Сборник драбблов по BSD

Снаружи светло, солнце сияет высоко над облаками, зелень холма бесконечна вдалеке, деревня за полем, колокола церкви едва различимы даже в ясный полдень. Бесшумно руки отодвигают занавеску, желтая ткань слегка просвечивает на солнце, и пальцы парят над стеклом. Это руки, покрытые шрамами, древние раны, деформирующие кожу, неровные узоры, образовавшиеся из прошлого, которое теперь позади. Снаружи светло, но в твоих глазах его почти нет, особенно после только что произошедшего разговора. Тихое присутствие остается у тебя за спиной, элегантный мужчина сидит на стуле и наблюдает за тобой. Ты вздыхаешь, отрывая взгляд от холма и осматривая пространство вокруг себя. Это кухня, маленькая, странно домашняя, странно простая. Рядом с раковиной лежат полотенца для рук, те, что ты сшила из старой одежды, чистящие средства вокруг, несколько ножей на стене, остатки обеденного блюда в кастрюле. Это кухня, похожая на миллионы других, кухня без раненых или крови, прячущейся по углам. В твоих глазах стоят слезы, которые ты сдерживаешь, когда твои пальцы сжимаются в кулаки, борясь с воспоминаниями, вызванными последними словами Федора. Медленно твой взгляд падает на дверь, стену, картину, висящую там, кухонный стол, черноволосого мужчину, сидящего на стуле. Он молча смотрит на тебя, ожидая твоих слов. Он выглядит таким спокойным, почти безразличным, как всегда, но в его взгляде есть что-то осторожное. Есть нежность в жестах этого человека, который пришел навестить тебя через год, в этом человеке, которого ты когда-то называла своей душой и который был твоим возлюбленным. — Ты целовал мои губы только тогда, когда на них была кровь. Ты, наконец, говоришь, и твои слова следуют за разговором, начатым несколько месяцев назад, до того, как ты поцеловала его в последний раз, сказав, что тебе нужно идти. Тогда были печальные времена, и прощание с Достоевским разрывало тебя на части. Боль все еще присутствовала, когда ты смотрела в его фиолетовые глаза. В твоем тоне нет горечи. Это простое утверждение, лишенное осуждения или ненависти. Это то, что когда-то случилось, то, над чем ты плакала, но это в прошлом, и ты никогда не обижалась на него за это. — Ты держал меня только тогда, когда я падала. В твоем голосе слышится усталость, какая-то пустота. Ты подносишь руку к лицу, отбрасывая пряди волос, и этим жестом он видит шрамы на твоих руках, еще один знак от миссий и лет сражений. Он может видеть пулю, которую ему пришлось вытаскивать самому, след от ножа, след от другого огнестрельного ранения, который зажил лучше. Теперь это старые шрамы, и он не видит никаких признаков того, что тебе было больно за те месяцы, что ты провела вдали от него. Зная это, он медленно говорит мягким и спокойным голосом, уважая тишину, царящую на этих залитых солнцем холмах. — Теперь ты счастливее, Т/И? — Не совсем. Ты отвечаешь с улыбкой, и от этой улыбки у него перехватывает горло, потому что это улыбка печальной честности. — Но я не жалею, что ушла. Видишь ли, Федя, я скучаю по тебе. Этого невозможно не сделать. Но, по крайней мере, я больше не чувствую, что у меня во рту должна быть кровь, чтобы меня целовали. Мгновение вы смотрите друг на друга, позволяя тишине разрастаться между твоими словами. Есть печаль в спокойствии Федора, в том, как он смотрит на тебя, на твое лицо, в движениях твоих рук и в том, как дрожат твои губы. Прошел год, но он не изменился; ты, однако, кажешься спокойнее, даже в этой меланхолии, съедающей тебя целиком. Твои пальцы стали мягче, так как они уже год не держали пистолет. Есть что-то теплое в тебе, в твоем доме, что-то приветливое в жизни. Такой ты и должна была быть, но воспоминания о годах, проведенных в упадке, оставили что-то пустое в твоих глазах. Ты мягче, но все же для него ты не кажешься слабой. Он знает, что это была другая битва, в которой ты сражалась отдельно от него. Глаза Достоевского задерживаются на твоих губах, наблюдая за их движениями, за тем, как ты все еще нервно прикусываешь их, но так, чтобы это было мягче, чтобы тебе не было больно. Это были губы, которые он все еще жаждал поцеловать, но он оставался неподвижным, говоря тихо, обещающим тоном: — Когда все это закончится... — Видишь? Ты снова это делаешь. Почему ты должен ждать конца света, чтобы снова полюбить меня? Его глаза расширяются, впиваясь в твои. Твой тон мягкий, и ты улыбаешься, но