тот. Билли окончательно расслабляется, вдавливая в низ живота Стива свой вес: — Я тебя не?.. — Всё хорошо. Билли застывает, глядя сверху в запрокинутое к нему лицо, рассматривая его, считывая чужие эмоции. А те скачут быстрей белого кролика, за которым оба они вот-вот нырнут {?}[образ из сказки Льюиса Кэрролла и фильма Матрица, символ неизведанного, новой реальности, трансформации] — Харрингтон смотрит на него уже совершенно иначе: без прежнего ража, голода, горячей одержимости… точнее с ней, но… и правда по-другому, будто полюс притяжения поменялся. На нечто удивлённое, сбитое с толку. Уязвимое. — С ума сойти, — сглатывает Стив. Поднимает руки, едва-едва проходится ими по бокам Билли, а потом очень мягко убирает свесившиеся по обеим сторонам от лица светлые кудри. — Что? — хмурится Билли. Ладони держат волосы, окружают лицо, невесомо обхватывают. — Это и правда происходит? — непонятно — то ли спрашивает, то ли убеждает себя Стив. Кончики пальцев ползут, осторожно касаются скул, немного щекотно, но — боже! — как же приятно… — Ну очевидно, — усмехается Билли, чуть сильней вдавливаясь тяжёлыми бёдрами. Харрингтон медленно моргает, выдыхает — тёплый воздух вьётся по влажной коже Билли мазком пёрышка — а потом тихо произносит: — Я думал, этого никогда не случится — нас. — Тёмный взгляд блуждает по склонённому над ним лицу, вбирает каждую его черту. — Думал, только фантазией и останется. Билли предположить не мог, в жизни бы не поверил, что одно-единственное слово способно попадать в тебя так, что дышать больно. А Стив — хвала всем святым! — будто и не замечает этого. Продолжает гладить большими пальцами его скулы, признаваясь открыто, очень честно: — Не знаю, что дальше делать. Господи ты сраный боже, он его когда-нибудь этой своей наивностью в могилу сведёт!.. Ну нельзя же быть настолько охуенно-невинно-очаровательным! — Ну хотя б поцелуй, что ли… Секундная пауза, а потом робкое: — «Можно»? В-ж-ж-у-х!.. Билли физически ощущает, как он падает, соскальзывает в чёртову кроличью нору. …Бархатно-карий взгляд, чистый восторг в нём, почти детская улыбка — очередной ключик, точнее крюк, который попадает в Билли, впивается до мяса, держит крепче каната. Привязывает… Надо б прекращать, остановиться, нутро выморозить, не подпустить - но чего уж там, поздно. И так завяз по уши. — Знаешь, давай лучше я сам, — бросает Билли с бравадой, а у самого в грудине заходится заполошно. Он опускается на предплечья, вдавливает ими подушку около лица Стива, наклоняется, накрывает его губы своими. Плавно ведёт, обхватывает по очереди сначала нижнюю, а потом верхнюю, удерживает её. Проходится по ней языком, а потом соскальзывает им вглубь, в доверчиво приоткрытый для него рот, встречается с языком Стива, протяжно его лижет. Не напирает, не атакует, как он обычно делает — наоборот, отступает, заставляет следовать за собой. Приоткрывает губы, приглашает и издаёт полное довольства урчание, когда его приглашение принимают. Так они танцуют какое-то время, сменяя роли, будучи то лидером, то ведомым — то позволяя проникать в себя, то атакуя чужие губы. Билли прерывает эту игру первым. — А если я… спущусь ниже? — спрашивает он, касаясь лбом лба, потираясь кончиком носа о нос Стива. — «Можно», — кивает тот быстро, часто. И только сейчас отпускает ладонями его лицо. Билли ухмыляется с ленивым коварством, смотрит злокозненно, но и с обещанием — он это своё выражение досконально знает — а потом ползёт вниз. Целует под подбородком (у Стива научился, охрененно приятная штука), затем выступающий кадык, наблюдает, как тот плавно дёргается в глотке́, на ямке под горлом останавливается. Здесь он задерживается — ныряет туда сначала носом, втягивая в себя усиленный влагой запах, а потом и языком. Им же чувствует тихий стон, вибрирующий под покрытой испариной кожей. Как — же — охуенно. Но там ещё много чего интересного, так что Билли ползёт дальше, в сторону по ключице, а от неё по груди — плоской, не привычно округло-мягкой и не такой мускулисто-накачанной, как у него, да и похер. Зато отзывчивой: кожа тут же покрывается мурашками, а пятно соска съёживается от наэлектризованных прикосновений. Билли не может не подначить, задерживается над ним (отчего Стив явно напрягается), чуть дёргает верхней губой, обнажая зубы, а потом крайне осторожно высовывает язык и ведёт им по мелкой горошине, дразнит. Стиву это однозначно нравится. Билли решает вернуть должок за их первый раз. Он добавляет к языку ладони, пальцы — вылизывает, очерчивает, сминает, не обращая внимания (точнее, очень даже обращая) на громкие вздохи и невольно вскинувшиеся под ним бёдра. Гладит покатые мышцы, влажную кожу, опускается по ней всё ниже — вдоль солнечного сплетения, подобравшегося живота — к границе белья… И только здесь останавливается, отчего Харрингтон замирает в последнем своём движении, на полувздохе, накрыв руками верх спины Билли. Не замечать выпирающий под бельём стояк, который вот-вот упрётся в тебя где-то в районе горла, наклонись ты ещё чуть ближе, невозможно. Да Билли и не собирается — он пока думает, что с этим делать. Привыкает. Даёт время и Харрингтону освоиться, принять новое для них положение, сделать выбор. Потому что совсем скоро им обоим придётся его делать и, если честно, Билли в той же ситуации, что и Стив — ваще не представляет как правильно действовать. Это в фантазиях и в кино для взрослых ладно да складно — пришёл, увидел, выебал — а тут оно настоящее, человеческое, с каплями пота, нервозными лишними движениями и плывущим в жаре комнаты мускусным запахом, от которого башка дуреет. Ладно, разберутся. — Я… попробую кое-что, — говорит он, аккуратно обхватывая талию Стива. — Если переборщу, то… — Я помню, — звучит торопливо. — «Нельзя». — Точно. Билли выжидает пару секунд, настраивается, а потом делает самую верную в данном случае вещь — отключает голову. Прикрывает глаза, отдаётся собственным ощущениям и именно они заставляют его склониться, коснуться тёплого живота и вообще не обратить внимание на то, что подо ртом твёрдость мышц и жёсткость волос, а не нежная гладкость. Однако непривычно только поначалу — это просто другое, всего лишь новый опыт — потом Билли осваивается, на удивление быстро. Так быстро, что становится мало поцелуев, скользящих касаний, мало голой кожи над бельём — Билли тянет его ниже, сминая резинку, оттягивает её пальцами, а потом и зубами. Харрингтон в этот момент вдыхает так резко, будто его с американских горок катнули. — «Нельзя»? — крайне вежливо интересуется Билли, с щелчком выпустив изо рта резинку. И лениво потирается о неё подбородком, не отводя от Стива взгляда. — Н-нет… то есть да… то есть нет… — бормочет тот совершенно потерянно, тяжело дыша пересохшим ртом. Ясно — игр со стоп-словом им не видать. Забудет нахрен. — Я так понимаю, мы продолжаем, — проказливо тянет Билли. Глядит исподлобья, расплывается в медленном остром оскале, ловя лихорадочный взгляд приподнявшегося на подушке Харрингтона, и ползёт ещё ниже меж его разведённых бёдер. Меняет направление (а он не обязан оправдывать чужие ожидания), двигается ближе к косточке на бедре, одновременно открывает её, приспуская пониже ткань, и когда взгляд Стива становится совсем полыхающим, дотрагивается ртом до этой самой выступающей косточки. Харрингтон тут же издаёт протяжный стон, его рука резко тянется к голове Билли, к спутанно-кудрявому затылку, его накрывает… Застывает. Вспоминает правила… По правде, первым возникает порыв скинуть её, а лучше вцепиться — никто не смеет говорить ему, что делать — но это ж Харрингтон. Пусть потешится и получит свою долю кайфа, если ему так нравится. — «Можно», — проговаривает Билли в тёплую кожу. Пальцы вплетаются глубже. Гладят, мнут, поощряют. Сжимаются крепче, вбирают в пригоршню свернувшиеся от влаги змеиными кольцами кудри Билли, пока он целует, прихватывает чувствительную кожу, руками обнимая снизу бёдра, под них подхватывая. С удивительным спокойствием относится к тому, что совсем рядом с его лицом вздыбливается под бельём чужое возбуждение — настолько близко, что Билли ощущает его сладковато-терпкий запах. Более того — повышает градус — спускается к нижней кромке белья, ведёт ртом дальше: по голому бедру, его внутренней поверхности, доходит почти до колена и возвращается обратно. И, чтоб уж окончательно поджечь, утыкается в паховое углубление, распутно его лижет, проходясь там языком. Харрингтон откликается тотчас же. — Иисус хренов! — тянет он, скручиваясь, подаваясь ближе к Билли. — Господи… В помутнении пытается намотать на кулак светлые волосы, направить в себя: — Сделай так ещё. Билли застывает, напряжённо выгнув шею, а потом поднимает на Стива глаза, награждая его тяжёлым взглядом: — Ты мне указываешь? Тот пытается выровнять дыхание, смотрит осоловело, но дрожащие пальцы через силу разжимает: — «Можно?» — Харрингтон выглядит загнанным, беззащитным. — Бога ради, пусть будет «можно», иначе я… Он не договаривает, но ему и не надо. Билли своё получил. — Ну если ты так вежливо просишь, — улыбается он с осознанием своей силы, вновь наклоняясь. А после комната наполняется сплошь звуками жаркого удовольствия. Издаёт их в основном Стив, Билли в это время очень сильно занят — подтягивает его к себе за бёдра ближе, раскладывает поудобней, прежде чем снова касается тазовой косточки, кожи под ней, углубляется языком в раскрытый перед ним пах, а после в продольные мышцы ног, проходится по каждой до колена. Трётся о них мокрым от пота виском, по-кошачьи метит, прежде чем вернуться обратно — туда, где его особенно ждут — и снова целует, вылизывает, почти касаясь щекой того горячего, твёрдого, что выпирает под бельём. Он знает, что сейчас представляет Стив — о, Билли отлично это знает! — потому делает всё, чтобы воображение у мальчика заработало на полную, подпитывает чужую фантазию. В любви он беспощаден так же, как и в драке. — Боже… это… да, ещё… — сбивчиво бормочет Харрингтон, сдавленно мычит. Не может сдержаться, ведёт бёдрами, трахает ими в нетерпении воздух — а хочется же другое, Билли это точно знает. Это всего лишь игра, он к такому не готов, но всё равно он решает поддразнить Харрингтона — немного пошлости им не повредит. — Ничего не хочешь мне предложить? — говорит Билли, отрываясь от него, маяча прямо между раздвинутых ног, всё ещё чувствуя в волосах его руку. — Я… Ох уж эти благородные замашки — принцесса не может вот так ляпнуть отсоси мне. — Кажется, время ещё одного «можно»? — вкрадчиво интересуется Билли, подстёгивает, поглаживает снизу разведённые бёдра. — А ты… то есть… Боже, как предсказуемо!.. но всё равно увлекательно. — Да ла-а-адно, не стесняйся. Просто скажи — в этом нет ничего такого. Это нормально, озвучивать свои желания, — пригибается он, не отводя взгляда от покрытого лихорадочным румянцем лица Стива, касается выступающей косточки, метит щекой внутреннюю