Станцуем, Руневский?

      Сегодняшний вечер отличался обилием спокойствия и отсутствием плохих мыслей, и тем самым он вызывал положительные эмоции, наличие которых, признаться честно, в последнее время можно было запросто приравнять к чему-то действительно редкому и желанному. Отдых необходим от всего, и это, вероятно, одна из причин, по которой Руневский сейчас сидел в полном одиночестве, постепенно иссушая бокал свежей крови. Спальня не лучший выбор, но именно в этом месте ко всему прочему добавлялось банальное ощущение комфорта и уюта, добиться которого порой становилось невыполнимой или, если не преувеличивать, предельно трудной задачей.       Отвлекаться или прерываться на что-либо нет никакого желания. Но когда раздаётся ровно три стука в дверь, приходится отставить бокал в сторону и нахмуриться.       — Войдите.       Гостей Александр точно не ждал. Любой вампир или человек сейчас был способен спровоцировать стремительное ухудшение его настроения. Дверь открывается, вынуждая Руневского подняться с места, принять наиболее серьёзный вид и мысленно подготовить себя к, например, одному из худших исходов — драке. Но этого он ожидать никак не мог. Нежданный гость проходит в спальню, не уступая в грации кошке, и закрывает за собой дверь.       — Господин Дашков?       — Вам не кажется.       — Какими судьбами? Неужели Вы всё-таки нашли повод, чтобы высосать мой мозг? Помилуйте. Сегодня не самый подходящий день, — усмехается Руневский, усаживаясь обратно в кресло, и закидывает ногу на ногу, окидывая графа внимательным взглядом.       — Мне скучно, — честно признаётся Дашков, склоняя голову вбок, и складывает руки на груди, не отводя от Александра взгляда.       — И Вы решили, что я тот, кто способен скрасить Ваше времяпровождение? Никакой информации я не выдам, Дашков, не надейтесь, — качает головой Александр, вздыхая.       — Я пришёл не за информацией.       — Неужели?       — Мне нужны Вы.       Молчание затягивается. Не стоит и упоминать, что слова Дашкова звучат достаточно двусмысленно и вызывают некое смятение глубоко внутри, ведь это, вроде бы, очевидно. Александр хмурится, отводит взгляд в сторону, позволяя себе на некоторое время стать слишком уязвимым. И допускает фатальную ошибку.       Граф хватает его за руку, вынуждая резко подняться с места. Притягивает к себе, размещает ладонь ниже лопатки, и невольно задерживает взгляд на приоткрытых губах. Отдёргивает себя. Это… неправильно. Неожиданно. Совершенно неподобающе. Пытаясь избавиться от неловкости, он возвращается к исполнению первоначального плана и смотрит в глаза, в открытую наслаждаясь чужой растерянностью.       — Станцуем, Руневский?       — Это глупо, Вам так не кажется? — интересуется Александр, сохраняя зрительный контакт, но, вопреки своим словам, покорно размещает руку на плече Дашкова, принимая на себя роль партнёрши.       — Определённо. Хотя Вы, судя по всему, не собираетесь сопротивляться. Разве есть смысл прекращать?       — Мне просто интересно, чем закончится это шоу. Не более. Почему именно вальс?       — Первое, что пришло в голову. Вам не нравится? — рот графа расползается в похабной усмешке. Он сжимает ладонь Александра в своей, выравнивается и начинает танец, делая осторожный шаг, отчего-то беспокоясь за готовность своего уже партнёра.       Партнёр. Если посмотреть под иным ключом, это звучит так, словно они, причём неведомым способом, сумели переступить через черту обычных друзей, добиться большей близости и наконец стать чем-то более важным и особенным. Не задумываться об этом трудно.       Сейчас каждому предоставляется возможность посмотреть на своего «врага» с другой, более спокойной и непринуждённой стороны. Упускать её нельзя. Руневский, выдохнув, с огромным трудом переступает через множество мыслей, позволяя интересу взять вверх, и подхватывает плавное начало танца.       — Спальня не самое лучшее место для подобного занятия, Вам так не кажется?       — Предлагаете переместиться в более подходящее?       — Я лишь пытаюсь скрасить тишину разговорами. В следующий раз советую включить музыку. Будет намного проще, уверяю Вас.       — В следующий раз?       — Молчите, — Руневский подавляет желание закатить глаза, — просто прислушайтесь к моим словам.       Хмыкнув, Дашков начинает тихо напевать импровизированную мелодию, выстраивая танец под неё. Руневский, не скрывая своего удивления, рассматривает расслабленное лицо мужчины с полуулыбкой. Кажется, прежняя атмосфера вечера постепенно начинает возвращаться. И, может быть, даже в больших количествах.       — Не знал, что у Вас есть пристрастие к пению.       Сказанное остаётся без ответа. Граф, практически то не контролируя, пытается прижаться ближе, вплотную, сгорая от нездорового желания почувствовать тепло чужого тела, насладиться им сполна, впитать и присвоить себе. Может быть, наличие подобных мыслей недопустимо, но сейчас, когда появилась замечательная возможность отдохнуть от вражды, привычных, но уже раздражающих дел, упускать её нельзя.       Дашков — безумец. Мысленно подготовив себя к немедленному отказу, он, не отвлекаясь от танца, замолкает, склоняясь к манящей шее Руневского. Ведёт кончиком носа по нежной коже, шумно вдыхает запах и наполняет им лёгкие, не отпуская ещё несколько секунд, бесстыдно им наслаждаясь.       — Вас так сильно привлекает моя шея? — хмыкает Александр.       — Не могу оторваться.       — Лизните.       — Я ведь сделаю это, господин Руневский, — предупреждает мужчина, подняв взгляд. — Вы играете с огнём.       Руневский демонстративно закатывает глаза. Склоняет голову на бок и безмолвно призывает Дашкова к действиям, а не к пустым словам. Пустым и, определённо, бессмысленным. Ведь Александр, пускай и вносит происходящее в список того, что потом следует забыть, как страшный сон, хочет узнать, насколько далеко они могли бы зайти.       По телу проходит дрожь. Горячий язык Дашкова скользит по шее, оставляя не только мокрый след, но и запах, который вампиры, такие, как он, сумеют учуять без особого труда. Александр, подавив тихий удовлетворённый выдох, прикрывает глаза, сжимая ладонь Графа сильнее, выдавая настоящие эмоции, а не пустое безразличие.       Дашков увлёкся. Это удаётся понять в тот момент, когда зубы касаются нежной кожи, оставляя красноватый, практически незаметный и явно пробный след — прощупывание чужих личных границ, за сохранность которых Руневский, без преувеличений, был готов убить. Серебряным клинком, если попадётся вампир. Клыками — человека.       Но сейчас всё иначе. Отстраняться не хочется, а интерес с каждой секундой разрастается глубоко внутри, затмевая рассудок, подобно густому и непроглядному туману.       — Мне остановиться? — неожиданно тихо спрашивает Дашков, поглаживая напряжённую талию своего врага.       — Только в том случае, если Вам не нравится.       — Не нравится то, что я делаю? Глупости.       — Тогда почему вы медлите, господин Дашков? — невозмутимо отвечает Руневский, поджимая губы.       Графу дважды повторять не нужно. Хмыкнув, он пожимает плечами и припадает к шее уже увереннее. Жадно кусает кожу, прокусывает её острыми клыками, с наслаждением наблюдая за тем, как тонкая струйка крови стекает вниз — сверху раздаётся недовольное шипение.       Метка. Он буквально оставил свою метку, присвоив Руневского себе если не на всю оставшуюся жизнь, то на сегодняшний вечер — точно. И отпускать его не было никакого желания.       — Ещё немного, и я начну считать Вас котом, а не вампиром, Дашков, — весело, несмотря на присутствующую боль, произносит Александр, не удержав усмешки. — Значит, Вы пришли не ко мне, а к моей шее? О, нет, не подумайте, я не против, но мне кажется, что будет лучше, если мы остановимся.       