Сборник драбблов по BSD

В тишине, воцарившейся между стенами спальни, чувствовалась пустота — от тусклого света луны, слишком яркого снаружи, до желтеющих с годами стен, признак старения обоев, возможно, сигаретного дыма, день за днем поглощающего пространство. Это была тесная комната без особой мебели. Там были кровать и стол, стул для работы, плита. Все выглядело старым, но ухоженным. На стене рядом с дверью висело знакомое пальто, красивая одежда, которую лелеяли с очевидной заботой. На столе лежало несколько бумаг, необходимых для завтрашней встречи, ручка, несколько книг. Все казалось простым, почти безличным, и все же было это вечное пальто, привлекает твое внимание, самый интимный знак, который лежал вокруг квартиры. Осторожно подняв голову с подушки, ты осмотрела пол, беспорядочно разбросанную одежду. Ты вздохнула, падая обратно на кровать, отдаваясь теплу простыней. Материал не был мягким, почти царапая голую кожу, но одеяло было тяжелым, и тебе было тепло. Посмотрев на мужчину рядом с тобой, ты вздохнула, медленно подползла к нему и положила голову к нему. Прислонившись спиной к стене, он молча закурил сигарету. Ты подняла голову и посмотрела на Николая: необычные белые волосы касались его плеч, шрам вдоль глаза был свежим, розовым. Ты вспомнила, как несколько месяцев назад он пришел на работу с повязкой на глазу, а твой молчаливый коллега отказался отвечать на чьи-либо вопросы по этому поводу. Его ответы были уклончивыми, и через несколько дней все бросили эту тему. Ты никогда не спрашивала, но обнаруживала, что регулярно гладишь его в ночной тишине. Это добавляло ему красоты. Большая рука поднесла сигарету к его губам, и ты на секунду поразилась его чертам. Днем он всегда выглядел неловко и странно, пытаясь влезть в слишком тесную униформу, галстук всегда был слишком высоко надет на челюсти, воротничок не подходил. Это был высокий человек, но он был молчалив и часто исчезал из поля зрения, только чтобы быть найденным за своим столом, усердно работая, не оглядываясь на внешний мир. Он казался неуклюжим, замкнутым, почти озабоченным тем, чтобы не вписаться в общество. Это был странный вид — наблюдать, как этот ничем не примечательный служащий так элегантно курит в тишине собственной спальни. Когда он лежал обнаженный, ты, наконец, могла отметить ширину его плеч, мягкость кожи, проницательность его желтых глаз, которые регулярно смотрели на тебя с непреклонным спокойствием. Его шея всегда казалась толстой и короткой, почти сдавленной воротником, но только когда его кожа была обнажена, можно было оценить остроту его подбородка. Он выглядел совсем другим человеком, но в его жестах все еще чувствовалась осторожность, а в голосе звучала знакомая тишина. Ты вздрогнула, когда его взгляд встретился с твоим, и приоткрыла губы, когда твой коллега поднес сигарету к твоему лицу. Вкус акры обжег твой язык, и ты вздохнула с облегчением. Рука Гоголя коснулась твоих плеч, притягивая тебя ближе, его длинные пальцы поглаживали край твоей талии. Ты почувствовала себя более сознательной из-за наготы своей собственной кожи с его жестом, поднося руку к губам, чтобы достать сигарету, наблюдая, как ты выпускаешь легкий след дыма. Возвращая ему его край, ты положила руку ему на живот, чувствуя его мягкость, тепло его кожи. Ты закрыла глаза, чувствуя себя удовлетворенной. — Можно я тебя поцелую? Вопрос заставил тебя рассмеяться, голос твоего коллеги эхом разнесся по комнате, что было редким явлением. Открыв глаза, ты заметила его взгляд, от твоего взгляда до твоих губ, его растрепанные волосы, покраснение на ключице. Ты произнесла веселое «да» между смешками и подняла