часть бедра. А потом произносит спокойно, как бы между делом, будто они домашнее задание обсуждают: — Хочешь, чтобы я взял в рот? Стив впивается в Билли отчаянным взглядом и выглядит, будто его под дых пнули и воздуха теперь катастрофически не хватает. В том и был замысел. — Но если так, то тебе тоже придётся оказать мне… — возникшая пауза в устах Билли звучит крайне многозначительно, — услугу. Прямо сейчас. Билли не говорит какую, но Стив не только красивый, но и умный мальчик — сам понимает, что тем же самым не отделается. Тем более Билли ещё в самом начале озвучил то, что с ним сделал бы, будь у него такая возможность. И… хренов-ты-господи-боже! — в бархатно-карем взгляде сомнение. — Ого, настолько хочешь? — невольно расширяются глаза Билли. И тут же хищно сужаются, пока рот растягивается в такой же улыбочке: — А я ж отпущу себя, Стиви-бой. Буду драть тебя в хвост и в гриву. На лице Стива как на чистом листе написано «пиздец как хочу» и одновременно «мне полный пиздец». Восхитительно. — Вот это я называю «и хочется и колется», — лыбится Билли, довольный шалостью. Но хватит игр, им пора уже приступить к другим вещам — тем, что Билли точно может себе позволить. — А пока решаешь… — он отпускает Стива, выпрямляется, а взгляд перемещает на едва удерживаемый плавками член Харрингтона. — Можно его взять? Стив выдыхает рвано, быстро, будто марафон бежал и наконец-то дали передышку: — Господи, нужно. Билли прикидывает, как лучше оно будет, и в итоге тянется ближе к Стиву, но укладывается не на него, а рядом — вытянувшись, пристраиваясь на локоть. Переворачивается на бок, а руку предупреждающе кладёт Стиву на живот — мол, а ты не рыпайся, так лежи, первоначальный план у нас такой — и тот слушается, остаётся на спине. Ждёт. Билли забирает волосы на одну сторону и с тайной нервозностью возвращает руку к Харрингтону — только в этот раз не на живот, а на согнутое колено. Мягко сжимает, потирает, а потом ведёт выше, очень медленно — как девчонке юбку задирает, прежде чем залезть к ней в трусики. Только там всё заезжено, уже хрен знает сколько раз отработано, а тут… Блядь, член. Нехеровая такая елда, которую он собрался приласкать. Рука всё замедляется, стопорится, а потом и вовсе замирает, касаясь нижней границы белья. Харрингтон чувствует его нервозность, шевелится и аккуратно приподнимается, опираясь на локтях. Смотрит взволнованно — они теперь рядом, лицом к лицу — такой же всполошенный, потерянный, не уверенный ни в чём. Дышит глубоко, держится взглядом за Билли, будто он сейчас его ориентир, его единственная опора, и… Ладно, хватит сопли жевать — пора ею быть. — Готов? — спрашивает Билли Стива. А на самом деле себя. — Ага, — бросает тот, быстро облизав рот. Билли опускает взгляд с его лица вниз: — Значит «можно». И кладёт руку на чужой член. Ничего не происходит — не разверзаются небеса, не трубят ангелы, господь не поражает его карающим мечом за мерзкий грех содомии. Всё оказывается… в порядке. Нормально. Приятно даже — тепло, податливо в чём-то, хоть и слишком твёрдо — Харрингтон явно уже из последних сил держится, до крайней точки не раз, небось, доходил. Наверняка весь пах тянет, аж звенит, отдаваясь до самых пяток… Билли в этот момент самодовольно усмехается — приятно быть тому причиной. — Что-то не так? — тут же спохватывается Стив — чёртов перестраховщик. Успокаивая его, Билли чуть крепче вжимает руку: — Всё очень даже так. А потом начинает ею двигать. Пока он просто поглаживает Стива через плавки — сначала ладонью, приноравливаясь, а потом уже и пальцами, легонько обхватывая. То чуть сжимает, то отпускает, водя рукой туда-обратно, разгоняя ею желание, их общее возбуждение. Подначивая себя — вторую руку, которой Билли опирается о постель, он тоже не прочь занять — и он бы сделал это, но сейчас в приоритетах Харрингтон. Его потребность, его жажда. Так что временно Билли заткнёт жадные пасти своих хотелок — ради Стива. Его королевских кровей величества, которого он так долго ждал. И который в данный момент совершенно непотребно постанывает, подставляясь под руку Билли - молит не останавливаться. А тот не может не подбросить пороху. — Я всё правильно делаю? — интересуется он похабно-невинно, обводя кончиками пальцев головку под уже пропитавшимся влагой бельём. Стив рвано выдыхает, порывисто тянется к нему, вдавливается губами в губы. — Д-да… да… да… — повторяет он, как заведённый, даже не целуя, а просто в них дыша. Проклятье, как же пробирает от этой оголённой жажды! — Ты позволишь мне больше? А сам же знает ответ. — Ты ещё спрашиваешь? — от полыхающего в Харрингтоне огня можно прикуривать. — Хороший мальчик… — проговаривает Билли, рассыпая жалящие искры прикосновений в рот и пах Стива. — Ты ведь хороший?.. А тот послушно выгибается, сам проезжается по его ладони. Господи, какой горячий! Да, вот так… Кажется, тело отключается от головы, потому что Билли и сам не понимает, как так происходит, что пальцы сами принимают решение — оттягивают резинку, лезут под бельё. Там обхватывают. Сжимают. Чувствуют твёрдость, жар, шелковистость кожи, вены. Замирают, остаются под бельём — так вроде бы ещё не совсем открыто, не явленно, в полуправде. Так всё ещё можно себя убедить, что это просто забава, всего лишь игра — не опасно, не важно, совсем Билли не заденет. Что он не вовлечён, не попался, легко выберется из этой не имеющей дна норы, куда его утянуло… — Я сниму? Пальцы двигаются, натягивая