В груди Дашкова что-то замерло, как и он сам.       — Движения мешают, — продолжает мужчина, удивившись проскользнувшей растерянности и, кажется, даже лёгкому испугу в глазах графа. Руневский останавливается на месте. Он осторожно отпускает ладонь Дашкова, с короткой запинкой размещая её на талии.       — Продолжайте. Теперь должно быть в разы удобнее, — улыбается Александр и приглашающе поднимает голову, улыбнувшись.       После этого сдерживать свои желания становится трудно. Дашков, подобно сорвавшемуся с цепи псу, с рыком сжимает освободившейся ладонью бедро Руневского, уткнувшись носом в его шею. Запах пьянит. Рассудок постепенно заплывает густым и непроглядным туманом, преодолеть который не удастся даже самому могущественному существу. Граф ведёт языком по коже, слизывая застывшую кровь. Оставляет очередную метку, на этот раз не переусердствовав с силой укуса. Та исчезает через несколько секунд.       — Чёрт… — сквозь сжатые зубы выдыхает Александр.       — Нравится? — с ухмылкой спрашивает Дашков, прикусывая линию челюсти.       Игриво проходясь кончиками пальцев по бедру и вызывая множество мурашек у Руневского, вампир останавливает взгляд на уже желанных губах, поджав свои. Невыносимо. Вожделение поглощает. Заинтересованный взор Александра в ответ, а после и кивок с примесью неуверенности, заставляет изумлённо, явно неверяще распахнуть глаза.       — Вы готовы зайти настолько далеко? Боюсь, я не смогу остановиться.       — Не останавливайтесь, господин Дашков, — неожиданным шёпотом просит мужчина, в предвкушении прикрывая глаза.       Дашков нетерпелив. Прорычав, подобно изголодавшемуся волку, он впивается в суховатые губы Руневского, жадно сминая их. Скользит ладонью выше, с некоторым трудом минуя одежду, чтобы коснуться кожи. Горячей, мать его, кожи, одно только прикосновение к которой вызывает сладкую тяжесть в низу живота. Услышав тихий, почти что жалобный стон в ответ, граф проскальзывает языком в приоткрытые губы. Проводит кончиком по нёбу, уделяет должное внимание нижнему ряду зубов и только после этого, наигравшись вдоволь, требовательно сплетает их языки, полностью забирая контроль.       Руневский растерян. Он как вампир, издавна не видавший такой ласки, с каждым движением юркого языка начинает сходить с ума, теряя какой-либо самоконтроль. Раньше он и подумать не мог, что окажется в такой ситуации, но сейчас, когда Дашков так умело вылизывает его рот, заставляя тихо постанывать, это кажется ошибкой. Он мог, он представлял, причём не один, и даже не два раза. Настолько часто, что порой неуместные мысли приходилось упорно подавлять, чтобы не растерять привычное выражение лица, отображающее лишь спокойствие.       Тонкая ниточка слюны непринуждённо натягивается между их губами. Приходится отстраниться из-за переполняющих эмоций. Руки Руневского блуждают по всему телу мужчины, оглаживая его сквозь одежду, наличие которой сейчас почему-то откровенно раздражает. Но озвучивать это, конечно же, никто не собирается.       Александр неотрывно смотрит в глаза напротив, облизывается, всё ещё чувствуя вкус губ Дашкова на своих. Повисшая в воздухе тишина не пугает. Её наличие кажется чем-то действительно правильным сейчас. Граф возвращается к полюбившейся шее, но на этот раз, что удивительно, оставляет нежные, почти что трепетные поцелуи, зацеловывая каждый участок чувствительной кожи, из-за чего возбуждение начинает скапливаться прямиком в паху Руневского, приятно покалывая. Подавлять или, быть может, скрывать это он точно не собирается.       — Вам не кажется, что мы уже зашли слишком далеко, господин Дашков? — тихо спрашивает Александр, сглатывая образовавшийся ком вязкой слюны.       — Это не предел. Но я могу прекратить, если Вам не нравится. Мне нужно убедиться в том, что Вы не против всего, что происходит, — Дашков опускает взгляд, а после тихо усмехается, рассматривая выпуклость на штанах Руневского, — Судя по всему, ответ достаточно очевиден.       