Сборник драбблов по BSD

Стояла странная тишина, тяжелое утешение, когда ты шла по коридорам, ища звук, признак того, что последний человек жил в этих стенах вместе с тобой. Со времени твоей последней встречи с Федором прошло пять дней. Русский был теперь далеко, заперт на базе, местонахождение которой большинству из вас было неизвестно. Ты осталась с Николаем на неделю, вы двое были единственными, кто жил на уединенном этаже. Это были странные дни, почти нереальные. Каждое утро ты проводила, задыхаясь в объятиях украинского шута, с теплой кожей и сильным запахом того, что он испек накануне вечером, прижатым к твоему носу. Он всегда просыпался на рассвете, в конце концов будя тебя в своей смене. В течение следующих нескольких часов ты будешь наблюдать, как солнце встает за окнами, поглаживая распущенные волосы Николая в уютной тишине. Он напевал от этого мягкого ощущения, зарываясь лицом в твою шею и прижимая тебя так близко, как только возможно по-человечески. Могла ли ты когда-нибудь ожидать, что шут окажется таким мягким в твоих объятиях? Это был первый раз в твоем существовании, когда ты испытала такое чувство. Бегство в течение многих лет отрезает тебя от любого близкого человеческого контакта, прежде чем ты успеешь даже пожелать этого. Конечно, это было не то, что ты должна была найти: тепло террориста, дом другого криминального авторитета. Ты знала, как пройдет миссия, но задавалась вопросом, действительно ли Гоголь убил кого-нибудь до этого. Неужели он впервые прольет кровь? У него был шрам на лице, но травма могла быть вызвана множеством других причин. Трудно было представить его убивающим, когда он так крепко держал тебя, когда его волосы выглядели такими растрепанными по утрам или когда ты находила его на кухне, готовящим еду из своего дома в миллионный раз. Ты же знала, что этого не должно было случиться с самого начала. Что это был всего лишь мимолетный миг, спокойные дни, прежде чем воцарится хаос. Что объятия Николая были объятиями человека, который скоро умрет, и что каждое его прикосновение или поцелуй были хрупки, как крылья бабочки. Ты все это знала, но все равно готовилась к этим моментам. Это был первый раз в твоем существовании, когда ты когда-либо испытывала это, и, скорее всего, последний. Гоголь умрет, и по воле книги ты будешь забыта. Ты станешь безымянной тенью в этом мире. Твоё имя никогда не сойдет в могилу. Какая прекрасная, горько-сладкая неделя. Какая печаль таилась в каждом из этих заветных утрах. И теперь Николай был там. В этой самой спальне, которая всегда казалась пустой, временной комнате. Волосы аккуратно заплетены в косу, которую ты заплела несколько часов назад, пальцы молча работают с его локонами, а утренний свет затуманивает твой разум. Ты молча толкнула дверь, чтобы открыть ее пошире, и взгляд шута упал на твой, когда он поправил черный галстук на воротнике. Он был слегка изогнут, поэтому ты подошла ближе, руки потянулись к его груди, затягивая шелковую ткань, как веревку вокруг его шеи. Ты слишком привыкла к тому, что Гоголь ходит по зданию в своих широких футболках, что вид его в таком наряде казался странным, почти чужим. Ему казалось, что он уже сделал шаг за пределы этого уединенного мира, созданного вами обоими. Как будто он уже начал ускользать. Ты заметила очки, лежащие на ящике стола рядом с ним, и парик, висящий сзади. Скоро он потеряет свое имя, чтобы вновь испытать его, когда его смерть будет близка. Николай скоро перестанет существовать. Куда пойдут эти несколько утр? Ты крепче сжала его галстук, и вскоре кулаки вцепились в рубашку, когда ты смотрела на нее. Мягкая ткань, его белые локоны нежно касаются ее. Он был таким красивым мужчиной. Как бы ты хотела, чтобы он был полностью твоим, если бы только ему не пришлось сейчас умереть. Это была эгоистичная, неразумная мысль. Ты же знала, что это все равно не сработает. Не тогда, когда его привязанность стала такой далекой, когда он погрузился в свою собственную философию, не тогда, когда насмешка над Богом, казалось, была единственным желанием в его голове. Ты знала, что он любил тебя в течение пяти дней, потому что это было его время. Вскоре после стирания его личности наступит конец его жизни. Эти дни он провел с тобой там же, где и свои последние, как Николай Гоголь. Боль пронзила твою грудь, когда ты почувствовала, как его рука скользнула по твоему плечу, притягивая тебя ближе. Большие пальцы гладили тебя по волосам, этот молчаливый жест успокаивал, демонстрировал нежность, от которой на глаза наворачивались слезы. — Я оставил рецепт пирожков на кухонном столе. Ты напряглась от его слов, предложение было таким будничным, почти на вкус как дом. Это было чувство, которое ты могла бы услышать от члена семьи или любимого человека. Но для тебя это звучало