Сборник драбблов по BSD

Хватка единственного момента превратила Дазая в пустоту абсолютного небытия. Произнеся единственную фразу из уст доктора, его глаза опустились, затуманенные сожалением, сочувствие сорвалось с языка, Осаму мог поклясться, что пустота полностью захватила его существо в свои горестные объятия. Подобно потопу, он уничтожил тысячи мыслей, которые проносились в его голове, утопив его сердце в горных эмоциях и чувствах, которые, как он полагал, он так тонко хранил с помощью замков и ключей, заключенный в железные стены в самом темном углу себя давным-давно. И на мгновение ему показалось, что все вокруг рушится само по себе, все поглощая, но он не мог заставить себя заботиться об этом, стоя бездумно и даже молча надеясь, что это заберет его с собой… Но, возможно, на самом деле это он рушится. Все ощущения в его теле словно остановились, и даже горло словно сжалось, пока его разум отчаянно пытался понять слова, слетевшие с губ Йосано. Открыв рот, чтобы заговорить, хотя его разум обезумел от эмоций, даже озадачивающих его самого, его губы быстро сформировали формы, но голос подвел его, когда он отчаянно пытался цепляться за самые маленькие кусочки "здравомыслия", которые он оставил в уголках своего разума, в то время как все вокруг, казалось, проваливалось в бездну. Опустошение. Ты не можешь... Ты не можешь, ты не можешь, ты не можешь быть– Дазай практически чувствует, как резкие крики из глубины его разума пронзают и эхом отдаются в его мыслях. Хотя его разум прокручивал этот сценарий снова и снова в течение ваших отношений, Дазай даже не мог начать описывать огромную пустоту, которая заполнила его при известии о твоей… Даже когда факты были ему ясны, его разум понимал, что по-другому это не могло бы произойти, что он не мог придумать ничего лучшего в этой части плана Достоевского. И все же какая-то часть его отказывалась верить ее словам, так как ему отчаянно хотелось думать об этом только как о жестокой лжи, но он знал, что этого не может быть, и никогда еще он так не ненавидел свой разум. Все, что он хотел сделать, это кричать, пока его голос не разорвал его горло, пока весь воздух в его легких не ушел. За его жадность за желание чего то возможно, для принятия, для второго шанса на доверие, зная, какое несчастье он приносит, просто имея его в своих руках. За его эгоизм, за то, что он притянул такого доброго и нежного человека, как ты, в свои объятия, запятнав и навсегда отняв будущее, которое у тебя могло бы быть в жизни без него. За свою глупость, за то, что он думал, будто у него есть хоть малейший шанс на счастье, вдали от страданий, которые он испытывал так долго. Стоило ли хоть одно из этих усилий, этих поисков любви, которые он испытывал к тебе, таких мучений? Почему он даже тешил себя мыслью о том, что такое знание — единственный путь развития отношений? Неужели последнего раза, когда он обнаружил, что привязан к ней, было недостаточно? Неужели боли, через которую он прошел, было недостаточно? Разве надежда не обманывала его достаточно долго? Разве мир не причинил ему достаточно боли? Он стоял неподвижно и бесстрастно, глаза затуманились тьмой, словно назревающая буря, готовая обрушиться на него, лицо было пустым, а хорошо отработанный фасад рухнул. И, став свидетелем этого зрелища, Акико могла только на мгновение ужаснуться, когда знакомое расчетливое выражение, которое когда-то мучило ее, заполнило ее зрение. И все же, так глубоко пораженная раскаянием из-за своей неспособности спасти тебя в твои последние мгновения, чье простое присутствие могло смягчить его до нежной улыбки, осветить и согреть зимний холодный блеск в его глазах до цвета заката, Йосано прогнала эти чувства, потому что никогда еще не видела Дазая в таком состоянии. — Дазай, я... – начала она, ее голос смягчился по сравнению с ее обычной уверенностью, когда она попыталась выразить свои чувства. — Нет, все в порядке, Йосано-сенсей… Я знаю, что ты сделала все, что могла, – его голос был лишен своего обычного веселого тона, казался плоским и почти нечеловеческим. И когда он позволил себе подчиниться слишком знакомой мышечной памяти, которая заставила его губы сложиться в обычную синтетическую ухмылку, которая могла бы только разозлить человека из-за той апатии, которую он проявил к смерти своей возлюбленной. Но только в его глазах выдавались его истинные чувства, стеклянные и хрупкие, они сияли, и казалось, что он видит всю печаль в мире. Грызущая пустота терзала его сердце и заполняла все его существо. Тяжелый и подавляющий, он почти ощущал его вкус на языке, как будто сокрушительная тяжесть мира легла на самое его существо, создавая давление за глазами. Но в то же время ему казалось, что он настолько отдалился от собственного тела, что даже не чувствовал