изнутри тонкий хлопок, проступают под ним костяшками. Стив кивает. И приподнимается, когда с него стаскивают последний предмет одежды, оставляют полностью обнажённым. Пора вернуться к тому, на чём они остановились и Билли мужественно это делает. Потому что оно ему нужно — мужество — когда он воочию видит то, с чем придётся иметь дело. У Стива большой. Прям здоровенный такой агрегат — не то, чтобы Билли это напрягало в плане соперничества, у него тоже с дружком всё в порядке — но это… Слава богу, Билли ещё в самом начале расставил приоритеты доминаторства, иначе после знакомства его внутренней анатомии с подобным он стопудово ходить нормально бы не смог. — Ты… в порядке? — спрашивает Харрингтон немного робко. Робеть так-то должен Билли, но хвала его врождённой упёртости. — Нет, — резко бросает он. А когда Стив остобленело замирает, подкалывает его в своём духе шуточкой: — Это первый член, помимо собственного, который я держу в руках. Эпохальное событие, знаешь ли. Стив выглядит так, будто с его души камень свалился. — Харгроув! Если б не накал момента точно б дал в плечо или закатил глаза. — Я просто очень впечатлён, — хмыкает Билли и коротко ухмыляется. А потом оставляет шуточный тон, становится серьёзным. Собранным, сосредоточенным даже. Незаметно, очень медленно выдыхает, внутри про себя считая — на раз, два — и… Ладно, поехали. Билли начинает двигаться, ведёт на пробу рукой — аккуратно, очень осторожно. Перебирает пальцами, пытается найти правильный обхват, верный угол и при этом читает отклик Харрингтона. Смотрит на лицо, в глаза, на закусанные изнутри губы, как они сомкнуты, запирают внутри возгласы, дрожащие вздохи… Чёрт, ему ведь тоже это в новинку, тоже в чём-то боязно (а Билли тут только о себе и думает, о своей, блядь, порушаемой мужественности) и тут же безусловно приходит мысль — защитить, проявить заботу. Успокоить. — Не слишком? — тянется он к Стиву, удивительно мягко целует его в плечо. — Нет… — машет тот головой в отрицании, мазнув по щеке Билли тёмными прядями. От плеча губы ползут на изгиб шеи, к ключице, по верху груди, касаются мягко, порхающе, с уже изведанной нежностью, щекотно мажут по коже свесившимися кудрями, разгоняют по ней предвкушающую дрожь. — Говори, как тебе нравится. Так… так… или так, — вкрадчиво тянет Билли, меняя нажим, размах движения и темп. Стиву нравится всё. Его снова разогнало, он на новом витке, расплывается под рукой и частыми поцелуями Билли. В ответ не лезет — прикрывает глаза, принимает чужую ласку, наслаждается. Берёт её — всю, до последней капли, впитывает в себя каждый жест Билли, каждый поцелуй, каждое касание, как в сухую землю — и всё равно чувствуется голодным, дико голодным… — Сделай так, как делаешь это себе, — говорит он вдруг, открывая почти чёрные сейчас глаза, смотря на Билли тяжело, осознанно. — Хочу почувствовать то же, что и ты, когда думал обо мне. Твою же ж мать… — Ха-а-аррингтон, — тянет Билли, замедляя темп и расплываясь в уважительной усмешке. — А ты полон сюрпризов. — Не одному тебе нравится озвучивать свои желания, — ухмылка Стива почти такая же бесстыжая. — Ведь думал же. Бля-я, Билли готов хотеть его только за то, как он играет с ним словами. — Как и ты обо мне. — О, много раз, Харгроув, — невольно сокращаются бёдра под ещё одним долгим движением. — Много раз. — А когда последний? — большой палец лениво ведёт от головки вниз, к самому основанию. Стив молчит, наслаждается жаждой Билли, его вниманием, а потом признаётся: — На вечеринке у Тины. В ванной. Сразу после того, как ты ушёл… Охренеть — он дрочил на него после того, как они… Охренеть. — Вау, столько выдержал… — Берёг себя для сегодняшней ночи. А ты когда? — Утром, — ответно признаётся Билли. — В ду́ше? — В постели, — средний палец со следом от серебряного кольца аккуратно ведёт по вене. Харрингтон, несмотря на поплывший взгляд, досадливо цыкает: — Не мог подождать? — Не залупайся, — щерится Билли, вытаскивая язык и проходясь им по зубам. — Лучше скажи спасибо. — За что? — За то, что благодаря этому я не выдрал тебя из штанов прямо на пороге, — палец ритмично потирает у основания головки. — А мог? — Стив ведёт бёдрами ниже, просится в ладонь. — А то ты не знаешь… — Как невежливо… Почему у Билли ощущение, что они не разговор с Харрингтоном ведут, а уже вовсю трахаются? — И как это было? — Что? — Утром… — интересуется Стив почти деловито, но съезжает на надсадный выдох, когда Билли крепче обхватывает его член. — Ну как-то так… Билли отбрасывает сдержанность. …Как это было он очень хорошо помнит. Как он лежал в полутёмной, с задёрнутыми шторами комнате, слушал звуки просыпающегося города, возню соседей в доме напротив, вяканье их мелкого брехливого пса, шуршанье шин по дороге, а затем сигнал клаксона вдалеке на перекрёстке, а сам сдирал с потёками смазки бельё, сжимал себя, разгонял, размашисто двигая рукой, вбиваясь в до боли сжатый кулак и разметавшись по постели, пока представлял себе эти родинки на линии челюсти, тёмный взгляд из-под упавшей чёлки, убирающую её назад и вбок узкую по сравнению с его ладонь — и губы, приоткрытые в жадном ожидании губы, которые хотели его, звали, были готовы вобрать в себя и на которых он совершенно помешался… Билли делает сейчас так же, то же, с тем же желанием. Только в этот раз не в холостую — предмет его вожделения прямо перед ним. В его руках. Судорожно вздыхает, нетерпеливо к нему тянется: — Я могу