акварельные глаза

      Практически разряженный телефон, на котором оставалось всего лишь пятнадцать процентов, прозвенел. Экран загорелся, выводя большими цифрами «17:00», и начал издавать неприятно громкую простую мелодию. Блуждая рукой по смятой сбитой простыне, удалось нащупать источник неприятного звука и тут же оборвать мелодию, которая с каждой секундой казалась все громче. Осаму поморщился и с трудом открыв глаза поглядел на время. Он откинул телефон в сторону. Ничего нового: все те же пять часов вечера, которые озвучивает будильник каждый день. Он и сам не знал, для чего ставит его на одно и то же время. Выходить Дазай никуда не хотел, да и потерял счет времени вовсе. На учебу он не заявлялся вот уже полторы недели, даже не заводя будильник на утро. «Такими темпами меня и отчислить могут, » — подумал он, рассуждая, что если проведет в квартире безвылазно еще пару недель, то его неплохая репутация ничем не поможет, когда вызовут к декану университета.       Прошла не одна неделя с тех пор, как он начал позволять себе не посещать пары. Да и найдет ли он в себе силы, чтобы собраться хотя бы на отчисление? Осаму улыбнулся, думая о том, как жалко будут выглядеть его оправдания, если он все-таки заявится к декану с просьбой дать ему еще один шанс и не отчислять, уверяя, что он обязательно возьмет себя в руки и втянется в учебу. Дазай присел на кровать, оглядываясь по сторонам. «Отвратительно.»       Вокруг валялись грязные вещи, которые он так и не удосужился донести хотя бы до корзины с бельем, не говоря уж о стирке. Кружки с недопитым кофе, в которых завелась пушистая бело-бирюзовая плесень. В тарелках мерзко заветривались остатки пищи, которых ждала та же участь — быть съеденными плесенью. На столе, на полу, да и на кровати лежали раскрытые учебники, которые он не читал уже бог знает сколько. Ободранные тетради с загнутыми уголками лежали рядом в большой стопке, что вот-вот свалится со стола на пол. Завешенное темными шторами окно пропускало луч света через маленькую щелку. На свету мелкими точками кружилась пыль, которую никто не убирал уже несколько месяцев, от которой у него периодически чесались глаза и хотелось чихать. Затхлый воздух стоял во всей квартире. На свое же удивление Осаму не курил, иначе и вовсе бы задохнулся в своей комнате, которой требовался свежий чистый воздух, что уж там говорить про уборку. Дазай устало потер глаза, он проспал целый день, но никак не мог избавиться от желания укутаться в одеяло по подбородок и снова провалиться в сон. — Может проще все бросить сейчас? — тихо прошептал он, задумываясь о том, как сложно себя заставить вновь куда-то ходить, хотя бы в тот же университет.       Его отчисление явно не порадует родителей, которые поручились скидывать деньги на его содержание, пока он не закончит обучение и не найдет работу, чтобы хоть как-то обеспечивать себя. Последний месяц деньги уходили на выпивку, отчего запах отвратительного пойла стоял не только в квартире, но и, казалось, въелся в самого Осаму. Он не пил уже неделю — для покупки алкоголя нужно затратить слишком много энергии. В холодильнике уже как пару дней пусто. Если решать, то именно сейчас: жить дальше или покончить с собой немедля? Он перевел взгляд на толстую длинную веревку, которая лежала среди кучи мусора, заметно выделяясь и немного блестя на фоне яркого одинокого луча солнца. Дазай поднял взгляд на потолок: люстра выглядит не очень надежно, может и не выдержать сей задумки. Хуже, если Осаму попадет на ремонт даже не своей, а чужой квартиры, так еще и останется жив. Он разочарованно вздохнул, подумав, что сегодня не день для самоубийства. Его ничто не отговаривало от этого, даже хлипкая люстра, но внутри было какое-то пульсирующие нежелание завершать свою жизнь именно сегодня. Мысль о смерти в этот день даже ощущалась гадкой. Какое сегодня число? Он не знал, но что-то показалось ему особенным в этом дне, словно омрачать его равносильно самому страшному смертному греху. «Стоит сходить?» — Осаму подумал о художественной секции, которую начал посещать несколько лет назад совершенно случайно, там