голову, когда он наклонился, его вторая рука подняла твой подбородок вверх, пока его губы не оказались на твоих. Ты тихонько напевала, наслаждаясь их мягкостью, несмотря на вкус дыма на его языке. Комната была наполовину освещена луной, но еще не наступила середина ночи. Ты поцеловала Николая в щеку, лежа в тепле друг друга. Сигарета снова была у тебя во рту, и ты спокойно курила, наблюдая за тенями на стенах спальни, за замысловатыми узорами затихающего дождя за окном. Изредка в окно заглядывали огни проезжающих машин, и вдали виднелись башни Москвы, знакомые узоры которых сияли в темноте. Твоя улыбка смягчилась при виде знакомого города. Завтра ты оденешься и отправишься на работу в одну из этих башен вместе со своим седовласым коллегой. Ты заполняешь бесконечные бумаги, играешь с унылыми цифрами, делаешь несколько звонков, часами смотришь в стеклянные окна. Сухо улыбнувшись, ты поднесла сигарету к губам своего коллеги, сплетя ноги вместе, положив руку ему на грудь, чуть выше сердцебиения. Твой голос был мягким, когда ты говорила, простой факт, едва ли признание. — Однажды я убегу и никогда не вернусь. Как ты думаешь, ты найдешь место получше, чем здесь? Я боюсь того, кем становлюсь в этом мире. Забрав сигарету, ты смотрела на дым, пока он не обжег твои глаза, вздыхая, когда ты подняла простыню, прикрывая плечо от холода. Твой указательный палец мягко прочертил узор на коже украинца, и ты вздохнула, тихо объясняя: — Каждый год приковывает меня все больше и больше, привязывает ко все большему количеству людей, вещей, даже чувств, и мысль о том, чтобы вырваться, причиняет мне такую боль, что я пугаюсь. Легкая улыбка играла на твоих губах, почти ироничная, когда ты вспоминала, как развивались последние годы, от окончания учебы до твоей первой работы в этой скучной компании — компании, в которой ты работала почти два года, количество времени, равное тому, в течение которого ты знала Гоголя. Ты встретилась с ним между стеклянными стенами, и по сей день он, казалось, все еще не хотел вырваться наружу. Действительно ли он доволен своим положением? Неужели он действительно не жаждал свободы, как ты? Трудно было сказать наверняка. Он был странным; временами его трудно было понять. Возможно, твой сон был необычным, возможно, ты была тем, кто не мог вписаться в него. Но боль в груди была невыносимой. Однако почему ты почувствовала необходимость запечатать эти слова и высказать свои желания коллеге? — Они десятилетиями поют о свободе, Коля, а я чувствую все, что угодно, только не свободу. Николай просто промурлыкал в ответ, запустив руку тебе в волосы и медленно поглаживая по голове успокаивающим жестом. Через мгновение он спросил, голосом таким же спокойным, как всегда, хотя в его тоне была легкая резкость, вопрос. — Ты уйдешь, не попрощавшись? — Скорее всего. Какой смысл прощаться? Они только причинят мне еще больше боли. Однажды я уйду, как будто меня никогда и не существовало. Какое-то время они будут оплакивать меня, а потом все забудут. Они всегда так делают. И я буду свободна. Ты смотрела в окно, наблюдая за городскими огнями. Столица была слишком мала на твой вкус, а ты пробыла здесь слишком долго. На ее улицах было разбросано так много чувств, так много эмоций. Как можно обрести свободу в таком месте? Вот почему тебе нужно было вырваться на свободу. — Я убегу к морю и буду бежать до тех пор, пока не найду себе дом где-нибудь в этом мире. Ты улыбнулась, поглаживая волосы Николая, удивляясь, как они стали длиннее с тех пор, как ты в последний раз хвалила его за то, что он позволил им расти. Теперь локоны касались его плеч, и он выглядел прекрасно. Такое