Сборник драбблов по BSD

Ты удобно сидела на краю своей роскошной кровати, втирая толстый слой лосьона для тела по всей гладкой поверхности своих обнаженных ног. Аромат увлажняющего крема с ароматом мандарина щекотал чувствительные ноздри, заставляя легкие плотно сжиматься в груди. Ты закутала свою фигуру в жемчужную ночную рубашку из тончайшего шелка, когда-либо созданного, расправляя ладонями несколько складок, образовавшихся вокруг твоей задницы. Алебастровый ясный нюанс дополнял твой цвет лица, окутывая ангельским спокойствием знойные изгибы твоих бедер. Крошечные бретельки нижнего белья обхватили твои плечи, деликатно сжимая нежную плоть в тесном объятии соблазнения и тепла. Твои обнаженные ноги торжествующе приземлились на мраморную холодную мостовую, направляя твою фигуру к полупрозрачному окну твоего балкона. Луна казалась мерцающим подносом из драгоценного алебастра за завесой сероватых облаков. Небосвод был обсидиановым холстом, на котором Бог изобразил самого себя, используя следы звездной пыли и ведра густого лака. И тебе, как и любому другому человеку, посчастливилось увидеть неоспоримое искусство природы каждый раз, когда ты этого пожелаешь. Ты всегда находила определенный комфорт в природе. Всякий раз, когда внешняя реальность решала нанести вред твоему беспокойному уму, ты всегда обнаруживала, что ползешь к естественной красоте, которую предлагал тебе этот мир, не прося ничего взамен. Холодная дрожь пробежала по твоему позвоночнику, заставляя твою грудь тяжело подниматься вверх и вниз, в попытке ослабить ледяное ощущение, пробегающее по твоим нервам. Ты даже не заметила, как открылась входная дверь, пока знакомая волна электричества не заставила тебя резко выпрямиться. Трение другой мантии о твою кожу было таким же неожиданным, как стремительный поток дождя, льющегося в солнечный день. Однако это было утешительно. Знакомое прикосновение, несмотря на нежелание, заставило жгучее пламя распространиться по твоим чреслам с внутренней силой урагана. Твоя талия была крепко охвачена чужой рукой, которая, конечно же, тебе не принадлежала, и, как бы сильно ты ни хотела рационально снова обрести свободу, которую жаждала, ты обнаружила, что погружаешься в комфорт другого человеческого существа, еще раз, еще больше. — Я бы сказал, что рад снова видеть тебя, – сказал Федор. Слова, которые тебе удалось произнести вслух, были всего лишь всхлипами нежной неадекватности. Было ясно как день, что он все еще обладает определенной властью над тобой, гравитационным притяжением, с которым ни один из вас никогда не хотел бороться или разрушать, внутренней связью, достаточно сильной, чтобы противостоять беспокойному превращению времени и пространства. — но я всегда был ужасным лгуном. — Я могу сказать. – Достоевский заключил твое тело в змеиные объятия, оставив ровно столько подвижности, сколько нужно, чтобы вырваться из тюрьмы, созданной его телом. Он хотел испытать тебя. Он хотел понять, по прошествии всего этого времени ты все еще так любишь его прикосновения, склониться к ним, несмотря на то, что твой праведный разум просил не делать этого. — Кажется, тебе все еще удобно в моих объятиях, любимая. — За время, проведенное вместе, у тебя было гораздо больше возможностей убить меня. – Федор как можно более плавно направил твое тело к кровати, заставив с громким стуком плюхнуться спиной на мягкий матрас. Он завис над твоей неподвижной фигурой, слишком погруженный в совершенство округлости твоих глаз, чтобы заметить твою ладонь, бегущую под подушками, разбросанными по шелковым простыням. — Не могу поверить, что мы расстаемся с жизнью таким тривиальным образом. Федор прижал обе твои руки к бокам твоего тела, оказывая сильное