так, что видно, как разрывается твоя собственная грудь. Он не пытается продолжать. Ты права. Его предложением была любовь после его собственного конца в этом мире. Любовь после хаоса, поцелуи на пепелище. Это любовь, на которую ты когда-то согласилась, но которая в конечном итоге поглотила тебя целиком. Ты горела вместе с ним какое-то время, но, в отличие от русского, ты не могла гореть вечно. — Я не хочу этого делать. Я не хочу любви, которая нуждается в трагедии в качестве спускового крючка. Ты качаешь головой, и этот простой жест кажется ему трагедией сам по себе. Это вежливый отказ, но в нем все же проявляется твердость. Он думал, что год разлуки исцелит тебя, сделает тебя готовой гореть и снова гореть. Но ты не такой огонь, как он, и ты не можешь процветать в пепле. — Если я должна сломать кость, чтобы ты обнял меня, и пустить кровь изо рта, чтобы твои губы коснулись моих, тогда что нас ждет в идеальном мире. Он видит степень этой усталости, которая сейчас съела тебя целиком. Это усталость не тела или ума, а души, самой твоей философии и способности противостоять его любви. Это любовь, которая слишком безмолвна, чтобы за нее можно было держаться, любовь, которая полагается на интриги и адреналиновые насмешки, чтобы продолжать гореть. Это любовь, которая молча заботится, но ты стала глуха к его молчанию между треском костей. Ты сама это знаешь; и ты знаешь, что вы с Федором все еще любите друг друга. Но это уже не та любовь, с которой ты можешь справиться, и ты слишком устала ломаться. — Мы знаем достаточно трагедий. Я хочу закончить свои дни, глядя на это поле, в доме, где нет оружия и окровавленных простыней. Разве это неправильно с твоей стороны — желать простого покоя? Когда ты говоришь, в глазах Достоевского нет осуждения. Он подносит чашку к губам, пробуя остывший чай, наблюдая за небом за окном. Это действительно красивый холм, место, которое ты выбрала. Это простой дом, построенный из дерева, дом с книгами и камином, но без картин на стенах. — Тебе здесь нравится? — Я знаю. Фотографий нет, но он видит картины и рисунки детей из школы, где ты когда-то была волонтером. Это дом, который строится медленно, и в нем не пахнет порохом, кровью и медикаментами. Он снова обращает свой взгляд на тебя, когда ты снова заговариваешь. Твой голос мягкий и всеобъемлющий, рациональный. Это голос, в который он влюбился, голос, который утешает, находит решения и кричит вовремя. Сейчас этот голос звучит ужасно устало, и в твоей доброте чувствуется усталость. — Я знаю, что это не ты, Федя. Я не прошу тебя меняться. Вот почему я ушла первой, потому что я тот, кто был призван к жизни. — И все же ты все еще несчастлива. — Пока нет. Но мне больше не нужно залечивать шрамы. Твой большой палец касается старых отметин возле локтя, тех, что остались от огнестрельного ранения, за которым он ухаживал сам. Он знает, что это все еще причиняет тебе боль бессонными ночами, и что ты все еще иногда просыпаешься с криком из-за воспоминаний о битве или боли, которые ты всегда отказывалась говорить. — Я знаю, что никогда больше не найду свою любовь. Как кто-то мог бы любить меня, если бы знал, что я делал в прошлом? Его собственная рука подергивается, ему хочется встать и переступить через тебя. Возникает желание избавиться от этой мысли, и твой тон не был бы таким душераздирающим, если бы он не был таким ужасно искренним. Он не двигается. Поцеловав тебя снова, чтобы доказать свою точку зрения, он только еще больше сломает тебя, а он не эгоистичный человек. — Как ты можешь все еще любить меня, когда я перестал ломать себе кости? Федор смотрит на тебя, а ты смотришь ему в глаза. Вы оба застыли от боли. На твоих щеках влага, слезы стекают по твоей коже, но ты сама вытираешь их, медленно качая головой. Он хочет сказать, что это неправда, что тебе не нужно ломаться, чтобы быть любимой. Он хочет сказать, что ты слишком много видела, слишком быстро сгорела, он хочет, чтобы ты поняла, что не создана для жизни, полной насилия, и что эти драки съели твой разум. Ты и так все это знаешь. Ты знаешь, что смотришь на что-то сломанное, но ты не можешь все исправить. Он знает, что с твоей стороны было болезненно, но милосердно отпустить его, что ты попрощалась до того, как гнев сменил твою печаль. Он знает, что ты отпустила эту любовь до того, как начала ненавидеть его, до того, как выросла горечь и его собственные