Руневский этого не замечает, но от такого внимания его щёки покрываются слабым, едва заметным румянцем, переползая на залюбленную графом шею. Он коротко кивает, поджав губы, и пальцами приподнимает голову Дашкова, удерживая его подбородок.       — Не томите, — выдыхает Александр, разместив обе руки на подлокотниках и приглашающе раздвинув ноги шире. Мысли спутываются в один затуманенный ком.       Дашков слушается. За несколько достаточно резких движений он стягивает с Александра тёмные брюки, рассматривая выступившее на ткани трусов пятнышко смазки. От этого практически незаметная краснота щёк появляется теперь и у графа. Слюна скапливается во рту. Он, явно не зная, с чего стоит начать, не находит варианта лучше, чем просто импровизировать.       Облизнувшись, Дашков избавляется от мешающего предмета одежды и, стараясь не задумываться о том, как выглядит со стороны, обхватывает истекающую смазкой головку губами, чувствуя солоноватый, но всё равно достаточно приятный привкус.       А выглядит он, между прочим, восхитительно, хотя Руневский сомневается, что этого слова было достаточно, чтобы описать его вид. Тихий стон невольно срывается с суховатых губ, стоит только ощутить долгожданное прикосновение к требующему немедленного внимания члену. Стыд отступает. Поэтому Александр, внезапно набравшись смелости, запускает ладонь в тёмные волосы Дашкова, слабо надавливает, вынуждая взять глубже, после протяжно простонав от чужой покорности.       — Умница… Всё правильно, продолжайте, — шепчет мужчина, укладывая ладонь на волосы Графа и не сводя с него взгляда.       Дашков едва ли не давится от нахлынувшего возмущения. Похвала сначала кажется обыкновенной насмешкой, а не чем-то действительно серьёзным, но потом, когда после неё следуют словно подбадривающие поглаживания по голове, вся ненависть стремительно исчезает. Появляется желание. Желание услышать больше сладких стонов, довести Руневского до исступления и взять его. Может быть, трахнуть на этом же кресле, проигнорировав стоящую рядом кровать.       Дашков рычит, посылая вибрации по мужскому достоинству, и с силой сжимает бёдра Александра в ладонях, насаживаясь ртом на его член. Руневский вцепляется в чужие волосы. Горячий язык ласкает крупную головку, из которой сочится вязкая смазка. Ввинчивается в уретру, заставляя запрокинуть голову и бесстыдно застонать, разводя ноги шире.       Граф решает сбавить темп. Он двигается медленно, растягивая удовольствие, и с упоением слушает стоны Руневского. В штанах давно стало тесно. Собственный член неприятно ноет, отчаянно требует внимания, пачкая бельё. Хочется. Слишком сильно. Настолько, что мужчина не может сопротивляться. Отстранившись с характерным звуком и тем самым спровоцировав очередной громкий и вместе с этим негодующий выдох, вампир ведёт кончиком языка по внутренней стороне соблазнительно-чистого бедра.       — Хочу взять Вас, Руневский, — произносит Дашков, усмехнувшись от раздавшегося сверху скулежа.       Это согласие. Лишившийся наверняка яркого оргазма, Руневский готов на многое, лишь бы поскорее достигнуть пика удовольствия. Он понимает, о чём идёт речь. И почти не боится. Простой интерес поглощает большинство переживаний, наличие которых, на самом деле, не является чем-то непредсказуемым.       В глазах графа промелькнуло животное желание, заставляющее мелко задрожать.       Он поднимается с колен, ещё несколько секунд молча наблюдая за тем, как Руневский — точно дразнит, — неторопливо снимает с себя оставшуюся часть одежды, демонстрируя Дашкову своё — чёрт, какое же красивое, — тело.       — Лучше на кровати, — мягко останавливает его Александр, увидев, что мужчина уже тянет руки, чтобы прикоснуться.       