давление на священный храм, который твои конечности предлагали ему. — Я ничего не говорил о том, что все кончено. – одно из его колен уперлось между твоих ног, потирая мягкую ткань твоей ночной рубашки тут и там. — Оставь кинжал на месте. — Значит, ты заметил. – ты отпустила рукоять кинжала, вскоре поняв, что отрицать правду бессмысленно. — Я не должна была ожидать чего-то другого от члена "Смерти Небожителей", не так ли? — Я польщен, узнав, что ты издалека следишь за моими божественными действиями. – руки Достоевского сжали нежную плоть вокруг твоего горла с обеих сторон. Свежий воздух внезапно забился глубоко внутри твоей трахеи, заставляя стон одновременно возбуждения и неоспоримого страха покинуть твой проглоченный рот. — Но я бы предпочел, чтобы ты была рядом. Садистский намек на ухмылку появился на его персиковых губах, заметив, как твое тело парадоксальным образом расслабилось, несмотря на жестокость его жеста. Белизна окутала твой мозг, жемчужная патина, которой ты жаждала последние месяцы, всеми фибрами своего существа. Когда большой палец Федора потер кожу твоего горла, ты издала еще один стон, движимая исключительно и исключительно безусловной похотью и удовольствием. — Какое восхитительное зрелище, ангел. – губы Федора опустились на заостренную форму твоей ключицы, оставив поцелуй с открытым ртом на дрожащей плоти. Он нежно провел по извилистой линии твоей шеи, рисуя замысловатые узоры одним прикосновением губ. Ты проглотила комок слюны в горле, когда приглушенные стоны вырвались из твоих голосовых связок без твоего одобрения. Твоя спина слегка выгнулась, создавая небольшой угол на ровной поверхности матраса. — Я... Жаль, что я больше не твоя, на меня нельзя смотреть. Ты пожалела о выборе слов в тот самый момент, когда они слетели с твоих губ. Ты пыталась подать ему идеальную ложь, покрытую одеялом из медового сиропа и брызг, чтобы просто подпитывать его неуверенность. Тем не менее, ты поймала себя на том, что восхищаешься потемневшим бушующим пламенем в ямах его аметистовых шаров, становящихся все шире с каждой секундой. Рот мужчины покусывал плоть вокруг пульсирующей артерии, задевая нежную кожу так же яростно, как голодный лев. Ты почувствовала ручеек алой крови, каскадом стекающий по твоему только что принявшему душ телу, и дернулась в ответ. Ужасный вид крови, окрашивающей твою кожу, еще больше разжег его желания. Затем Федор провел по линии крови кончиком указательного пальца, собрав большое количество пурпурной жидкости на собственных пальцах, прежде чем элегантно запихнуть их во влажный рот. Он начисто облизал пальцы, не отрывая от тебя глаз во время этого чрезвычайно долгого и болезненного процесса. — Скажи, а не предлагала ли ты за это время подобную привилегию кому-нибудь другому? Его голос эхом отдавался в твоих чувствительных ушах, вызывая приятный дискомфорт внутри твоего тела. За его слащавыми словами чувствовалась правда; его приводила в ярость сама мысль о том, что ты хотя бы отдаленно привыкла к кому-то другому, но возможность вспышки гнева, казалось, не оказывала на тебя реального воздействия. — Может, и так. А может, и нет. Улыбка с закрытыми глазами на твоем лице быстро стерлась с твоего красивого лица, когда Достоевский схватил плоть вокруг твоих бедер, сжимая мышцы под своими мозолистыми руками. Хватка на твоей коже была такой же похотливой, как у Плутона в тот момент, когда он решил похитить Прозерпину; она обладала гневом месяцев недовольства, отсутствия, невысказанной ненависти и, как ни странно, даже любви. Злой вид, который и ты, и Федор умели чувствовать. — Не испытывай судьбу только потому, что я все еще лю... Неловкое молчание последовало за этим неполным заявлением. Твои глаза