тоже?.. Билли с ходу режет: — «Нельзя». Тут же устанавливает: — Правило: я тебя трогаю, ты меня — нет. По крайней мере пока не закончу. Харрингтон смиряется, уступает, но видно, насколько ему хочется обратной связи — тепла Билли, к нему прикосновений. И всё же правила соблюдает — лежит смирно, откинувшись на локти, запрокинув голову, лишь тяжело дышит и надсадно стонет, пока Билли делает с ним всё, что захочет — а он много чего хочет. И не надоедает, не устаёт, ему всё мало — движений, поцелуев, жара, стонов, солоноватой кожи, капель пота, сокращений бёдер… Тяжёлая плоть в руке Билли кратко дёргается и резко напрягается, когда он проводит языком под челюстью Стива до самого уха. О, вот, значит, где мы уязвимы! Теперь он вылизывает напряжённые, натянутые до предела мышцы, которые поддерживают прогиб шеи и это очень красиво, так эстетично, практически итальянский Ренессанс - но Билли нужно другое. — Посмотри, как я это делаю, — призывно шепчет он сквозь влажные от пота пряди. — Я хочу, чтобы ты смотрел. Стив поднимает будто ставшую очень тяжёлой голову, цепляется взглядом сначала за него, а потом опускает его вниз, на ритмично работающую на собственном члене ладонь. — Билли… — тянет он ошалело, пьяно. — Тебе нравится? Вместо ответа Стив сонно-медленно смаргивает и дышит, как выброшенная на берег рыба. — Не останавливайся… — произносит от хрипло, просяще. — Так… хорошо, — выдыхает он со стоном и наблюдает за тем, как сам подаётся ему в руку. А Билли и не собирается снижать темп, даже не думает — точнее, думает, но о другом. Смотря на Стива, на его оголённость, жажду, голод, чувствуя сейчас под рукой его уязвимость, он ловит себя на крамольной, абсолютно безумной мысли, что ведь он на самом деле мог бы — попробовать её ртом. Хотя, господи боже, взять за щеку это раньше было не то что гомосячье, отвратно-мерзко — это вообще, блядь, не рассматривалось, как нечто, имеющее возможность случиться в его личной вселенной, но сейчас… Билли отчего-то готов рассматривать в перспективе бесконечно неправильную, доселе дикую мысль — интересно, каково это, нарушить главный запрет, взять на язык постыдное, никогда уже от этого не отмыться… Да уж, охуеть какие глубины падения открывает в нём творящееся между ними безумие. Что до Стива… Он открыт, распахнут, уязвим — и это действует на Билли убивающе — какого чёрта он ему так доверяет? Неужели он не соображает своей оленьей башкой, что Билли нельзя доверять? И всё же он делает это и от происходящего Билли башню рвёт. Прям совсем — он никогда не думал, что ему это так нужно будет от другого, что кто-то с ним на такое решится… Это как же Харрингтон должен быть в чём-то несокрушим, чтобы позволить себе открыться перед таким, как Билли? Раньше так не было. Никто не открывался перед ним. Позволял прогибать себя, трахать, ломать — да — но не раскрывался. Не доверял настолько, чтобы позволить утянуть себя за край. Не шёл за ним — вместе с ним — в бездну. — Боже, Билли… боже… боже… боже… — стон Харрингтона ломкий, просящий, на одной и той же ноте. Стив сейчас дрожащий, распластанный, влажно-разморенный, с широко раскинутыми ногами и испариной на аристократически бледной коже, кубарем летящий к оргазму, к которому гонит его Билли — и это было бы лучшее порно в его жизни, если бы оно не было так… Трогательно? Чёрт, да — эти влажно-карие глаза, подрагивающие ресницы, приоткрытый в каких-то совершенно потерянных стонах рот, припухший от их поцелуев детски-невинно и в то же время абсолютно развратно… Билли не дурак, он понимает, что особенность момента цепляет его и ещё как — знать, что для Харрингтона это первый раз, что он позволил Билли то, чего никогда не получали другие охуеть как добавляет драйва в гамму ощущений. Которые уже вышли за край, которых уже слишком — глаза Стива мечутся с губ Билли на его руку, совсем соловеют. Пальцы подрагивают, комкают простынь, ползут по ней. Хотят коснуться. — «Нельзя», — режет Билли безжалостно. — Пусть будет «можно»… — Нет. Билли знает, что делает. Он сейчас особенно остро чувствует себя, каждый вдох, каждый миллиметр кожи, каждую жилу, но ещё острей — Харрингтона. И понимает, что ему нужно дать. Как сделать, чтоб откликнулось, отозвалось. — Разреши, — просит Стив запальчиво, страстно. — Нет, я сказал. А сам склоняется ближе, мажет прядями по голой, в мелких каплях пота коже, почти касается приоткрытого в горячей просьбе рта, но застывает в каких-то миллиметрах. — Пожалуйста, — Стив звучит умоляюще. Билли берёт это «пожалуйста» на вдохе, целиком его глотает, не разжёвывая, а после безжалостно отдаёт прямо в губы: — «НЕЛЬЗЯ». И увеличивает темп. Стив и сейчас его слушается, не нарушает правил — вот только взгляд становится совсем поехавшим. Оголённо-диким, почти безумным, наполненным столь чистым голодом, что Билли невольно омывает ещё более острой жаждой. Она заставляет ловить каждое движение Харрингтона, упиваться им, будто ему всё мало, собирать его вздохи и стоны ртом, жадно впитывать их в себя, поглощать… И всё равно не подпускать, оставаться на тонкой грани полукасания, удерживать его на ней. Стив от этого жёсткий, весь заостряется, рвёт пальцами ткань, хлёстко бьёт Билли взглядом. Вдруг хрипло рычит: — Ненавижу тебя… сука… ненавижу… — голос тянет на той же рычащей ноте: — Господи… твою мать… ещё… ты прикончишь меня… как ты это делаешь… Пальцы стягивают белую простынь до хруста, сжимают её в кулак… Стив больше не