он и вовсе не появлялся месяц. Дазай усмехнулся, подумав, что в таком виде заявляться — людей распугивать. Сальные жесткие волосы, которые спутались меж собой, но все еще оставались объемными. «От меня, наверное, еще и воняет…» — он поправил растянутую футболку на плече. Да, в его случае просто нормально одеться не получится. Все-таки Осаму понимал, что его внешний вид слишком влияет на внимание людей к нему. Он всегда выходил с вымытой головой, в чистой одежде, и настолько прилежном виде, что людям будет сложно поверить, мол, Осаму Дазай, который не может встать с кровати и лежит в постели полной крошек, — это все тот же Дазай Осаму, который улыбался своим знакомым и смешно шутил, выглядя при этом обворожительно и, с какой-то стороны, даже элегантно.       Вопреки всем разговорам с самим собой он встал с постели, чтобы принять душ и наконец выйти в свет. Наконец-то умыть лицо прохладной водой, почистить зубы едкой мятной пастой и сменить бинты, которые по ощущениям уже приросли к коже, въелись и прилипли к разодранным участкам тела. Возможно он не один раз пожалеет об этом, но если это предзнаменование судьбы, которая послала ему такую мысль в голову и хочет наградить его силами продолжать посещать учебу, то можно вздохнуть с облегчением хотя бы на грядущую неделю. Высушив волосы и вытащив из шкафа оставшиеся чистые вещи, он выглядел совершенно иначе, нежели полчаса назад. На вешалке даже висела поглаженная им когда-то наперед светлая полосатая рубашка! Он отряхнул от грязи и пыли свою сумку, которой не посчастливилось быть кинутой в эту кучу мусора. И повесив ее на плечо Дазай не мог поверить, что нашел в себе силы дать вновь самому себе шанс, попытку не отличаться от людей, которые могут выполнять привычные всем действия без особых усилий и напряжения. Осаму накинул на плечи легкий бежевый плащ и облегченно выдохнув был готов выйти на улицу.       Начало марта — специфический период. Становится тепло, иногда даже пропадает нужда в верхней одежде из-за яркого греющего солнца, но в то же время дует сильный холодный ветер, из-за которого все еще остается ощущение зимы и простуда из-за одежды, выбранной не по погоде, вдобавок отмороженные пальцы и уши. День становится длиннее ночи, отвоевывая себе с каждым днем все больше и больше времени. С погодой сегодня повезло: теплое солнце грело и светило в глаза, заставляя немного морщиться. Безветренно. Чудесная погода, конечно, вряд ли отличится своим постоянством, и завтра с таким же успехом может быть жуткий ледяной ветер, который сулит простуженное горло и отмороженные конечности. Но сейчас, пока погода позволяла Осаму наслаждался, он часто, но не сильно, болел из-за нелюбви к шарфам и шапкам, да и к теплой одежде в целом. Ему нравилось надевать легкий плащ или пальто, а одеждой потеплее он пренебрегал, попросту не имея таковой дома. Деньги, которые присылали родители не всегда тратились им разумно, поэтому вместо покупки теплого зимнего пуховика он зашел вместе со знакомыми (которых, на самом-то деле, и не знал) в бар, чтобы напиться до беспамятства и напрочь забыть прошедший день. Но все же Дазай имел чувство меры и, когда денег оставалось мало или их присылали на оплату коммунальных услуг, он и вовсе не смотрел в сторону распутной гулящей жизни. К тому же, надоедало это быстрее, чем заканчивались деньги.       До студии идти было около двадцати минут неспешным шагом. Он не любил куда-то спешить, даже если опаздывал, лучше медленным шагом: минутой раньше минутой позже — неважно. Место, в которое он шел, не такое уж и посещаемое. Бесплатная любительская художественная школа, о которой чаще узнавали через друзей или знакомых. Он и сам туда попал случайно, узнав от старого знакомого, что его сестра когда-то ходила туда. Исключительно из любопытства Осаму решил сходить один раз, а после как-то привязался к этому месту. Там нельзя было получить диплом, да и какое-либо образование, никто не следил за тем, посещаешь ли ты занятия или бессовестно их пропускаешь, следовательно, и выгнать оттуда никто не может. Занятия всегда начинаются в одно и то же время, но ты