Taste it. (Не хочешь попробовать?).

*** Глаза открываются медленно, с неохотой, будто с похмелья — но он же не пил вчера вроде… Или пил? Тело ещё не включилось, а уже гудит усталостью — вымотанностью, будто тяжелейший матч вчера отпахал. Но он же не… нет, это точно не похмелье… Стив наконец-то разлепляет веки, смотрит расфокусированным взглядом перед собой, а когда предметы обретают чёткость видит сперва потолок своей спальни в обрамлении клетчатых стен, затем окно, в которое светит утреннее солнце — невозможно яркое, рассыпающееся по комнате множеством пробившихся сквозь листву лучей — и от которого приходится тут же зажмуриться, невольно закрыться, отвести взгляд в сторону, на другую половину кровати… Упереться им в лежащего там Харгроува. Тот спит крепко, раскинувшись с максимальным удобством — как у себя дома — перевернувшись на живот и уткнувшись лицом в подушку так, что заметен только уголок глаза, часть рта и щеки. Зато остальное открыто на обозрение: одеяло Билли скинул в сторону Стива, ещё и подпихнул, так что теперь лежит рядом во всём своём голозадом великолепии, без стеснения демонстрируя его всем желающим (главным и единственным из которых, разумеется, является Стив). …Чёрт. Обалдеть. То есть это и правда было — прошлая ночь — ему не приснилось… Стив осторожно поворачивается — всего лишь голову, не решаясь развернуться всем телом, опасаясь разбудить Билли — и застывает так, в каком-то странном ступоре, неловком оцепенении. Просто это очень непривычно — видеть Билли таким. Таким, в смысле не включённым, не под звенящим напряжением, которое ты в нём постоянно чувствуешь, а расслабленным, без всех этих его слоёв, одёжек, накинутых образов, которые так всем нравятся — ровно до тех пор, пока ты не узнаёшь, что под ними. А Стиву гораздо больше нравится именно это — то, что он видит перед собой прямо сейчас. Нечто мягкое, лишённое напускной остроты и в то же время сильное — не той силой, которую Билли стремится показывать, которая заставляет отступать перед ним, испытывать страх, бежать прочь, а… другой. Спокойной, заземлённой, лениво томной — и всё равно тяжело-весомой. А ещё… В Билли есть невинность. Та самая невинность юности, которой из раза в раз его лишали другие, которой он лишал себя сам. И всё же она есть — чистая, тонкая, звенящая. Свойственная той поре, когда ты ещё не вступил в зрелость и пробуешь вроде как по-взрослому что-то в первый раз — дружить, веселиться, страдать… Влюбляться. — Пялиться долго будешь? — вдруг звучит глухо — потому что сквозь подушку. Билли шевелится, выныривает из её топкой мягкости и бодает виском, удобней устраиваясь. Стив чувствует себя так, будто его застали за чем-то постыдным, хотя в этом же нет ничего такого — в том, что он хочет смотреть. На короткие пряди на лбу — спутанные, торчащие кудрявым гнездом, в волнах которого заплутало утреннее солнце, на чернющие густые ресницы (вот откуда они у блондина?), на неровную правую бровь (она рассечена слегка, словно сбрита, наверняка там внизу шрам, только очень тонкий, вот так сразу невидный), на купидонов лук верхней губы — нереально алой, словно резцом очерченной, на пробивающуюся светлую щетину вдоль линии даже сейчас упрямо сжатой челюсти, на обнимающие подушку мускулистые руки, на изгиб спины, переходящий в гладкие бёдра… — И не собирался, — врёт он. — М-гм — я твои гляделки мозжечком чую, — тянет Билли сиплым спросонья голосом. Вот же поганец — ну откуда он знает? — Либо прекращай и дай поспать, либо вали, — двигает Билли согнутой ногой, то ли потираясь, то ли отпихивая коленом бедро Стива. Хотелось бы первое, конечно. — Это мой дом. И кровать моя, между прочим, — напоминает Стив. Билли выдыхает, дёргает крыльями носа, пропуская через них шумно воздух, а потом