Недовольно прорычав, Дашков бесцеремонно хватает Руневского за руку и рывком притягивает к себе. Оставшаяся одежда спадает на пол, мгновенно теряя смысл своего существования. Дашкову предоставляется возможность рассмотреть каждый участок оголённой кожи.       Граф безжалостно толкает Александра на кровать, нависая сверху, как настоящий хищник, загнавший беззащитное существо в ловушку. Разница лишь в том, что в этот раз добыча пришла в когтистые лапы самостоятельно.       — Так и будете просто смотреть? — спрашивает Руневский с вызовом в глазах и явной насмешкой в голосе.       — Нарываетесь, — Дашков выпускает острые клыки, угрожающе зашипев.       — Смелее. Я весь Ваш, — Александр склоняет голову, открывая больше пространства для прикосновений к шее.       Граф размещает широкие ладони на достаточно худой талии, ощутимо сжимая. На ощупь кожа не такая, как ожидалось. Нежная, но, что уже не удивляет, слишком чистая.       Дашков немедленно приступает к устранению этой проблемы. Ведёт языком по шее, самим кончиком играясь с выступающей венкой, благодаря которой удаётся понять, с какой скоростью бьётся хрупкое сердце Руневского.       Наслаждаясь потяжелевшим дыханием, Граф спускается к ключицам, прикусывая выпирающие косточки. Рваный выдох вырывается из тяжело вздымающейся груди.       Неплохо. Но нужно больше. Громче.       Горячий язык, бесстыдно вылизывая податливое тело, будто бы случайно задевает вставшие от очевидного возбуждения соски, ненадолго задерживаясь на них. Реакция Руневского бесподобна: он жалобно скулит, гнёт спину, выпрашивая ласку. Полностью отдаёт своё тело во власть голодному хищнику, не задумываясь о последствиях.       А стоило бы.       Вполне человеческие зубы поочерёдно прикусывают твёрдые горошины, а потом, будто извиняясь, граф размашисто проводит по ним языком, не упуская ни единого стона.       Дашков поднимает взгляд. Рассматривает лицо Александра, в это же время активно обласкивая языком один из припухших сосков, заставляя Руневского бесконечно извиваться под ним.       Ладонь Александра неожиданно ложится на волосы. Сжимает тёмные пряди, пропуская их сквозь пальцы, скользит чуть ниже, к затылку, и ощутимо надавливает, стараясь прижать ближе. Не выходит.       Дашков отрывается от манящих и, как оказалось, запредельно чувствительных бусин. Сжимает бёдра, одним властным движением закидывая подрагивающие ноги себе на плечи. Пальцы скользят по твёрдому стволу, задерживаются на головке, из которой сочится липкая смазка. Банальное нежелание делать партнёру больно не позволяет войти насухо.       Граф обводит колечко мышц измазанными пальцами, слабо, словно дразнит, надавливая, но так и не проникая внутрь. Обыкновенная проверка реакции, потребность в которой вызвана появившимся волнением. Глупость. Да. Но без неё не обойтись.       — Давайте же… — выдыхает Александр, подмахивая бёдрами, — продолжайте…       Удовлетворённо хмыкнув, Дашков нетерпеливо входит фалангами обеих пальцев и постепенно углубляется, растягивая узкую дырочку. Внутри удивительно тепло. Тугие пульсирующие стеночки плотно обхватывают пальцы, охотно принимая их.       Глаза Руневского прикрыты. Неужели боится? Или, может быть, старается свыкнуться с новыми ощущениями? Плевать. Не имеет значения.       С нежностью вампир не знаком. Максимум — на Вы. С большой буквы. Но сейчас нужно постараться, дабы отвлечь. Тёплые губы вновь касаются шеи и на этот раз оставляют множество нежных поцелуев.       Руневский от этого контраста с каждым поцелуем постепенно начинает сходить с ума. Ловкие, почему-то кажущиеся умелыми пальцы входят практически на всю длину, заставляя несдержанно застонать, а после и вовсе прикрыть рот рукой, стесняясь.       — Не нужно, — раздаётся бархатный голос Дашкова. — Не нужно закрываться от меня, — просит он, одновременно с этим разводя пальцы на манер ножниц.       