всегда можешь прийти позже или уйти раньше. Туда приходят совершенно разные люди. Маленькие дети или те, кто давно находятся на пенсии. Совершенно не важен навык рисования, он может быть на столько развит, что люди просто приходят туда творить, не ожидая никаких советов от преподавательницы. Или же человек никогда не брался за это занятие и приходит с целью научиться всему с нуля. Желающих ходить в подобные секции обычно немного, поэтому уделить внимание каждому было несложно. Осаму был впечатлен свободой студии, отчего его так и привлекло это место. Дазай пришел туда не с целью учиться, он умел и, по словам преподавательницы, очень даже хорошо. По секрету она сказала, что его работы ей нравятся больше всего. Он сам не считал себя хорошим художником, но со слов других людей осознавал, что его творчество нравится людям, некоторых даже восхищает. Осаму не появлялся в студии около месяца, вряд ли там что-то изменилось, все те же люди, все та же небольшая комната, где по три парты в двух рядах. Первый ряд стоит у окна, а второй подальше — у стены. Мольберты, стоящие у входа, которые не имеют своего постоянного места, перемещаются по всему кабинету. Дазай открыл пошарпанную деревянную дверь. — Осаму! — восторженно произнесла преподавательница, тут же обратившая внимание на стоявшего в дверях молодого человека и отвлеклась от чужого рисунка. — Я думала, Вы нас совсем покинули, — женщина улыбнулась, подходя к Дазаю ближе, чтобы продолжить разговор. — Был болен! — соврал он, показательно взмахнув руками. По правде говоря, это было не совсем ложью, но сослаться на любое физическое заболевание куда проще, да и куда понятнее для окружающих, которым предназначается это вранье. — Я рада, что вы поправились и вернулись к нам, — женщина тепло улыбнулась. — Надеюсь, порадуете нас чем-нибудь. — она кивнула на его сумку, висевшую на плече. — Постараюсь оправдать ваши ожидания. — он улыбнулся в ответ, проходя на свое излюбленное место, единственное, которое никто никогда почему-то не занимал.       Всех привлекал больше ряд у окна или передние парты. Осаму оглядели все присутствующие в кабинете: кто-то, кивая, как старому знакомому, кто-то просто рефлекторно поворачивал голову на новый источник звука.       Дазай осмотрелся по сторонам. Вроде бы все знакомые лица: бабушка, которая сидела у мольберта и предпочитала рисовать масляными красками на холсте пейзажи и маленькие ветхие церквушки, мальчик лет десяти, который только учился и требовал к себе больше внимания, чем остальные, девушка со светлыми, практически белыми волосами, сидевшая рядом с ребенком, которая предпочитала рисовать обнажённые тела, как на античных картинах, взрослый мужчина, с которым Дазай иногда перекидывался несколькими фразами, часто беседовал с женщиной, которая сидела рядом с ним у мольберта (Осаму не знал наверняка, но, скорее всего, это была его жена), а на второй парте у окна сидела розоволосая девушка примерно его возраста, которая сколько он помнит всегда ходила сюда… И все же Дазай ошибся! Вот оно, незнакомое лицо. Рядом с девушкой сидел юноша, скорее всего, одногодка, который точно так же, как и все обратил свой взгляд на Осаму. Рыжие волосы по плечи, немного свисающие к носу. Темные карие слегка прищуренные глаза, которые смотрели на него, а под ними — небольшая россыпь веснушек. Они пересеклись взглядами, и рыжий парень тут же отвел глаза, вновь взяв карандаш в руку, возвращаясь к своему рисунку. Дазаю удалось всего на несколько секунд разглядеть новенького, что казалось ничтожно малым, но тут же голову посетила яркая для сегодняшнего дня мысль: «Его внешность стоило бы запечатлеть на картине. Он очаровательно смотрелся бы даже на быстро зарисованном скетче, » — Осаму улыбнулся, подумав, что приди такая мысль хорошему художнику, он бы мог сделать на этом юноше целую коллекцию своих работ. Перед глазами до сих пор размыто стояли правильные черты лица, которые он не смог хорошо запомнить. Стоит повернуть голову налево и его можно разглядеть снова, скорее всего в профиль, но если парень еще раз повернется в его сторону, то у Осаму будет вновь несколько секунд, чтобы рассмотреть его черты лица еще немного.       