взгляды на тебя начали меняться. Ты ушла в нужное время, но это значит, что любовь все еще была. — Ты всегда чувствовала, что нам должно быть больно, чтобы быть счастливыми? — Несколько дней. Когда мы возвращались с миссий, я чувствовала себя живой, как никогда раньше. Но когда воцарилась тишина, вот тогда-то мы и отдалились друг от друга. Я не могла вынести тишины после выстрелов. В твоих словах есть мягкость, и ты не винишь его. Это странный мир, мир Достоевского, это мир, полный насилия, интриг и надежд на высшие цели. Это был мир, который был слишком громким и слишком тихим, слишком жестоким и слишком холодным, и ты теряла себя в нем. — Мне нравилось, когда мы обрабатывали раны друг друга, но я устала быть раненной. Ты отводишь взгляд на поле, и взгляд Федора снова падает на твои руки, следы сражений, все те шрамы и швы, которые появились за эти годы. Некоторые из них уже исчезали, другие никогда не исчезнут полностью. Воцарилась тишина, и ты взяла свою чашку со стойки, холодный чай коснулся твоих губ, задев плоть, но больше никаких ран. Русский мужчина наблюдал за твоим домом, за тихим холмом за кухонным окном, за цветами, бегущими по траве. Это был прекрасный вид, о котором ты, вероятно, мечтала много лет назад. Это был целебный вид, и он поинтересовался, сама ли ты посадила эти цветы. На секунду он понаблюдал за твоими руками, делая выводы и представляя себе задачи, которые ты выполняла в этом доме. Несколько недель назад ты, вероятно, проводила все свои дни в саду, сажая, ухаживая за садом, подстригая деревья и кусты вокруг дома. Он представлял, как ты возвращаешься вечером, усталая и довольная, садишься на стул, часами читаешь, съедаешь то, что приготовила, и засыпаешь, более спокойно, чем за все эти годы. Он представил себе, как это, должно быть, было одиноко, но как это исцеляло. Достоевский мог представить, как ты строишь дом в одиночестве на этих холмах. Ты все еще ждала? Несмотря на твои слова, ты бы приветствовала его возвращение после конца света? Федор был не из тех, кто отказался бы от своей миссии, от своей собственной мечты ради таких вещей. И все же с его стороны было только по-человечески надеяться на дом. — Это действительно красивое поле. — Знаю, верно? Коля заходил несколько недель назад. Он помог мне посадить их. Он заговорил тихо, и его рука напряглась от удивления твоим ответом. Его вопрос прозвучал медленно, почти осторожно, когда он снова наблюдал за тобой. — Николай приходил сюда? — Приходил. Он остался на некоторое время. Коля часто приходил в последние месяцы. Ты улыбалась, пила холодный чай и смотрела на холм за окном. В твоем взгляде было что-то нежное, что-то умиротворяющее, и мысль о том, что ты живешь в одиночестве в этом доме, медленно разрушалась. Почему он решил, что у тебя не будет никакого визита? Из всех твоих старых коллег было странно, что именно Гоголь пришел после твоего ухода. Он не мог вспомнить, чтобы вы двое были близки в прошлом. Что случилось? — Было приятно иметь здесь друга. Ты знал, что он так сильно любит подсолнухи? Я никогда не принимала его за цветочника. Ты засмеялась, и его глаза расширились, потому что он не слышал, чтобы ты так смеялась с тех пор, как он приехал. Ты тихо смеялась, вспоминая Николая с грязными от земли руками и цветами в руках. Достоевский тоже не знал, что Гоголь любит цветы. Он не знал, что шут тоже придет сюда, что он будет одним из тех, кто будет наслаждаться тишиной твоего дома. Федор не любил работать в земле. Грязь жалила его искусанные пальцы, и он ненавидел её ощущение под ногтями. — Он на удивление хорош в садоводстве. Мы поехали в деревню, он хотел поиграть с детьми. Говоришь спокойно, но в твоем тоне есть осторожность, честность смягчена, чтобы не ранить его. Друг пришел навестить тебя, и ты хочешь сообщить ему, что с тобой все в порядке. Ты хочешь, чтобы он знал, что тебе больше не о чем беспокоиться, что у тебя все лучше, что у тебя меньше кошмаров, меньше страхов, что ты хоть раз наслаждаешься солнцем. Несмотря на эти новости, ты невольно говоришь, что все изменилось и что ты медленно двигаешься дальше. Что, несмотря на твою все еще существующую любовь, тебя медленно тянет к жизни. Что ты снова можешь смеяться, наслаждаться чьим-то присутствием. И он радуется вместе с тобой, он действительно радуется. Но мысль о том, что седовласый украинец навестил тебя, привела его в