Сборник драбблов по BSD

— Как ты можешь любить кого-то, когда это конец света? Холод комнаты пробирает тебя до костей, когда ты ложишься в кресле, задрав ноги к потолку и положив на грудь карту, полную аннотаций. Голова прислонена к использованной ткани, глаза смотрят на лампочку, излучающую желтоватый оттенок, твои губы изгибаются в улыбке, маленькой, почти грустной усмешке посреди этой комнаты, полной планов на конец реальности. Медленно твои руки тянутся к пустоте, играя с красной ручкой, пока она не соскользнет и не упадет на пол. Твоя улыбка становится шире, глаза поворачиваются к силуэту мужчины, сидящего в нескольких метрах от тебя, стройная фигура сгорбилась над многочисленными бешено работающими компьютерами. Вы оба устали. Глаза Федора обведены фиолетовым, и ты уверена, что твои, должно быть, следовали тому же пути в последние недели. Карты, разбросанные вокруг тебя, являются доказательством этого плана, который разворачивается, несколько чашек валяются вокруг, пустые от воды, которую ты выпила слишком мало в течение нескольких дней. Русский не перестает печатать, когда твой голос отдается эхом, но ты знаешь, что он слушает. В его позе происходит небольшое изменение, молчаливое признание, которое ты знаешь, чтобы распознать. Ты с Достоевским знаете друг друга уже много лет. Этот медленно разворачивающийся план — результат бесконечных белых ночей, проведенных на мостах, бесконечных дискуссий и мечтаний, присягнувших временам года. Ты коротко смеешься, на секунду закрывая глаза. В твоем голосе есть резкость, и твоя улыбка исчезла. — Как я могу любить, когда всему приходит конец? Твой русский друг не отвечает. На этот вопрос нет ответа, поскольку он риторический. Он знает, что ты заполнишь тишину, что ты будешь продолжать говорить, интерпретируя его собственное молчание, его жесты, как если бы они были красноречивыми. Достоевский знает, что тебе нужно его молчание, чтобы собраться с мыслями. — Я сказала тебе, что все в порядке, но я думаю, что это была ложь, Федя. Твои глаза снова открываются, и ты поворачиваешься к нему лицом, глаза горят в его спине с интенсивностью, которая отражается на многочисленных экранах. У тебя сейчас ужасно холодные руки, а тон ледяной. Скоро он снова станет задумчивым, печальным или возвышенным. Планирование конца делает это с голосами, по крайней мере, с твоим. Раньше, зимой в Санкт-Петербурге, ты была более спокойной. Теперь твои глаза сияют, как пророчества, и ты держишь мир в своих руках. Мужчина медленно перестает печатать, поворачиваясь к тебе верхней частью тела. В его позе чувствуется усталость, и все же он потакает твоим мыслям. Фиолетовые глаза впиваются в твои, и в твоем взгляде зима, когда ты выплевываешь: — Я возмущена тобой. — Тебя никогда не заставляли продолжать. — Знаю. Я думала, что все будет хорошо. То есть до того, как... Тон и взгляд смягчаются, лед снова покидает твои губы. Перемена происходит внезапно, усталость прожигает твой череп насквозь, и ты больше не знаешь, как легко выразить чувства словами. Как можно говорить о боли, когда рука держит карты, которым суждено положить конец всему? Как можно чувствовать себя человеком, когда он планирует сыграть роль Бога и записать забвение? Медленно поднимаясь, ты позволяешь карте упасть на пол, съеживаетесь в кресле, дрожа. Сжимая руки в кулаки, ты чувствуешь кончики пальцев, такие холодные на своих ладонях. Когда ты снова заговариваешь, в твоих глазах появляется какая-то пустота, печаль, которую редко произносишь, тихое признание. — То есть до того, как я встретила Сигму. Скучая по взгляду Федора, когда ты смотришь на книжные полки, твои губы кривятся в печальной улыбке. Это первый раз, когда ты по-настоящему произносишь эти слова. Впервые признавшись своему самому дорогому другу, что ты больше не испытываешь восхищения к этому необычному человеку, рожденному из книги, а испытываешь привязанность, бросающую вызов мечтам всей жизни. — Я знаю, что в этом мире, который мы создаем, для него нет места. Твоя рука потянулась к сложенной карте в углу кресла, на которую ты смотришь в течение минуты, планы Йокогамы. Качая головой, ты небрежно бросаешь её на пол, рассматривая многочисленные улицы и номера, все места, отмеченные цветами, все аннотации, пожелания хаоса. Справа от тебя есть еще один, план недавно построенного казино, дома Сигмы. Ты была ответственна за то, чтобы контролировать все эти недели, помогать человеку приспособиться к этой новой жизни, следить за ним, проверять действия Книги, следить за тем, чтобы все шло по плану. Ты родилась без способностей, живя в слишком жестоком мире, где демоны сражались друг с другом огнем и смертью. Ты была одним из тех, кто переживет конец света. — Как я могу любить того, чей мир скоро закончится? Но это был не случай "Сигмы". Сигма умрет от руки священника, незадолго до конца всего, милосердие к этому человеку, преданному своему дому. Ты знала это. Ты знала все с самого начала, так как была одной из тех, кто решал судьбу этой единственной пешки. Тем не менее, теперь все рухнуло. Ты не могла объяснить это, объяснить это рационально, и ты ненавидела себя за это. Твои некогда белые, холодные ночи сменились мягкостью губ и теплом другого, и что-то глубоко внутри твоей души произошло, перемена настолько радикальная, пробуждение настолько огромное, что ты иногда боялась, что это было ощущение самой руки Бога, играющей в твоих костях. Это было мучительно. Ты никогда не испытывала