Дазай начал доставать бумагу, карандаши и принесенную акварель. Настроения что-то рисовать совершенно не было, будто бы карандаш из рук валился, желая, чтобы Осаму ничем не занимался. Но он начал неспеша делать набросок стоявшей на столе преподавательницы вазы, чтобы не выделяться на фоне остальных. Ленивые движения карандаша не устраивали его, он в какой-то момент и вовсе перестал смотреть на лист. Это его совершенно не интересовало, а вот человек слева привлекал внимание. Парень приковывал взгляд. Его медно-рыжие волосы, наспех заправленные за ухо, интересовали гораздо больше, чем блеклая старая ваза. Неужели дело только в волосах? Его соседка имела яркие пышные розовые волосы, но глаза игнорировали ее, размывая всю картинку вокруг. Все казались какими-то серыми или, правильнее сказать, выцветшими, а он — как яркая луна на совершенно мрачном темном небе или ослепительное солнце посреди серого унылого облачного неба. Осаму не мог себе позволить так откровенно пялиться на незнакомого человека, но поглядывать влево, беря небольшую паузу и вглядываться в свою совершенно сырую и кривую работу, позволить мог. Дазай взглянул на акварельные краски, которые зачем-то выложил на стол, заранее зная, что рисовать сегодня он не сможет. Его осенила мысль, отчего он слегка дернулся, как бы ставя все на свои места: «Если и рисовать его, то акварелью.»       Он представил, как красиво можно передать все его черты лица. Как будут выглядеть глубокие карие глаза, нарисованные акварелью. А рыжие волосы? Он не считал себя хорошим художником, но в голове уже представлял, какие цвета можно смешать, чтобы получился именно его рыжий, немного медный оттенок волос. Персиковые, более розовые у центра и уходящие в легкий еле видный оранжевый цвет по краям губы. Кожа? Какими цветами передать ее кремово-белый оттенок, чтобы она выглядела такой же фарфоровой, как в жизни? И не забыть про веснушки, которые украшали не только его лицо под глазами, заходя немного на нос, но и острую шею, на которой держался черный чокер, прикрывая темно-рыжие пятнышки, и маленькие веснушки на ключицах, которые не закрывала белая рубашка. Россыпь на кистях рук, открытая из-за засученных рукавов. Наверняка они по всему телу, украшают его плечи, грудь, но это находилось за гранью того, что он мог видеть. Сможет ли другой художник увидеть его таким же, каким видит Дазай? Ему даже стало не по себе от того, что какой-нибудь дилетант может упустить незначительную деталь, которая окажется самой важной. А самое гадкое, что виденье Осаму и виденье любого другого творца на этого парня окажется разным, от чего любоваться его картинами Дазай бы никогда не смог. «Как же его зовут?» — Осаму было любопытно. Даже неприятно никак не называть человека, о ком рассуждаешь не первую минуту, отчего узнать его имя хотелось еще больше.       Возможно, имя о человеке ничего и не говорит, но, когда ты знаешь его, кажется, что пробел, который все время отвлекал, сразу заполнился. Тут же будто услышав монолог его мыслей на второй парте завязался диалог. Из-за хорошей слышимости в кабинете подслушивание чужих разговоров не могло считаться чем-то неприличным, словно кто-то разговаривал прямо с тобой, даже если еле слышным шепотом. Тем более, в такой тишине малейший звук не мог уйти от внимания, но люди здесь собирались не самые внимательные к окружающим вещам: кто-то слушал музыку, до кого-то вообще не дозовешься с первого раза, потому что он витает в своих мыслях, пока работает. Всем не до чужих разговоров. — По-моему, не очень гармонично… — парень поднял свой рисунок чуть выше, начиная крутить в руках и рассматривать под разными ракурсами. — Чуя, ты себя недооцениваешь, — сказала девушка, с любопытством разглядывая работу через чужое плечо. — Тем более для того, кто только начал, — подхватила руководительница, одобрительно похлопав юношу по плечу. — Мне не к чему придраться, получилось действительно хорошо. «Если и рисовать Чую, то акварелью.» — улыбнулся, переводя взгляд на него. — «Какое красивое имя — Чуя… Ему