замешательство, и он не понимает, как он упустил все эти факты. Николай садится в саду, Николай играет с детьми, Николай поднимается на холм под солнцем только для того, чтобы время от времени видеть тебя. Николай, так потерявшийся в своих мечтах о свободе, тем не менее танцует навстречу жизни, как и ты. — Он очень милый. Звонит каждый день, чтобы проведать меня. — Он вернется, чтобы повидаться с тобой? — Да. Он сказал, что скоро придет снова. В твоем голосе слышится тоска, когда ты произносишь эти слова, и по твоему тону Федор понимает, что ты считаешь дни. Ты говоришь тихо, глаза устремлены куда-то вдаль, рука тянется, чтобы коснуться твоих собственных губ, в задумчивой манере. А потом ты улыбаешься, и это улыбка, полная надежды. — В последний раз, когда он приезжал, то отвез меня к морю. Можешь ли ты поверить, что я до сих пор никогда не видела его раньше? Достоевский видит это, счастье в твоих глазах. Есть что-то чудесное в улыбке, которая касается твоих губ, когда ты говоришь о море, когда ты описываешь воду и солнце и как Гоголь нашел эти ракушки в песке. Есть что-то похожее на чудо, когда ты рассказываешь ему, как ходил босиком по песку, каким холодным было море, каким сильным был ветер, но каким прекрасным выглядело небо. Ты выглядишь живой, когда описываешь хаотичную езду Николая, как он намочил свое пальто в море, как он отвез тебя к скалам, чтобы посмотреть, как садится солнце. Тебе не суждено было вечно оставаться в укромных уголках, и в твоей позе есть что-то свободное, когда ты говоришь об этом море, на котором всегда мечтала побывать. Твои слова медленно стихают, и ты остаешься в тишине, прижимая пальцы к груди, где осталась одна из этих раковин, рядом с твоей ключицей. Он думал, что это подарок от детей, но теперь он понимает, что тонкая веревка и разноцветная ракушка — это подарок Клоуна, воспоминание об этом единственном радостном дне. — Он поцеловал тебя? Твои глаза расширяются от его вопроса, и ты видишь, как глаза Федора вспыхивают удивлением даже раньше твоих, от того, насколько грубым, насколько нехарактерным является этот вопрос. На твои губы опускается молчание, когда его взгляд задерживается на них, и ты улыбаешься, сдержанная и сладкая улыбка на плоти, которая больше не кровоточит. Это улыбка, которая выражает нежность, а также извинение. Это улыбка, которая показывает замешательство и боль, и ты кажешься совершенно потерянной, когда тихо отвечаешь. — Да… Он так и сделал, в последний раз перед отъездом. После того, как ты говоришь, наступает тишина, и это молчание более жестокое, чем сами слова. Достоевский видит это, когда ты отводишь глаза, в твоем взгляде написано замешательство, что-то смущенное, потерянное в ненависти к себе. Это не молчание Федора, а молчание человека, который так сильно сомневался, что больше не мог понять, что его любят. — Я все еще не знаю, почему он это сделал. У Достоевского что-то дрогнуло в груди при виде этого зрелища. Ты та, кто может постичь зло тьмы, красоту холмов, та, кто смеется над видом ребенка, та, кто говорит о цветах и красоте и о том, что впервые увидела море. Ты из тех, кто понимает глубины вод и необъятность цветущего поля, но ты больше не можешь понять, почему кто-то целует тебя. В твоих глазах стоят слезы, а руки дрожат. Он знает, что воспоминание играет в твоем сознании, лишенное боли, адреналина и сломанной плоти. Он знает, что ты помнишь, как Гоголь поцеловал тебя, возможно, в поле или на этой самой кухне, и он понимает, как ты плакала перед этим самым воспоминанием, прежде чем он пришел. Он знает, что ты помнишь тепло шута, ощущение его волос в твоих руках, как ты прижималась к нему и как это было похоже на блаженство. Тем не менее, он понимает, что ты плачешь сейчас, потому что это было блаженство без трагедии, и ты потеряна без боли потери. Ты плачешь не потому, что Николай поцеловал тебя, а потому, что ты не можешь понять, что он любит тебя и что именно по этой причине он продолжает возвращаться. Ты плачешь, потому что считала себя недостойной блаженства, и теперь ты не можешь понять, каково это — снова любить. Твои плечи дрожат, и поэтому русский мужчина медленно поднимается, идет к тебе в молчаливом почтении, протягивая руку к твоей фигуре, притягивая тебя ближе. — Это вполне естественно — хотеть поцеловать солнце. Он прижимает тебя к своей груди и своими словами дает тебе отпущение грехов.