лениво приоткрывает один припухший ото сна глаз: — Ты ж сам знаешь, как мне похер. Господи, он невыносим. Вот нафига Стив с ним связался?.. Хотя сам-то очень даже в курсе нафига. — Твоя взяла, — бросает он. Откидывает одеяло, выбирается из постели и как есть голышом идёт по комнате. — Эй, ты на кухню? — звучит позади. Вообще-то к бельевому комоду, но да, кухня следующая в списке. — Ну… — неохота признавать, а куда деваться: — Возможно. По загривку, лопаткам, ягодицам начинает ползти тёплая волна, будто их невесомо оглаживают — чужой взгляд. Ага, а потом Стив удивляется, откуда Билли про его гляделки знает — сам же его кожей ощущает, шестым чувством… — Тогда мне пожрать чего-нибудь сваргань, — Билли прям-таки командует. — Нормального, — уточняет он всё ещё хриплым голосом. — Я по утрам жесть какой голодный. Да уж, эта наглость просто не знает пределов. — Кофе покрепче сделай. Я мочу не люблю, — даёт он ещё одно указание напоследок. Нет, ну каков нахал! — Как скажете, ваше высочество, — ехидно бросает Стив, оборачиваясь в издевательском, но всё-таки грациозном поклоне и наблюдая за раскинувшимся с вальяжным видом на его постели Билли. Смотрит тот, по-прежнему прикрыв один глаз, будто второй открывать тупо лень. Стив наконец-то добирается до комода, выдвигает ящик, роется в нём, находит там светлые боксёры, натягивает их… — Э!.. — Чего? — откликается Стив, поправляя резинку. — А можно ещё разочек так наклониться? Стив поначалу не соображает. Бросает взгляд назад через плечо, смотрит на приподнявшегося на подушке Билли — такого кудлатого и взъерошенного, будто у него на башке местные коты драку устроили — сощурившегося уже не так сонно, а скорей похабно-глумливо: — Такой вид открывается… Стив чувствует, что вспыхивает — гадство, как девчонка — щёки и шею заливает теплом. — Иди в жо… — о, нет — это ловушка. — Извращуга чёртов. Билли удивительно правдоподобно изображает смесь оскорблённой невинности и праведного возмущения: — Значит, зазвал меня к себе ты, а извращенец в итоге я. Дохуя несправедливый расклад, принцесса. Господи, с ним бесполезно спорить!.. Серьёзно, Стив иногда думает, что рядом с ним вообще лучше рта не раскрывать — впрочем, как раз-таки последнее… В голову тут же лезет непристойность — итить-колотить, да это ещё и заразно! — Иди ты… Стив закатывает глаза, хватает домашние штаны и, забросив их на плечо на манер полотенца (лучше внизу оденется, а то этот ещё чего из своего репертуара Казановы выдаст), выходит в коридор, направляется к лестнице. — И позови, когда всё будет готово! — догоняет его из спальни. — Всё равно разбудил уже. А я не люблю остывшее. Иногда Стиву кажется, что Билли проще придушить. Он спускается вниз, заходит на залитую утренним солнцем кухню, привычно на ней ориентируется. Включает плиту, ставит на неё сковороду, достаёт из холодильника яйца, молоко, сыр… О, шоколадные трюфели к кофе пойдут!.. Спохватывается — в этот раз нужно больше, не на одного готовит. На двоих — впервые за долгое время. Улыбается отчего-то. Золотистый свет падает сверху вниз, расцвечивает косыми линиями все поверхности, стол, пар над плитой, что постепенно над ней поднимается… Стоп — а кофе-то поставить забыл! Штопанная кофеварка включается, оживает, шипит и по кухне начинает плыть характерный бодрящий запах свежемолотых зёрен, пока Стив откидывается назад, опирается поясницей о край столешницы, пялится сквозь пронзённое навылет яркими солнечными лучами окно во двор, на бассейн, на его едва покачивающуюся бирюзовую поверхность, ещё сильней щурится, продолжает улыбаться… Вспоминает. …Я никогда не ночевал в постели того, с кем занимался сексом… Стив закрывает глаза, подставляя лицо горячему летнему солнцу. Ему тоже такое нравится — быть исключением. ***