странное, неземное лицо для такого застенчивого человека, как он. Почти боялся сделать шаг вперед, вырваться из пут этой жизни, этой работы, этого города. В нем была какая-то тупость, что-то родственное всем людям, которых ты знала здесь, в Москве, и все же в этом была какая-то грань. Возможно, ему просто нужен был кто-то, кто подтолкнул бы его вниз, чтобы показать, что он тоже может летать. — Я продолжу бежать и буду смеяться в лицо Богу, потому что освобожусь от его хватки. Свободна от боли любви, эмоций, принадлежности. Свободна от его воли. Как бы тебе хотелось уметь летать. Чувствуя, как рука Николая ласкает твои плечи, ты коротко поцеловала его в шею, наблюдая за его кожей, за краем пальцев, за застывшими в задумчивости губами. Это был далеко не первый раз, когда вы провели ночь вместе, но ты все еще восхищалась его красотой каждый раз. Прошло два года с тех пор, как вы познакомились. Волосы у него стали длиннее, но он почти не изменился, если не считать очевидного шрама поперек глаза. Однако ты прошла через столько вихрей, что теперь трудно было сказать, какой ты была раньше. Твое желание свободы поглотило тебя целиком, и ты поняла, что пришло время сдаться ему и освободить себя. Ты произнесла эти мысли мягко, спокойным голосом в уютной тишине: — Чего я больше всего хочу, Коля, так это быть похожей на птицу. Я вылетаю из своей клетки. Я буду свободна от всего. Свободна от любви. — Это то, что ты чувствуешь, когда мы вместе? Не в этом ли причина этой речи? Мне кажется, ты прощаешься. Я люблю тебя? Ты это имеешь в виду? Твои глаза расширились от его вопроса, глядя в его собственные. В нем была серьезность, которой ты не ожидала, и, возможно, проблеск чего-то еще. Было ли это ожиданием положительного ответа, светящегося в его зрачках? Ты ответила мягко, голос был ясным и непреклонным. — А я — нет. Ты сама не была уверена, что это ложь, но идея любви вступала в противоречие с твоим идеалом свободы. Что значит любить кого-то? Конечно, ты любила многих людей, даже этот город. Но боль от таких чувств удерживала тебя на месте, успокаивая твои крылья. — Вот почему я могу вот так обнять тебя. Потому что здесь нет любви. Твое прикосновение уберегает меня от любой эмоциональной боли. Это освобождает меня. Возможно, это были жестокие слова, которые ты произнесла, но в твоем тоне не было жестокости. Ты почувствовала, как рука Николая сжалась вокруг тебя, поглаживая кожу на боку. Жест был успокаивающим, и ты сделала то же самое, нежно проведя пальцами по его животу, чувствуя, как он напрягся от твоего прикосновения, ощущение теплой и успокаивающей кожи. Ты слегка улыбнулась, наблюдая за украинцем, и поднесла руку к его щеке, лаская ее. Ты будешь скучать по этому лицу. — А ты тоже не хочешь быть свободным, Коля? Твой вопрос был встречен молчанием, спокойные глаза сверлили тебя. — Я лелею тебя, но мне кажется, что ты разлагаешься в собственной клетке. Ты всегда такой тихий, подавляешь свои эмоции. Но на днях я видела, как ты смеялся. Мягко улыбнувшись, твой большой палец задел край губ Гоголя, слегка потянув их за края, образуя призрак улыбки. Ты почувствовала, как напряглись его мышцы, губы слегка изогнулись вверх, потакая или искренне забавляясь, ты не могла быть уверена. Тем не менее, ты продолжила, вздыхая с удовлетворением, когда почувствовала его объятия на своей спине, тепло близости, легкий, успокаивающий шум бесконечного движения снаружи. — У тебя прекрасный смех. Украинец поцеловал тебе руку, прежде чем поднести кончик сигареты к губам, и с минуту молча курил. Ты просто смотрела на него, широко раскрыв глаза от удивления, когда он снова заговорил. Было ли это