как «прощай». Подарок, его первый подарок тебе и последний. Мысль об этой бумаге с почерком Николая, инструкции испечь его любимое блюдо, заставляла твое сердце болеть сильнее, чем что-либо, что ты чувствовала раньше. Это был столь же милый жест, сколь и жестокий. Ты знала, что будешь цепляться за него, когда он уйдет. Вероятно, он тоже это знал. — Спасибо. Твой голос казался каким-то странным, почти жалким. Ты быстро покачала головой, пытаясь удержать под контролем эту резкость в своем тоне, эту единственную трещину, которая скоро откроется и сломает тебя. Ты почувствовала, как тебя захлестывает заброшенность, когда Гоголь притянул тебя ближе, прижавшись губами к твоему лбу. Он не улыбался, это чувствовалось. Выражение его лица было серьезным, нейтральным, таким, какое редко встретишь. Это было выражение человека, которым он должен был стать. Не тот, что у этого шута, к которому ты так привязалась. Ты действительно не должна была хотеть плакать. Ты никогда в жизни не была так огорчена. Разве из-за того, что ты наконец-то испытала вкус того, какой могла бы быть твоя жизнь, ты не была бы поражена этой своей способностью? Это был странный конфликт. Душераздирающее зрелище. Николаю надо было идти. Это было в твоих же интересах, в соответствии с его собственными мечтами. Как только он умрет, план Достоевского встанет на свои места. Скоро ты будешь свободна. Не было ничего другого, к чему ты должна была бы стремиться. Ты не должна была испытывать такого горя. В конце концов, это было даже не в твоем праве, потому что ты никогда просто не пыталась отговорить шута от его последней миссии — его собственного самоубийства. Несмотря на твою растущую привязанность, ты просто смирилась с тем, что так и должно быть. Теперь, когда реальность ударила тебя пощечиной, теперь, когда эта судьба, на которую ты так легко согласилась, была неизбежна, ты чувствовала, как твоя грудь разрывается. Был ли это твой собственный эгоизм, который заставил тебя произнести такие слова, подняв лицо, чтобы встретиться с его глазами, прекрасными, спокойными, золотыми глазами под солнцем? — Я не хочу, чтобы ты уходил. Это была неразумная мысль, которую ты озвучила, и она заставила Гоголя усмехнуться. В этом жесте была забота, теплота, которая причиняла тебе еще большую боль. Ты почувствовала, как твои глаза наполнились слезами, а на щеке появилась влага. Глаза расширились, когда ты поняла, что это значит. Ты плакала. Ты никогда раньше не плакала, ни когда была заключена в тюрьму в Мерсо, ни когда мир вокруг тебя умер, но сейчас ты плакала. Над человеком, который говорил безумие. — Ты каждый день пишешь «смерть» и все еще оплакиваешь мою? Ты почувствовала, как палец скользнул под твоим глазом, рука Николая вытерла твои слезы, прежде чем он снова поднес ее к губам, нежно целуя их кончиками пальцев. Улыбка тронула его губы, мягкая и задумчивая. Рука, которая прижимала тебя к себе, пробежала по твоим щекам, нежно лаская их, когда он снова заговорил, мягкое веселье искрилось в его глазах. — Какой ты милый Бог! Он поцеловал тебя в лоб, в нос, в закрытые веки, когда ты плакала. Когда ты почувствовала мимолетное прикосновение его губ к своему лицу, к мокрым скулам, ближе к уголкам губ, ты вдруг схватила его за плечи и оттолкнула на расстояние вытянутой руки. Твои пальцы впиваются в ткань его костюма, и ты яростно качаешь головой. — Николай, пожалуйста. Не делай этого со мной. Он снова усмехнулся, как всегда мягко. В его глазах было что-то жестокое, скрытое за любовью, которая излучалась из его зрачков, когда он смотрел, как ты плачешь, все из-за него, из-за его собственной смерти. Взяв одну из твоих рук в свою, вырвав ее из захвата, он снова поднес ее к своему лицу, нежно целуя твои дрожащие пальцы, пристально глядя на тебя. Он улыбнулся. Это должно было быть похоже на подарок от любовника, но для тебя это было похоже на ухмылку палача. — Я ходячий мертвец. Неужели мне нельзя позволить быть эгоистом в мой последний день? Твои плечи задрожали, горячие слезы потекли по подбородку, пока ты боролась с желанием снова броситься к нему, прижаться к его спине, умолять его не уходить и не оставлять тебя одну еще раз. Бороться со слезами было бессмысленно, когда он подошел ближе, опустился на колени, а ты с ужасом смотрела на него, на его веселое лицо, на его нежную улыбку. Он держал твою руку в своей — жест почти святой. Ты почувствовала, что колеблешься. Гоголь еще раз поцеловал твои пальцы, слегка потянув за руку, чтобы наклонить тебя. Когда его пальцы коснулись твоего лица, держа его перед собой, ты увидела эту странную жизнерадостность и веселье, искрящиеся в его глазах, его просьбу, произнесенную тихим голосом, тоном, насмехающимся над религией. — Может ли Бог поцеловать меня, прежде чем я встречу свою смерть?