акварельные глаза

«Я так хотел раскрасить мир в яркие цвета,

Но в моих акварелях была ядовитою вода.

Я знал, что все шансы по пути растерял.

Но снова и снова краски по листу растирал.»

      Ясное голубое небо настолько яркое, что слепило глаза. Большие облака, как одно слитное белое пятно, словно вата. Небо успокаивало, но в тоже время не покидало чувство того, что это симуляция. Не может быть оно настолько ярким, будто отредактированная картинка в интернете, которую ставят на обои.        Облака летят: не спеша, еле-заметно, кажется что вот-вот эти ватные пятна упадут на всех, придавят собственным весом и растворят в себе. Солнце то появлялось, то тухло, освещая и через несколько минут вгоняя все в тень. И все-таки красиво, даже идеально, несмотря на то, что кажется ненастоящим из-за слишком уж вылизанной картинки. «Омрачать его собственной смертью невежливо.»       Осаму идет совсем пустой — сумка дома, оставшиеся деньги тоже, лишь разряженный телефон в кармане брюк, да ключи от квартиры на пару с проездным, которые он положил в самый глубокий карман, чтобы не потерять и попасть наутро в собственную квартиру.        Отвратительно просыпаться в чужом незнакомом месте и, как ни в чем не бывало, ранним утром возвращаться к себе через весь город, шатаясь по заполненным автобусам или вагонам метро. Можно было бы переждать и уехать поближе к обеду, чтобы работники и учащиеся покинули весь городской транспорт, направляясь каждый в свое заведение. Но оставаться лишнюю минуту в гостях не хотелось.       Поутру тошно, головная боль раскалывает череп на две части, заставляя виски гореть. К горлу подступает ком, который не уходит даже после нескольких стаканов воды залпом. Все еще хочется пить или вовсе тошнит, но вся вчерашняя выпивка вместе с какими-то легкими закусками никак не выйдет наружу. Тело немного потряхивает и тормозит, банальные движения, как взять стакан со стола, даются с особым усилием, кажется, что трясутся руки, но на самом деле рябит перед глазами. Состояние отвратительное, Осаму выпивает две таблетки обезболивающего — горькие и белые, — но все равно знает, что они не подействуют. Уж слишком много он их выпил для того, чтобы не заработать привыкание.       Дазай проснулся на квартире какого-то парня. Тот был не сильно старше, кажется они даже пересекались раньше, но Осаму никак не мог вспомнить его имя. Как оказалось, это один из друзей его знакомых, с которыми Дазай вчера напился в хлам. Он не помнил, было ли у них что-то с этим парнем, быть может он что-то и обещал, но вряд ли его состояние позволило не уснуть во время процесса. Или же юноша по доброте душевной пустил переночевать к себе, понимая что Осаму не сможет уехать на другую сторону города поздней ночью, и ему придется шляться в поисках открытых заведений, чтобы скоротать время до первого поезда.       Ушел Дазай рано утром, когда часы только перешли за семь утра. Хозяин квартиры все еще спал, посторонних звуков не было. Может, они находились одни или же остальные просто спали в другой комнате. Осаму проснулся на диване, под головой лежала маленькая неудобная и неприятно шершавая подушка, из-за которой затекла вся шея, отдавая болезненными спазмами в спину.       Вид у Дазая был совсем убитый, да и неприятный. Выглядел он не лучше уличных алкашей, разве что в нормальной, но изрядно помятой одежде, да и с более-менее приличной прической, которая не свалялась в один сплошной колтун. Но, глядя на такого человека, как Дазай, у любого приличного прохожего сложится впечатление, что Осаму — пьяница, который ищет где бы опохмелиться, а потом, проспавшись, как ни в чем не бывало пойдет по своим делам, после которых вновь зайдет выпить, но не на несколько бокалов, а так, чтобы встать самому было невозможно. Да и, что тут скрывать, все они были правы.       С очередной попойки на другую. Утром отойдет от одной, — а на вечер запланирует другую. В перерыве между ними умудрится явиться в институт на один из экзаменов. Разумеется, не в том виде, в котором он сейчас, а наденет рубашку, ту, которая посвежее, и зубы почистит перед выходом. Все две недели проходило именно по этому плану, пока экзамены не кончились и он не позволил себе пить и отходить от пьянок, лежа на кровати целый день.       