Внутри уже три пальца. Трудно сказать, что этого хватит, ведь — без какого-либо хвастовства, — член Дашкова значительно больше, но у обоих мужчин терпение кончается с каждой секундой. Ждать и растягивать уже невыносимо.       Граф размазывает смазку по всей длине ствола, чтобы было легче. Приставляет крупную головку к растянутому входу, бросая частые, явно обеспокоенные взгляды на лицо своего партнёра. Член проникает внутрь неторопливо. Горячие стеночки сжимают всё сильнее, засасывают, вынуждая мужчину, тихонько рыкнув, сжать бёдра до синяков, толкаясь немного глубже, сдержанно растягивая тугое отверстие под свой размер.       — Всё хорошо? — тихо спрашивает он, застыв на месте.       В ответ получает достаточно неуверенный кивок. Нет, Руневскому почти не больно. Но вскрик вырывается из груди, когда граф входит полностью одним грубым толчком. Чувство абсолютной заполненности сводит с ума. Мужчина жалобно скулит и двигает бёдрами, стараясь выпросить больше. Дашков начинает двигаться, постепенно ускоряясь. У Александра появляется вполне ожидаемое желание закрыть себе рот ладонью с целью заглушить вырывающиеся стоны, которые становятся громче практически с каждым толчком.       Тишина комнаты нарушается шлепками голых тел и пошлым хлюпаньем естественной смазки. Но настоящей усладой для ушей Дашкова служат хриплые стоны. Сначала достаточно неуверенные, тихие, а после, когда Руневскому удаётся пересилить себя, более громкие и развязные.       Хочется всего и сразу. Граф покрывает податливое тело под собой множеством укусов. Ставит метки, закрепляет свой запах. Присваивает вампира себе. Наслаждается его покорностью и открытостью. Становится грубее.       Набирает буквально бешеный темп, нещадно вдалбливая стонущего мужчину в кровать. Одной из ладоней он сжимает хрупкое горло, наслаждаясь раздавшимся хрипом.       Александр держит чужое запястье, закатывая глаза от, может быть, даже нездорового удовольствия. Но Дашков внезапно замедляется. Толчки становятся более глубокими и резкими. Крупная головка проезжается точно по простате. Руневский, прогнувшись в спине, громко и протяжно стонет.       — Это... Ч-чёрт возьми, Дашков! — ещё один толчок заставляет неожиданно вскрикнуть. —Не останавливайтесь. Делайте со мной всё, что захотите, но прошу, только не останавливайтесь, — словно в бреду шепчет Руневский, закусив нижнюю губу.       Пошлая и довольная улыбка появляется на лице графа. То, что хотел услышать. То, что нужно было услышать.       Словно по команде, мужчина ускоряется. Меняет угол, стараясь задевать простату с каждым движением бёдер, чтобы любовник мог получить максимум удовольствия.       Удаётся. Стоны превращаются в настоящие вскрики, смешанные с всхлипами и продолжительным скулежом.       — Я... Я с-скоро... Дашков. Не останавливайтесь... Пожалуйста! — последнее словно Александр буквально выстанывает, сжав зубы. — Пожалуйста, дайте мне кончить... — зажмуривается.       Одна из ладоней обхватывает член Руневского, двигается в такт резким толчкам. Мужчина гнёт спину, старается свести дрожащие ноги и закрыться. Сперма пачкает чужие пальцы, попадает на собственный живот, а перед глазами пляшут яркие огни. Раздаётся рычание. Александр чувствует, как внутри разливается горячее, практически обжигающее, заполняющее до конца.       Граф выскальзывает из дырочки, осторожно опускает подрагивающие ноги и падает рядом, тяжело дыша. Поворачивает голову в строну Руневского. Тянет к нему руки, помогает перевернуться на бок и притягивает поближе, удивляясь такой покорности и доверию.       — Уйдёте? — слышится хриплый голос вампира, уткнувшегося в тёплую шею. Сладкая истома поглощает.       — Уже выгоняете? — тихо хмыкает Дашков, не отстраняясь.       Александр качает головой. Нет. Не выгоняет. Наоборот. Хочет, чтобы остался.       — Не уйду. Спите, Руневский.