подходит.» — Одновременно короткое и протяжное. Из-за вместе стоявших гласных хотелось тянуть и проговаривать не спеша. — Осаму, — негромко позвала женщина, подойдя вплотную к парте. — Осаму! — она легонько дотронулась до его руки, чтобы тот наконец услышал ее. — Да? — Дазай махнул головой, как бы избавляясь от всех посещавших его ранее мыслей. Он настолько сильно увлекся ими, будто и вовсе находился не здесь, повернувшись в сторону Чуи, забыв о ранее поставленных самому себе ограничениях. «Сдаю позиции. Нужно быть повнимательнее, » — подумал Дазай, вернувшись в реальность. Действительно, быть осторожным ему не помешает, иначе его искреннее любопытство и заинтересованность засмущает или, еще хуже, напугает человека. — Вы что-нибудь нарисовали? — она с интересом взглянула на стол, где находилась его работа, но разглядеть практически ничего не удалось — большую часть рисунка закрывал его локоть. — Знаете, — он сдвинул рисунок под парту, не желая его демонстрировать, — после болезни сложно взять себя в руки. — Осаму скомкал, упавший на его колени листок, убирая к себе в сумку. — Так что я просто вдохновляюсь атмосферой. — он подпер щеки руками и устремил взгляд на преподавательницу, доброжелательно улыбнувшись. Иногда проще лишний раз улыбнуться человеку, чем что-то объяснять. И всегда без исключений это срабатывало. — Понимаю, тогда не буду Вас отвлекать.       Женщина пошла интересоваться успехами других, понемногу подводя итог занятия. Осаму не спешил собираться, продолжая поглядывать на Чую, которому до сих пор что-то не нравилось в своей работе, и он тщательно исправлял, стирая и перерисовывая. Он свел брови, немного нахмурившись, поджал губы и даже слегка покраснел. Ему что-то говорила соседка по парте, а он лишь кивал, как маленькая игрушка в форме собачки, которую автомобилисты покупают себе в машину. Он недолго провозился со своей работой, постепенно брови встали на место, а взгляд стал менее серьезным, и парень немного расслабился. Когда Чуя увидел удовлетворяющий его результат, губы распылились в улыбке, и он с облегчением откинулся на спинку стула, поворачивая голову к своей соседке. Она вновь вгляделась в работу, положив локоть на его плечо и слегка завалившись на него начала что-то активно рассказывать. — Спасибо за занятие! Распишитесь на бумажке, пожалуйста. — женщина кивнула на листок неизменно лежащий на ее столе. В нем отмечается каждый присутствующий, но это ни на что не влияет, простая формальность. Осаму подошел, чтобы расписаться на листе, обратив свое внимание на другие фамилии. «Накахара Чуя». Уже в раздевалке он увидит, как Накахара Чуя надевает на себя черное пальто и шляпу и, обнимая на прощанье свою соседку по парте, выходит из здания. Дазай только сейчас вспомнил, как зовут эту девушку. Они как-то познакомились с Юан, но из-за того, что никогда больше не общались, имя и вовсе забылось в его голове. «Интересно, они дружат или просто знакомые?» — подумал Дазай, исключая вариант с отношениями. Они выглядели как неплохие знакомые, не более, вряд ли влюбленная в друг друга пара, которая не демонстрирует свои отношения на людях.       Осаму вновь лежал в своей постели, прямо как всю прошедшую неделю, но что-то было не так. Что-то изменилось, из-за чего все его мысли переставали быть гнетущими и несносными. Они казались очень даже приятными, по-весеннему теплыми. От них не хотелось избавляться, даже наоборот — они расплывались легким теплом по телу, заставляя немного болеть сердце и задерживать дыхание, когда мысль становилась слишком невероятной. Чуя въелся ему в голову, как навязчивая идея, не дающая покоя. Он как бутон розы, который постепенно расцветал в его голове, становясь только прекрасней. Осаму был удивлен своему необычайному восторгу. Его давно ничего не интересовало, наскучили даже привычные способы саморазложения. Тем более никто не интересовал, все казались ему слишком унылыми и заурядными, возможно, как и он сам. Но не Накахара Чуя. Окажется ли его интерес еще одним способом гниения души и тела? — Чуя, — тихо прошептал Дазай с улыбкой на тонких губах, закрывая глаза.