Сборник драбблов по BSD

— Ты когда-нибудь давал волю своим способностям? — Никогда. Пути назад не будет, как только я это сделаю. Многочисленные голоса звучат в твоей голове, все это красочное размытое пятно, слишком яркое. Шелковистые тона, манипулирующие твоим сердцебиением, ненавистные, желающие твоей гибели. Соблазнительные слова и злобные проклятия, обманчивые обещания любви, слишком реальные видения гибели. Многочисленные голоса звучат в твоем уме, но сейчас это воспоминания; мимолетные фрагменты прошлого, оставшегося позади, о котором ты можешь оплакивать или предавать забвению, ты не можешь точно сказать. Это голоса многих людей, многих увядающих лиц, от человека, жаждущего смерти, до поэта, голоса монстров, влюбленных, тигра и зверя, существований, разрушенных страданием, пустых глаз или жестоких, жалких душ. Есть лица и есть руки, хватающие твою плоть, когти и пальцы, и ладони, ненавидящие или любящие. Все они блекнут в цветах. Голос заветного лица звучит в твоем сознании. — Как это редко и прекрасно — заставить цветы расти из гнилых вещей. Конечно, это дар свыше — рисовать грех в Божьих красках. Этот голос успокоил твои сомнения, печаль, лежащую в твоем сердце. Это голос очень спокойный и решительный, голос кого-то сродни небу. Посланник или поэт, голос того, кто говорит обо всем прекрасном и святом. Ты никогда не знаешь, что по-настоящему прекрасно. Ты не умеешь мечтать. — А ты не воспользуешься им всего один раз, дорогая? Прежде чем я изгоню грех этой книгой, не сделаешь ли ты этот мир процветающим, как его потерянный Эдем? Ну же, любовь моя. Покажи им Небесную корону.

***

Пепел. Божий пепел — желтый, пурпурный, розовый и весь синий цвет неба, и он разбивает твои раны, когда ты спотыкаешься о собор. Их корни захватывают твои лодыжки и заставляют тебя упасть на землю, лицом к шипам и лепесткам, ярким и пахучим, жутким концом твоего мира. Ты встаешь на ноги, поворачиваешься лицом ко входу. Двери открыты на то, что когда-то было городом. Теперь бетон сломался под напором цветов, и их корни покрывают серый тротуар. Вокруг нет бегающих людей, и ты знаешь, что это потому, что они ушли, вероятно, тоже покрытые цветами. Скоро они станут алтарями этому постоянно растущему безумию, и в этом аду не будет места для пробудившихся душ. Федор просил тебя выращивать цветы на всем гнилом. И все же для твоих глаз весь этот мир таков. Ты пыталась сказать ему, пыталась не обращать внимания на тяжесть в груди, следовать его словам, отдаваться его видению. В мире Достоевского есть прекрасные вещи — поэзия, солнце и безмолвная любовь, которую можно найти в церквях. Есть красота в твоем собственном смирении, в твоей ненависти к способности, которая является твоим грехом, и есть удивление в твоем отказе когда-либо использовать ее. Есть красота в неистовой любви Николая, красота в изоляции Сигмы, красота в безумии Фукучи, красота в надеждах и мечтах Федора о более справедливом мире. Несмотря на его мечты о разрушении, красота все же есть. Несмотря на то, что его рука дрожала в предвкушении записи в этой роковой книге, в том, что он должен был стереть, была красота. Федор был достаточно поэтом, чтобы видеть свет даже в самой маленькой щели. Но ты была слепа к его свету, и твой венец превратился в тернии. Ты чувствуешь слезы на глазах, и теперь ты понимаешь, что такое печаль, перед лицом мира, увядающего под виноградными лозами, настолько неземными, что теперь они кажутся зловещими. Мир покрыт красочным саваном, на земле которого больше нет. — Мне был дан дар превращать гниль во все прекрасное, но все, что я чувствую, — это печаль. Говоришь ты, но голос у тебя хриплый, потому что по горлу ползут вьюнки. Порезы и кровь на твоих руках прорастают крошечными и синими цветами, и вокруг твоей головы возникает боль, что-то растет внутри твоей кожи. — Не мог бы ты написать, что это за земля обетованная, о которой ты мне рассказывал? Ты идёшь по цветам, сминая их под ногами. На собор опускается тяжелая тишина, нечто сверхъестественное после хаоса, приведшего к трагедии. Голос Федора эхом отдается в твоем сознании, просьба, такая безмятежная посреди уже проигранной битвы, последняя молитва. Поднимая руку к плечу, ты все еще чувствуешь его прикосновение здесь, холод его ладони, его пальцы находят твои, его успокаивающий тон. Все погружалось в хаос, но он говорил так тихо и просил тебя превратить это кровопролитие во что-то прекрасное. В его руке была пустая книга, а левая потянулась к твоей голове, стряхивая пыль с ослабевших камней, освещая тебя. Ты знала, что это была его последняя просьба, его последний жест по отношению к тебе, потому что это был его сигнал к концу света. — Мне не нравится то, что я только что сделала. Я не чувствую никакого облегчения. Твои способности не отвечают греху. В твоем уме нет понятия греха, есть только гниль и красота. Твоя способность превращает то, что она считает гнилым, в нечто прекрасное. Она превращает того, кто дышит и надеется, в того, кто мертв. Твоя способность выращивает цветы на грязи и стекле, гангрены все, до чего может дотянуться. На нем могут расти цветы, но плесень также может быть красочной. Там могут расти розы, но в груди Николая шипы, и он уже не дышит. Ты больше не знаешь, что такое красота. Прекрасен сон, который описывает Федор, но Достоевский больше не говорит. Он сидит рядом с алтарем, рядом с Сигмой, лежащим на боку, теперь это поле лилий, и забинтованным человеком, который пытался остановить тебя, камелии расцветают у него в груди и дробят кости. Федор сидит на земле рядом с алтарем, в пруду фиалок, особенной крови. Цветы распускаются сквозь его кожу, но он мирно пишет. Он не говорит. Корни ползут по его губам, и вьюнок в твоем горле начинает распускаться, затуманивая зрение. Шипы впиваются в твою голову, и ты выдыхаешь, водяные лилии растут в соли твоих слез.: — Федя, пожалуйста. Сними с меня эту корону. Русский человек останавливается, медленно поднимая голову навстречу твоему прерывистому голосу. Хризантема растет вокруг его черепа, он улыбается тебе, но его мышцы напряглись, и листья начинают просвечивать сквозь губы. Он не может открыть рот и поэтому протягивает к тебе руку. Ты идёшь медленно, мышцы болят, корни поднимаются вверх по твоим ногам, медленно привязывая тебя к этой земле, на которой ты проснулась. Ты подходишь к нему и слышишь грохот камня. Деревья медленно наваливаются на стены собора, и это вопрос нескольких минут, прежде чем мир развалится на части. Упав на колени рядом с поэтом, ты смотришь на него, но твое зрение слепо, и под твоими веками цветы. — Теперь все кончено? – спросил он. — Спасибо, что расцвела цветами их могилы. Его голос приглушен, и ты знаешь, как ему больно прорываться сквозь корни в горле. Рука поднимается к твоим вискам, лаская шипы, и в этот последний жест ты слышишь звук закрывающейся книги. Облегчение захлестывает тебя, когда существование распадается на части, даруя небытие твоему концу мира.