озорство в его глазах? Какое это было редкое зрелище! — Разве подавление эмоций не то, чем ты сейчас занимаешься? Ты рассмеялась. — Не совсем. Я полностью приму боль расставания, убью всю любовь, которую когда-либо чувствовала. Я буду рада этой боли, и когда она притупится, я знаю, что она никогда не вернется. Когда я приму эту боль, когда она пройдет через меня, тогда я действительно буду свободна. Он поднес сигарету к пепельнице, стоявшей рядом с кроватью, и дал ей погаснуть, пока ты говорила. Когда снова наступила тишина, он поднес руку к твоему лицу, задумчиво изучая тебя так же, как ты изучала его. Тебе потребовалось несколько секунд, чтобы заметить, как его руки начали блуждать, потерявшись в его взгляде и мягкости голоса, когда он говорил. — Когда ты уедешь? — Думаю, скоро. Я не могу ждать слишком долго. Не тогда, когда ты... – ты мягко шлепнула его по руке, слегка рассмеявшись. — ... начинаешь вести себя вот так. Что ты сделал дорогому Коле из бухгалтерии? Николай молча улыбнулся, в его взгляде было что-то задумчивое. Ты почувствовала шуршание простыней, а затем он оказался над тобой, целуя твою челюсть с поспешностью, которую ты никогда не чувствовала от него раньше. Положив руку ему на плечо, ты слегка надавила на него, достаточно, чтобы посмотреть ему в глаза. — Эй, к чему такая спешка? У нас еще есть вся ночь. — Одна ночь слишком коротка. Ты исчезнешь на всю жизнь. Ты бросила на него удивленный взгляд и рассмеялась, когда его рука коснулась твоих губ. Он целовал тебя некоторое время, и ты позволила себе снова погрузиться в комфортное соприкосновение губ. — Коля? Голубь, подожди. Седовласый мужчина бросил на тебя вопросительный взгляд и в последний раз поцеловал в шею, чтобы посмотреть на тебя. Поднеся руку к его лицу, ты нежно погладила его, любуясь его фигурой в полумраке ночи. — Ты такой красивый. Ты был бы святым, если бы был свободен. Знаешь что? Его взгляд был тяжелым на тебе, и его обычно нейтральные черты лица вызвали улыбку на твои слова. Ты улыбнулась, задумчиво наблюдая за ним, тщательно взвешивая свои слова. Наконец, ты почти прошептала, в твоих глазах сверкнуло веселье от только что пришедшей в голову идеи. — Может быть, я позволю тебе прийти ко мне снова, если ты однажды найдешь ответ на этот вопрос. Если ты когда-нибудь освободишься... Может быть, ты сможешь найти меня. Может быть, мы могли бы немного полетать вместе. — Мне нравится, как это звучит. Что это был за огонек в глазах Гоголя? Ты просто рассмеялась, целуя его, блуждающий разум быстро забыл об этой единственной идее, которая только что пришла тебе в голову, которая звучала как обещание. Ты не знала, выйдет ли твой коллега когда-нибудь добровольно из своей клетки, если в его душе есть хоть малейшее желание этого. Несмотря на твои слова, ты не знала, что твои аффирмации только что зажгли в украинском мужчине. Снова обнимая его, ты знала, что утром уйдешь. На рассвете из Москвы отправлялся поезд, и ты ехала на нем до самой границы. Здесь ты найдешь автобус, а может быть, и другой поезд, который отвезет тебя к морю. Ты еще не знала, где приземлишься, но знала, что исчезнешь навсегда. — Я снова найду тебя и покажу тебе свои крылья. Ты нежно рассмеялась над его решительными словами, когда они исчезли в ночи. Ты действительно не думала, что когда-нибудь снова встретишь этого седовласого мужчину. Где он найдет силы вырваться на свободу? Что могло зажечь такое желание в душе обычного человека? Поцеловав ему руку, ты на мгновение закрыла глаза, развлекая себя мыслью о Николае, свободном, как птица, свободном, как ты. Это было прекрасное зрелище, но его трудно было себе представить.