Чуя не давал о себе знать, а это лишь подталкивало к еще одному стакану виски, который он пьет, не глядя. Да и шансов, что Накахара напишет, изначально было немного. Но лишь одно его движение пальцами, которыми он захватил записку с собой, заставило верить в то, что эти шансы существуют.       Половина ожидания пройдена, но зачем она нужна? Две недели из одного месяца прошли, как один сплошной кошмарный сон, где каждый день слеплен с предыдущим, а Осаму лишь успевает менять место своего пребывания. Есть ли смысл ждать оставшиеся недели? Он придет на занятие и столкнется взглядом с Чуей, который и видеть его не хочет, или же ему вовсе все равно, он продолжит ходить как ни в чем не бывало, ведь все, что было в тот день для него ровным счетом ничего не значило. А придет ли Накахара вообще?       Кто-то признается в симпатии, кто-то отвергает — это нормально. Но было ли это жестом влюбленности со стороны Осаму? Вряд ли. Скорее признанием в собственном бессилии, в том, что единственный, за кого он может держаться, — это незнакомый ему юноша, которого он увидел пару месяцев назад и, посмотрев с ним сон в бреду влюбился, думая, что это спасет его от тяжелого жизненного периода. Черную полосу же надо пережить, верно? Дальше будет легче, и Осаму пойдет по белой полосе. Она существует или это очередные выдумки для удержания себя в этом мире? Разумеется, это попытка. Не страшно разом уйти из жизни, куда страшнее задерживаться в ней из-за иллюзорных попыток спастись, а когда и они с треском проваливаются, то ничего не остается, кроме как исчезнуть.       Вечером ждет еще одна пьянка, которая закончится точно так же, как и предыдущие. Разве что она будет на одну ближе к дню, когда он полностью разочаруется. Интересно, как скоро наступит этот день, будет ли спонтанным или Дазай подойдёт к нему осознанно, приготовившись заранее? Но парень сам не знал, от этого становилось даже интереснее. А пока что он просто отоспится дома, восстанавливаясь к следующему разу. Немного сна, пару кружек кофе — и Осаму выглядит как ни в чем не бывало. Другая одежда, да расческа — и он выглядит симпатично, а если улыбнется, то и вовсе станет очаровательным.       Время ближе к десяти. Пока мирные жители, предпочитающие отдохнуть или готовиться ко сну, остались дома их полные противоположности разместились по клубам, барам и любым другим ночным заведениям. Осаму не любил клубы: там играла громкая раздражающая музыка, темнота, и лишь слабая цветная подсветка помогала разглядеть чужие лица. Все вокруг танцевали, казалось, до отвала конечностей. В баре же было гораздо комфортнее. Все пили, кто-то ошивался вокруг барной стойки, кто-то же наоборот предпочитал занять место у столика, и таких было большинство. На удивление у бара сидело лишь пару человек, остальные же заказывали за своими столиками, ожидая, когда официантки принесут их выпивку.       Ненавязчивая музыка шумела где-то в углу, в разгар ночи ее делали громче, чтобы желающие потанцевать и выплеснуть накопившуюся энергию могли развлечься, но обычно больше часа это не продолжалось. Чтобы с кем-то поболтать и познакомиться, не приходилось перекрикивать громкие басы, а шумные разговоры и звон бокалов казались чем-то таким, что давно приелось и все давно перестали обращать на это внимание. Даже на чужие драки особо никто не реагировал, разве что охранник, который пытался отстранить одного пьяницу от другого.       Дазай вновь у барной стойки, он сидит, опираясь рукой на стол, придерживая ей свою голову. Разговор с кем-то из знакомых сошел на нет. Да и глупый вовсе выдался диалог, сложно разговаривать с человеком, который думает, что постиг весь смысл вселенной и теперь раздает собственные нравоучения под соусом того, что он знает лучше. Никто и не хотел его слушать, наверняка он говорил одно и то же, отчего уши вяли от первой же сказанной фразы. Но Осаму этого и хотел, поэтому сразу же закивал на все его высказывания, делая вид, что согласен.        