выдерживает. Он уплывает… Накрывший его оргазм Билли не угадывает, он наблюдает его воочию, во всех подробностях – Стив резко вдыхает, издаёт надсадное протяжное «а-х-х-х…», прикрывает глаза и дугой выгибается. Билли видит сверху напряжённую линию его шеи, сжатую челюсть, родинки на ней и прилипшие у висков мокрые темные полумесяцы волос, пока рукой чувствует наступившую наконец-то разрядку — короткие вспышки освобождения, бьющие прямо в ладонь. Чужое удовольствие выплёскивается в кулак ритмично, размеренно, густыми каплями, постепенно скользит меж пальцев, течёт по ним до самого запястья и когда Билли собирает его всего, когда Стив замирает в последнем сокращении и падает безвольно на постель, то отклоняется в сторону и беззастенчиво отирает о край простыни руку. Только потом он возвращается к Харрингтону. Ложится рядом. Наблюдает за ним, откинувшимся в бессилии на подушку, сверху. «Это было круто, Билли»…"так хорошо мне ни с кем не было'… «ты такой классный»… ожидает он уже по привычке, пока Стив очень медленно восстанавливает своё дыхание. А тот устало открывает глаза, за которыми после оргазма блаженная чёрная пустота за мелко подрагивающими ресницами, дышит глубоко, часто, пытается прийти в себя и когда это у него немного выходит, поднимает руку. Получает от Билли своё «можно» и тогда едва касается пальцами его лица. Ждёт немного, а потом севшим голосом произносит: — Знаешь, у тебя есть суперспособность. — И какая же? Стив дотрагивается до уголка верхней губы с ярко выраженной аркой посередине, осторожно его гладит: — Ты отключаешь тормоза. Напрочь. И робко добавляет: — Я хотел бы, чтоб у тебя со мной было так же, но… — он улыбается чуть горько, — навряд ли это случится. Идиот думает Билли. Уже случилось. А морду кирпичом всё равно держит: — Как я понял, для первого раза вышло неплохо. Харрингтон издаёт громкий смешок, выразительно ведя бровями: — О, да. Забирает назад мокрые от пота волосы и сыто вытягивается, замирает. Билли вновь наблюдает за ним сверху, даёт ему время выдохнуть после всего того, что ему только что устроил, терпеливо ждёт своей очереди. В том, что она настанет, он не сомневается, так что торопиться у него нет причин — и вообще, Билли больше нравится разворачивать подарок, предвкушать его, чем тупо открыть коробку и выхватить оттуда заветный приз. Так что он пока в стороне, спокойно (ага, как же) лежит на локте рядом, заботливо гладит рукой влажное от пота бедро — ждёт, когда Стив решит, что пора. Когда он выдохнет, успокоится. Когда его внушительных размеров болт перестанет быть таким внушительным… — Ждать долго будем? — Чего? — переспрашивает Билли, отрывая взгляд от "того самого". — Тебе нужен перерыв? Билли хмурится: — Я думал, тебе… Харрингтон лениво шевелится и потягивается, отчего его член (по-прежнему в полной боевой готовности) слегка бьёт по животу: — Не хочу хвастаться… хотя хочу — я ко второму раунду могу приступить сразу же. Если ты готов. Ты готов? И лыбится так нагло, что Билли невольно испытывает восхищение. — Ну смотри, ты сам так решил, — тянет он предупреждающе. — Так мы продолжим? Н-да — не зря Билли с первого же мгновения почувствовал его себе единственно равным в этом сраном захолустье. — Я только за. И открыт для предложений. — Из предложений у меня только одно, — говорит Стив и кивает на себя — мол, давай ещё пообжимаемся. — Мне нравится тебя на себе чувствовать. — А мне как нравится, — хмыкает Билли довольно. Приподнимается и переваливается через колено на лежащего рядом Харрингтона, подминая его под себя. В этот раз уже привычно (привычно, блядь!), нормально. Менее нервно. Расслабленно - оттого двигаться, трогать, делать то, что приятно выходит без прежнего напряжения, былой неизвестности. Теперь полная нагота Стива не смущает — она желанна, нужна, она то, до чего Билли хочется дотрагиваться снова и снова — как не смущает и его физиология: тяжёлая, горячая, давящая прямо в пах, затянутый плавками. Чёрт, до Билли только сейчас доходит, что он всё ещё в белье. Он раздумывает снять ли, когда на самый низ его спины ложатся чужие ладони. — Догадываешься, что попрошу? — произносит Стив. Да уж не дурак. — «Можно». Ладони ползут на линию белья, его оглаживают, бережно накрывают прогиб спины вокруг ямочек. Очерчивают те пальцами, мягко вдавливают - и только потом опускаются ещё немного, на самый верх ягодиц. Как мило — Харрингтон опять нежничает. Хотя задница Билли — заветный приз для многих. — Я думал, ты будешь посмелее. — Что за радость слопать десерт сразу? — фыркает Стив. Пробегается пальцами по мягким округлостям: — Я люблю растягивать удовольствие. Однако спустя секунды одну руку убирает (второй всё же держась по-хозяйски за зад Билли), вползает ею между ними, заставляет приподняться. И когда Билли это делает аккуратно и очень-очень выверенно, наблюдая за его реакцией, стягивает с него ткань плавок, обнажая член — самый его верх, влажно поблёскивающую головку. От этого тело подбирается, ещё сильнее включается — не в былом напряжении, а в предвкушении. Таком сильном, что омывает ещё одной волной возбуждения, бьющей прямо в пах. Билли чувствует, как он вспыхивает, буквально полыхает. Вязкая нить течёт с него на живот Стива и тот следит за её движением не отрываясь, а после касается, собирает кончиками пальцев. Возвращает, размазывает по головке члена Билли, обводит её большим пальцем, собирает выступившую скользкую влагу… А потом