расширились от удивления и изумления, как челюсти свирепого существа перед сочной добычей. Ты никогда не ожидала, что Федор Достоевский, как и все люди, выдаст свои собственные намерения, заикнется о своих чувствах вслух, перед тобой; не после месяцев изоляции, которыми ты его наказала. Был, однако, греховный свет, задержавшийся вокруг лужиц лаванды, кружащихся кругами в его глазах, как будто он каким-то образом спланировал даже очевидную ошибку — опять же, ты была и жертвой, и палачом, раненной и кинжалом; к сожалению, невежественным. — Ты, кажется, удивлена. – глаза Демона бесстыдно смотрели на твою извивающуюся фигуру. Шелковое одеяло из ткани, свободно обернутое вокруг твоей кожи, было завораживающим зрелищем. Он снова почувствовал себя очарованным, когда его глаза блуждали по складкам ночной рубашки вокруг очерченных изгибов твоей груди. — Я думала, ты хочешь испачкать руки в моей крови. – тонкий смешок слетел с твоих изысканных губ. Как бы ты ни была прекрасна, ты поправила свое положение на удобных простынях, почти забыв о нежеланном госте, оседлавшем твои ноги. — Я надела свою самую дорогую ночную рубашку, чтобы поприветствовать тебя. — Значит, ты меня ждала. – на бесстрастном лице Федора появилась довольная улыбка, ослепляющая зрение во сне неоспоримой поэзии. — Это объясняет твой любимый кинжал под подушками. — Конечно, был. – твои руки начали блуждать по пепельным краям его хорошо сидящей рубашки. Когда твои ногти царапали чувствительную кожу вокруг его груди, ты чувствовала, как его мышцы напряглись и расслабились из-за твоего элегантного жеста. Несмотря на то, что он ненавидел признавать такую жестокую неоспоримую правду, ты заключила его в клетку заклинания, от которого он столько раз пытался освободиться. Однако ничего не помогало: ни расстояние, ни месяцы, проведенные врозь, ни садистская улыбка на пухлых губах, когда вы смотрели друг на друга. Ты была его слабостью. Не потому, что другие действительно могли причинить ему вред, используя тебя, ты была слишком умна для этого. Ты была его слабостью, потому что знала, как причинить ему боль. Ты знала о каждой маленькой ниточке, которую можно перерезать, растянуть или завязать, чтобы нанести самые болезненные раны и натереть их огромным количеством соли. Ты была его слабостью, потому что знала, как его уничтожить. Так же, как он знал, как уничтожить тебя. И, несмотря на то, что это звучало и смешно, и оскорбительно в твоей собственной голове, осознание того, что ты с Федором точно знала, что необходимо убить, повредить, запятнать друг друга, но никогда не действовала по этому поводу, было неоспоримым доказательством того, что вы все еще любите друг друга. — Сегодня особенный день, не так ли, дорогой? При звуке вашего мелодичного голоса губы Достоевского изогнулись в восторженной проклятой улыбке — той самой, в которую ты безнадежно и безумно влюбилась много лет назад, когда обстоятельства твоей жизни были совершенно иными. Ты знала, о чем он думает; мерцающее пламя ностальгии, танцующее в его глазах, было достаточным доказательством этого. И он тоже знал, о чем ты думаешь; капли гнева, грозили пролиться из-под твоих тяжелых век, изящно и явно отражали его собственные эмоции. Кружась в лужах как Ц/Г, так и аметистовых жидкостей, воспоминания ужаса, пренебрежения и злобы оставались на плаву, плотно завернутые в одеяла счастья, преданности, альтруизма. Это были давно забытые воспоминания о совместной жизни, по которой вы оба скучали и боялись; прошлые события, погребенные в песке прошлых ошибок и прошлых желаний; прошлые события, снова ищущие путь вашего настоящего и вашего будущего. — Нет другого такого особенного дня, как этот, ангел мой. Больше никогда.