Долго ждать не пришлось: его собеседника прорвало, да так, что он и про выпивку забыл, пока Дазай опустошал третий стакан. Ему хотелось, чтобы кто-то рассказывал любую чушь, главное, чтобы не переставал. Но говорливый парень, под воздействием своего друга, удалился в другой бар; его еле вытащили из диалога, но найти смелости отказаться и остаться с Дазаем он не нашел. А жаль, Осаму привык к его странной манере разговора: он тараторил без остановки и вечно добавлял: «ну ты меня понимаешь.», когда не мог объяснить, что хотел. У Дазая он ничем не интересовался, за что тот был благодарен, — отсутствие вежливости было очень кстати.       И вот, он снова в тишине, хотя все вокруг всё также продолжают болтать о своем. Осаму хотел завести диалог с барменом, но остановился на том, что попросил повторить виски. Он решил воспользоваться своим одиночеством, посидеть хотя бы пару минут в себе, глядя в никуда. Все равно больше нескольких минут разговоров с самим собой он не выдержит и начнет искать хоть кого-нибудь или вернется к знакомым, с которыми сюда пришел. Найти здесь собеседника не сложно, замкнутость уходила у любого после первого коктейля, все наоборот жаждали получить как можно больше общения, за исключением людей, которые приходили выпить в одиночестве, не желая ни с кем контактировать, кроме официанток и барменов.       Дазай пьян: он предпочитал напиться сразу, а потом сидеть и постепенно обновлять стакан, чтобы это чувство никуда не уходило. Перед глазами мутнело, он видел лица людей размыто, соединяя воедино у себя в голове по увиденным чертам. Даже бармена, которого знал как родного, видел совсем иным. Стакан с виски пустеет за раз, простояв за стойкой больше двадцати минут. Он вновь попросит обновить, но не притронется к выпивке, глядя, как маленькие пузырьки уходят наверх, а большой кусок льда становится все меньше и меньше, разбавляя крепость алкоголя. Глядя на стакан, он думал о своем, разрешая привычной улыбке сползти с лица на несколько минут.       Паразит в мозге просыпался, готовый пожирать свою пищу, как по расписанию. Сейчас у него был ужин и, из-за отсутствия обеда, он очень голоден. Истекает липкой слюной, скаля свои кривые длинные клыки. Он не будет набрасываться, зная, что все равно получит то, что ему полагается. Паразит вцепится своими зубами в мозг, но не отпустит. Он будет наслаждаться медленной агонией — от нее ощущения приятнее. А когда будет невтерпеж, — начнет жевать, мерзко чавкая, но медленно, чтобы растянуть. «Может я и вовсе скоро умру не по своей воле. Столько пить. Когда-нибудь мои органы не выдержат, и я получу по заслугам. Смогу ли я с достоинством принять свою смерть?» — паразиту полагается не только мозг, но на десерт и сердце.       Но тот не любит разделять, смешивая два приема пищи в один. Осаму неприятно морщится, понимая, что вновь пришел к неизбежному. Он устал. Ему не хочется бороться, доказывать, что он имеет право жить в этом мире. Хочется сдаться собственному паразиту, признать, что слаб. Но это спорно: что же все-таки из этого слабость? Умереть от собственной руки или жить дальше, потому что боишься сделать себе больно?       Смысла жизни не существует, и это главная проблема. Его приходится выдумывать самому. А что делать, если просто ничего не можешь придумать? Может, фантазии не хватило, а, может, — усердия, но не сложилось у него со смыслом, неужели никто не может подсказать? Он же так старается, а все для чего? Нет цели, нет плана. Почему бы вселенной не потрудиться и не создать общий смысл жизни, чтобы каждый знал, к чему должен идти. Возможно, выбор в этом случае и усложняет ситуацию.       Жениться и стать любящим отцом? Осаму будет хуевым отцом, хуевым мужем, и для этого даже не надо гадать, — он сам знает. Посвятить себя работе, которая будет помогать людям? Он не хочет никому помогать, а была бы такая профессия, что смогла бы увлечь Дазая, то он, не думая, отдался бы ей без остатка. Жить свободным и не быть никому ничем обязанным? Скучно. Это душит даже сильнее, чем обязательства, которых он может себе набрать целую корзину. Иногда даже хочется стать обязанным. Возможно, это заставило бы его что-то сделать.       