тянет его к лицу и смачно облизывает. Билли будто кипятком ошпаривает. — Ты чо… творишь? Стив всё ещё зажимает палец между зубами. — Тебе не нравится? — только сейчас он вынимает его изо рта, приподнимая невинно брови. — Прости, не спросил. «Можно?» Билли не отвечает: похоже, он потерял всякий дар связной речи — в нём из членораздельного только член, причём колом стоящий. — Так я тебя ещё не пробовал, — ухмыляется Стив. Цепляет тяжёлым взглядом исподлобья: — Я подумал, что можно. Билли самому от себя становится страшно — от того, что заливает его, разверзается в нём ненасытной пастью. Ох, малыш, ты не представляешь во что ввязался… У Билли падает забрало. Он дёргается навстречу, хватается за голову Стива обеими руками, прижимается к его губам и тот немедленно отвечает — порывистый, нетерпеливый, живой. Увлекает Билли за собой и он поддаётся, склоняется, ощущая, как его снова тряхануло — насквозь, огненным разрядом… Дыхание опять и снова перехватывает, когда Стив зарывается в его волосы, ерошит их, тянет, оттягивает, пытается намотать на пальцы — в этот момент он кажется совсем блаженным — но тут же они оставляют Билли, чтобы лечь на лопатки, на перекатывающиеся мышцы, поползти по ним растопыренными пятернями, облапать, вцепиться, натянуть на себя… — Рад, что тебя это не смущает, — лихорадочно шепчет Стив между то ли поцелуями, то ли попытками Билли сожрать его и так искусанные губы. — Что? — отвлекается тот ненадолго, нависнув сверху в нетерпении. — Что у меня во рту вкус твоего члена, — поясняет Стив, облизывая подбородок со светлой щетиной. Твою ж ма-а-ать… Билли представляет котят, рыбок, дотошных старушек, безмятежность океана и ту мерзкую комбинацию в баскетболе, в которой он вечно лажает — что угодно, чтобы прямо сейчас не кончить. Руки Стива шарят по низу спины, очерчивают ямочки на ней, заползают под резинку — а та срывается, шлёпает по голой коже, выскальзывает из дрожащих пальцев. — Проклятье, сними уже… — тяжело дышит Стив в загорело-солёную кожу. — Сними нахрен… Билли судорожно стаскивает с себя бельё, они делают это в четыре руки и оттого путаются, мешкают, застревают в этой сумятице, пока наконец единственный клочок ткани между ними не летит куда-то прочь за кровать. Билли застывает ровно на секунду, прежде чем рухнуть на Стива, вдавиться, впечататься в него голым телом. И членом, разумеется. — Возьми его, — рявкает он требовательно. Снизу раздаётся глумливое: — Ты не спросил «можно». Билли угрожающе наклоняется, давит головой лоб Харрингтона, втапливает того в подушку, пока руками дерёт дерево на изголовье кровати: — Я тебя урою щас… Клянусь, я… Стив хватает его за голую задницу, к себе прижимает, а потом вскидывается под ним, проезжаясь по его члену своим. Ебанский ты ж… Горячие ладони ползут ниже, обхватывают ягодицы, сминают, разводят, скользят пальцами к ложбинке между ними, но Билли уже настолько похуй на все эти «можно-нельзя», что кто только б знал. Знает по ходу Харрингтон — он совсем пошёл в разнос, устроил Билли тотальный отрыв — то, что он с ним творит… Его рука уже между ними, обхватывает член Билли, прижимает к себе, мягко трётся о него своим — пиздец каким твёрдым-то! — а колени вскидывает выше, обнимая ими бёдра Билли, крепче втискивая его в себя. Это охуительно горячо, прям рвёт крышу и Билли тонет во всех этих движениях — отрывистых, жарких, покоряющих — растворяется в них. Растворяется в Харрингтоне — будто проваливается в него, как в зыбучий песок, сливается с ним, захлёбывается. Только ему не страшно в этот момент — ему в этот момент так хорошо, как никогда в жизни… Рука Стива скользкая от своей же спермы и смазки Билли — но кого б это смущало. Он умело двигает ею, двигается под ним, подначивает, пока другой рукой сминает бёдра, вдавливает Билли в себя — и это всё настолько горячо, настолько дико кайфово… Билли нехерово так ведёт, приходится сильней упереться в изголовье кровати. Темп размашистый, сладкий, затягивающий - от него хочется растечься мягким желе, выключиться, вылезти из собственной шкуры… Длинные волосы свешиваются вниз, касаются мокрых волос Стива, щекочут виски, а круг серебряного медальона скользит по его горлу, ложится в ямку под кадыком, устраивается там, как родной… Плавно колышется, когда Стив говорит: — Чего ты хочешь? Что за вопросы?.. — Ты знаешь. — Нет. — Тебя, — бросает Билли, облизывая пересохшие губы. — Это не ответ. Сука, зря он позволил ему первому кончить — теперь Стив с более ясной башкой, пока Билли словно котёнок за прутиком бежит за той игрой, что Харрингтон для него устроил. — Так ты скажешь, чего хочешь? О, настала чья-то очередь быть безжалостным. — Хочу трахнуть тебя, — цедит Билли, уступая. — Как? Рука длинно и протяжно передёргивает, отчего Билли знатно потряхивает. — Как? — повторяется ниже, с нажимом. — На коленях, — надсадно хрипит он. — Сзади? — Да… — голова совсем мутная и Билли трясёт ею, пытаясь избавиться от тумана. — Нет, вот так — хочу видеть твоё лицо, когда войду. — Хочешь смотреть? — Да. — Как смотрел я? — Да. — Что ты хочешь увидеть? Билли так мотает, что он теряется, упускает вожжи преимущества. — Что ты хочешь увидеть? — повторяется, пока пальцы второй руки Стива, словно щупальца обхватывают снизу челюсть Билли. — Я… какого… не понимаю… Всё совсем плохо — он даже не пытается вырваться. Пальцы сжимаются, давят, вздёргивают подбородок выше, вытягивают признание: — Чего. Ты. Хочешь. Билли