движений, которые совершал, возвращаясь домой… Или то, что когда-то было домом. Тот, кого больше не освещает звук твоего смеха. Тот самый звук, который он когда-то молча поклялся защищать ценой своей жизни. Тот, кто больше не наполнен теплом твоих рук и присутствия, которым он обожал наслаждаться каждое мгновение. То самое тепло, которое делает даже его самые мрачные дни немного лучше. Тот, который больше не наполнял тебя, как дом, потому что его дом был только рядом с тобой. Тот самый, в котором он хотел бы провести остаток своей жизни. Ушло… Навсегда. Дазай даже не мог сказать, сколько времени прошло, когда наконец поймал себя на том, что просто смотрит на стену, погруженную в землю, окутанную тьмой. «Воистину, – подумал он, — я буду вечно блуждать во тьме». – и все же эгоистичная часть его продолжала хвататься за уголки света, надежды, за воспоминания о тебе, которые он вложил в самую драгоценную часть своего разума, в свое хрупкое сердце. Как он поймал себя на том, что постоянно прокручивает в голове время, проведенное в твоем присутствии. От ощущения поцелуев, которые ты ему даришь, заставляя его таять, до того, как ты будешь волноваться и злиться на него, когда он забудет позаботиться о себе, до воспоминаний о вашем первом свидании. Молча надеясь, что, переживая эти сцены в своей голове, он сможет каким-то образом обмануть себя, заставив поверить, что ты все еще здесь, с ним. Как ты могла оставить его одного в этом жестоком мире? Ты не могла этого сделать. Разве ты не поклялась, что будешь с ним, хотя и знала об истинном уродстве, которое живет в его душе? Неужели у него нет ни единой вещи в жизни, которая давала бы ему хоть крупицу счастья? Он глубоко понимал, что недостоин тебя, но неужели это было так далеко от него, что он не мог даже надеяться? Возможно, ему давно следовало отказаться от этого. И каждая мысль, наряду с воспоминаниями о тебе рядом с ним, только вселяет тупую боль в его сердце, напоминая ему об истине. Что ты была… Все затопило его чувства до такой степени, что даже разум не мог понять, что он чувствует. Он словно погружался все глубже и глубже, неужели это и есть настоящее отчаяние? И все же он не мог заставить себя пролить ни единой слезинки. Возможно, в этот момент он был за пределами слез, а может быть, это было просто подходящее наказание для него самого. Ты была бы так недовольна этой его мыслью. Ты бы сказала… При одной мысли о твоем голосе в его голове становится пусто. Он больше не мог вспомнить звук твоего голоса. Хотя он прекрасно знал слова, которые ты произнесла бы в его памяти, и все же, когда ты открываешь рот, он не мог представить себе звук, срывающийся с твоих губ. Потом ты притягивала его в объятия, но он уже не мог представить, какое тепло ты принесешь. Когда он пытался снова и снова прокручивать в голове воспоминания, все, что у него осталось от тебя, казалось, что они ускользают, как песок, сквозь его пальцы, быстро, неотвратимо… исчезают. Он не может забыть тебя, он не может забыть тебя, он не может… Как он мог забыть единственного человека, который так долго проливал немного света в его темный мир? Разве он не любит тебя настолько, чтобы даже сохранить память о тебе в своем сознании, которое ты так обожала? Даже если каждый раз, когда твое лицо мелькает у него в голове, он живо чувствует, как сжимается грудь, он не может заставить себя перестать это делать. Хотя муки жизни — это единственное, что он ненавидел больше всего, как он мог не держаться за них, когда они вдруг стали ему так дороги, как напоминание о том, что ты существовала в его жизни? Что ты не была просто фрагментом того, что кажется ярким сном? Что еще он мог сделать, как не продолжать это делать? Так что остатки того, что он оставил от тебя, не будут унесены вихрями жизни, которые так настойчиво вырывали тебя из его объятий… Но чем больше он цепляется за тебя, тем глубже он впадает в страдание? Или, возможно, безнадежность. Даже когда каждая логическая мысль в его голове так ясно излагает ему этот конец. Разве время не спасение человека? Разве забвение не является спасением человека? Иначе почему человек может с такой нежностью смотреть на прошлое, на боль, которую оно когда-то повлекло за собой? Но он ничего не мог с собой поделать. Не тогда, когда те же самые мысли привели тебя к гибели. Что еще он мог сделать? Как он мог снова встать на ноги, спасая людей, зная, что это единственное, что он не смог сделать для самого близкого ему человека? Вселенная, должно быть, молча насмехается над ним. О, как бы ему хотелось покинуть этот мир вместе с тобой, чтобы, возможно, он был избавлен от этой боли быть без тебя. Но без него кто еще мог бы помнить тебя так же, как он? Как добрая душа, которая когда-то обняла его разбитое сердце.