такого блаженства, такой боли. — Знаешь, Федя, иногда мне снится, что я тебя убиваю. Что ты падаешь замертво на этой клавиатуре, что я никогда не проснусь с мыслью о конце света, преследующей меня. Иногда мне снится, что твоя кровь на моих руках, и я чувствую себя в безопасности. — И все же это не так. — Это не так. Я не могу этого сделать. Я ненавижу тебя, но все равно люблю. Твой голос затихает, пальцы дрожат, приближаясь к твоим губам, попытка согреть их или почувствовать себя, если ты все еще улыбаешься, возможно, плачешь, ты не могла бы сказать. Все было перепутано, болезненное пятно, которое не покидало тебя с тех пор, как ты впервые поцеловала владельца казино. Однажды он провел своей рукой по темнеющему небу, и все мечты, которые ты прижимала к груди, рухнули. Как ты можешь любить человека, чью кончину ты уже спланировала? Было ли более жестокое наказание, чем это? — Федя, ты не сделаешь мне одолжение? Тишина отвечает на твой вопрос, фиалковые глаза не отрываются от тебя. Ты не смотришь на Достоевского, не смотришь на его лицо, выражение его лица, его поведение. В твоих собственных глазах что-то потеряно, что-то уже ушло. — Я больше не хочу видеть наш мир. Улыбка изгибает кончики твоих губ. Это улыбка, которая говорит «прости», улыбка, которая показывает боль так же сильно, как и непреклонную решимость. — Ты напишешь это так, чтобы я умерла вместе с Сигмой? Даруешь ли ты мне мирный конец? Тишина приветствует твое желание. Тем не менее ты продолжаешь, потерянно глядя на планы казино. Вот этаж, где ты впервые сопровождала его, этаж, где вы увидели пьяного мужчину, тот, где вы целовались, и его кабинет, где ты вздремнула после бесконечной ночи, проведенной рядом с Федором и этими ужасными планами. — Я знаю, что обещала тебе отстроить эту землю рядом с тобой, но я больше не могу этого делать. Если у меня не может быть любви, тогда я хочу закончить свою жизнь вместе с ним. Я не могу быть живой, если меня преследует призрак. Это была странная любовь, та, что сияла в твоих глазах. Любовь за пределами реальности, любовь, которая не могла понять, чтобы предать эту мечту о небытии, которая сформировала твою жизнь и жизнь Достоевского. Это была любовь, такая же растерянная, как и взгляд, который ты обратила к русскому, усталость и печаль были написаны на твоем лице. Ты никогда в жизни не чувствовала себя потерянной. У тебя была мечта вместе с Федором, и все начало рушиться. — Ты бы умерла так скоро ради нескольких недель любви? — Я бы так и сделала. Это первый раз, когда я по-настоящему дышу. Та же самая улыбка возвращается на твои губы, и взгляд мужчины падает на нее, теперь он знает, что это улыбка, которая означает твой конец. — Прости, что я обещала тебе целую жизнь, Федя. Тогда я никогда не ожидала, что найду свою любовь. — Ты могла бы быть всем. — Знаю. И это то, кем я выбираю быть. Ты слишком погружена в свои мысли, чтобы заметить легкую резкость его тона, жесткость выражения его лица, его пристальный взгляд, направленный на тебя. Это взгляд, который бросают на слишком высокую волну или слова любви, на что-то эфемерное, что-то, что исчезает, как только ты дотрагиваешься до него пальцами. Его голос спокоен, ровен, некоторые сказали бы, что он почти отстранен. Для тебя это голос твоего любимого друга, другой половины твоей души и проклятия твоих мечтаний. Это голос, который планировал конец всего вместе с твоим, и это голос, который планирует конец того, в кого ты влюбилась. Для него это просто звучит как голос скорбящего человека. — Мертвой для человека, рожденного из книги? — Да. Неужели ты больше не знаешь, что такое горе? — Не пойми меня неправильно, Федя. Я все еще знаю правильность того, что мы делаем. Я знаю, что мир, который мы планировали создать все эти годы, будет совершенным, настоящим раем. Но я больше не хочу жить на небесах. Ты медленно поднимаешься со своего места, босые ноги касаются земли. В твоих глазах что-то туманное, и ты идешь по отброшенным планам, к компьютерам, экранам, синей ручке на столе, Достоевскому. — Я хочу поцеловать мужчину, которого люблю, прежде чем мир исчезнет, и я желаю покоя от осознания того, что мне не придется испытывать боль горя, когда все исчезнет. Ты подходишь к Федору, и наступает тишина, когда ты останавливаешься рядом с ним, не отрывая глаз от экрана перед его рамкой, наблюдая за именами, часами, набросками вашего плана. Через минуту ты снова заговариваешь, чувствуя на себе его пристальный взгляд, но еще не оборачиваясь. — Я знаю, что тебе будет хорошо без меня. Ты улыбаешься этой улыбкой, которая означает смерть, обращая свой взор к русскому. Он спокоен, как всегда, сдержан в своем горе, но на его пальцах кровь, а ногти он слишком сильно прикусил. Медленно потянувшись к его руке, ты берешь его ладонь в свои, наблюдая за его бледной кожей, покраснением крови, легким пурпуром на костяшках пальцев, следами от холода. Ты целуешь его с обратной стороны в жесте нежности. — Так что не огорчай меня, душа моя. Думай об этом как о том, что ты отсылаешь меня как своего самого дорогого друга. — Теперь в твоих устах это звучит как поэзия. — Любовь делает это с тобой. На губах Федора появляется улыбка, которую почти невозможно уловить, легкая складка на губах, что-то от иронии или принятия, ты не можешь сказать. — Ты напишешь мне мирный конец? — Для тебя я сделаю это красиво. Ты улыбаешься. На твоих губах горечь, а кислые слезы облегчения разъедают твои глаза. — Спасибо, Федя.