зависает в этом моменте, на каком-то пике, высшей точке… И тут его прорывает. — Чего?.. — он щерится, демонстрируя оскал, жадно вдыхая, раздувая ноздри. — Чтобы ты лёг под меня. Подставился. Чтобы кончил подо мной столько раз, что простынь стала мокрой. Чтоб стонал, дрожал, позволял быть глубоко — так, как никому раньше. Чтобы ты хотел меня, постоянно — настолько, что башкой поехал — и готов был делать всё, что я скажу, где угодно и когда угодно. Чтоб был на коленях, раскрывал жадно рот, раздвигал передо мной ноги или стоял склонённым на четвереньках. Чтоб впускал в себя, был послушным, тесным, орал на моём члене, давился им, глотал, просил ещё и пропах мной настолько, чтобы это было не вытравить, чтоб об этом знали все, до последней уличной суки… Это то, что говорит Билли. А думает — хочу, чтоб ты был близко. Так близко, чтобы это размотало меня прежнего в клочья и сломало к чертям собачьим… Он ведь точно не произнёс это вслух? Потому что в этот момент вперившийся в него тёмным взглядом Стив задыхается, горячо стонет и с пугающей одержимостью набрасывается на него в ещё большем голоде. Он трахает его рукой и ртом и это просто охерительно. Будучи внизу подчинённым, раскрытым, распластанным под весом Билли наверху Стив ведёт себя как последний ублюдок, творит такое, что Билли и не снилось. Ему приходится сильней упереться в шаткое изголовье, потому что Стив обхватывает ладонью его шею, удерживает, путается в волосах, пока языком нещадно растаскивает его раскрытый рот на пульсирующие удовольствием стоны, а самого Билли на атомы… Что-то происходит, он не понимает как и когда, но вот уже он повержен, на спине — а Стив сидит на нём. Восседает. Ритмично двигается вместе с рукой и от этого кажется, что Билли и впрямь его трахает. Но этого мало — Стиву мало — он выгибается, протягивает вторую руку, заставляет Билли разомкнуть рот и проскальзывает в него пальцами. Ведёт ими по языку, указательным и средним, пока сверху наблюдает за тем, что делает. — Откройся шире… вот так… да, так… Охуеть. Охуеть. Охуеть. Билли скребёт руками по мускулистым бёдрам, накрывает ими их, направляет, вдавливает в себя, пока в него самого погружаются и выходят, вторгаются и снова отступают мокрые пальцы - и Билли позволяет всему этому происходить, покорно вбирает в себя все фаланги до основания. Он сейчас сделал бы и больше — всё, что Стив попросил бы у него. Всё, что угодно. А тот задушено шепчет, втираясь в него бёдрами: — Твой рот, детка… Господи блядский боже, твой рот… Он вдруг выходит из него, обводит большим пальцем линию верхней губы — с наслаждением, плавно, так же плавно двигая по члену рукой — и смотрит, как одержимый. — Харрингтон… — Скажи моё имя, — палец спускается на нижнюю губу, мягко её оттягивает. В Билли нет ничего, что могло бы ему сейчас сопротивляться. — Стив, — шепчет он уже на грани. — Скажи ещё. — Стив, — почти захлёбывается в горле. — Да, детка… Повторяй его почаще… — Сти-и-ив!.. Последнее протаскивает Билли затылком по постели, гнёт вверх, приподнимая вместе с седлающим его Харрингтоном. Билли подбрасывает, выносит куда-то далеко, прочь, в изнанку — туда, где прежде он ещё никогда не бывал — а в этой реальности он с низким тяжёлым рыком спускает Стиву в руку, горячо забрызгав их обоих — свой живот и его грудь почти до самого горла. Вбирает в себя воздух часто, жадными рывками, крупно вздрагивает всем телом, словно взнузданный, обожжённый ударами хлыста жеребец, пока видит перед собой темноту, расцвеченную звёздами — полыхающими чувствами, которые он когда-то запретил себе испытывать… Ему нужно время, чтобы вернуться обратно. Когда это происходит, он обнаруживает, что лежит безвольной грудой на смятой простыни, а Стив валяется рядом — взъерошенный, дикий, с румянцем во всё лицо и совершенно обалделым взглядом. Билли только и хочет, что пялиться на него — а позволить себе не может. Отворачивается, пробует снова вернуть контроль, упорно глядит в потолок, буто это станет для него каким-то решением. — Мне нужно сказать тебе кое-что, — неожиданно произносит Стив очень тихо, сорвано-хрипло. Билли тут же ощетинивается — чувствует для себя опасность. — Если это «у меня такого никогда не было», то я пну тебя, капитан очевидность. Что ж, к нему снова возвращается его излюбленное мудачество, вот только Харрингтона это не останавливает: — Я хотел сказать… Он стопорится, раздумывает. — Кажется, ты… — продолжает он и снова рубит: — Нет, не так. А потом выдыхает — громко, с детской решительностью — и выдаёт: — Ты мне нравишься. Сильно. Билли зажмуривается — до белых пятен под крепко сомкнутыми веками. Дурак. Господи, какой дурак! Неужели он не понимает, на что себя обрекает — ведь Билли вряд ли когда-нибудь так сможет. — Ты это понял до или после того, как я тебе подрочил? — фыркает Билли со своей обычной беспечностью, а самому хочется повернуться и только и делать, что смотреть на Стива — жадно, вбирая каждую черту, каждый жест. И всё же после произносит, предварительно прочистив горло: — Ты тоже вроде как ничего… для не-девчонки. Билли знает, что это малодушно, однако по-другому он пока не может: — Но это ничего не значит. Он не видит лица Стива, потому что всё ещё пялится в потолок, зато слышит в его голосе улыбку. — Конечно, это абсолютно ничего не значит, — говорит он, прежде чем вплетает пальцы в кудри Билли и притягивает его к себе, вовлекая их обоих в протяжно-неторопливый поцелуй. ***