Так чего же он хочет на самом деле? Хочет ли вообще? Разочароваться в себе и в окружающих пришлось раньше. Осаму надеялся, что подобное настигнет его не в двадцать с небольшим, а ближе к сорока. Он опять ни к чему не пришел. Ничего не нужно, никто не нужен. Так что его все еще тут держит?       Дазай уставился на свой стакан, не сразу заметив, что рядом с ним села девушка. И он бы счел, что незнакомка просто хочет заказать себе напиток и сидеть у барной стойки в одиночестве, если бы она периодически не поглядывала на него, тут же отводя взгляд. Осаму обернулся на нее. Из-за алкоголя все черты лица размывались, было сложно сказать какого цвета у нее глаза или какой формы нос. Но разглядеть ее в общем смог.        Скорее всего, девушка была на пару лет старше, чем Дазай, она заказала себе красное вино и проводила пальцами по очертанию бокала. На ней было красное длинное платье, которое облегало фигуру и при этом было достаточно закрытым. Но за что Осаму зацепился больше всего — волосы. Пышные, кудрявые, а самое главное рыжие. Совсем не такие, как у Чуи, более яркие и, может быть, крашенные, привлекающие к себе внимание, но одно лишь совпадение по цвету заставило его раскрыть глаза шире и вглядеться в незнакомку повнимательнее.       Женщина посмотрела на него в ответ. Возможно, Дазай начал диалог первым, а может быть, инициативу в свои руки взяла она, но разговор завязался. Она оказалась очень приветливой и милой, что совершенно не вязалось с этим местом. Девушка разговаривала не спеша и старалась улыбаться, но что-то Осаму подсказывало, что пришла она сюда не просто так.       Обычно в такие заведения ходят алкоголики или те, кому терять нечего, поэтому они могут себе позволить уснуть на грязном полу, зная, что красть у них просто нечего. Такие люди привыкли к дракам: они либо вступают в них, либо попросту не замечают. Здесь можно найти себе кого-нибудь на одну ночь, но скорее не от сильного возбуждения и желания, а от безысходности, в попытке сбежать от своих мыслей и проблем в объятия другого человека. Девушка же выглядела слишком хорошо для такого бара, словно ей нужно было выбрать совсем другое место, чтобы напиться. Неужели она не знала, что этот бар полон грязи и отвратительных людей? Вряд ли. Может, ей было необходимо окунуться в эту грязь потому что больше ничего не остается? Вероятно.       Незнакомка, хоть и представилась, но Осаму не расслышал ее имени, переспрашивать не стал, посчитав, что лучше этот вечер провести без имен. Она все время улыбалась, когда разговаривала и когда что-то отвечал Дазай. После его шуток девушка звонко смеялась, прикрывая рот рукой, да и Осаму посмеивался вместе с ней. Его все еще не покидало чувство того, что они друг другу врут, когда пытаются улыбаться все шире, а смеяться громче, словно все это было какой-то фальшью. Но от неё не оставалось какого-то неприятного осадка или отвращения, наоборот: казалось, что человек умело вжился в роль, но что его заставило? — Уйдем? — девушка наклонилась над ним, указав головой на столики с диванами. Многие были заняты шумными компаниями, где кто-то уже был пьян настолько, что спал, лежа головой на столе. Кто-то то и дело звал официанток, чтобы они принесли еще по одной. Но и среди всего этого можно было найти незаляпанный стол, свободный от других людей.       Дазай опустошил стакан залпом, но на вопрос бармена: «Обновить?» покачал головой. Он отодвинул стакан от себя подальше и огляделся по сторонам. Все его знакомые были в разных частях бара, занятые каждый своим делом. Один флиртовал с девушкой, сидя за столиком, другой, увидев Осаму, начал подзывать к себе, но, увидев с ним женщину, понимающе кивнул головой. Кто-то вообще ушел в туалет, потому что там была своя жизнь уже с тем, что бар предоставить не мог, а кто-то уехал, чтобы продолжить веселье в другом заведении.       Дазай последовал за незнакомкой. Их стол был расположен в самом углу, практически закрытый от всего, что было в баре. Казалось, что они были совсем одни здесь, пускай шум и не смолкал, но ощущалось, что сейчас один на один они находились вне этого места.       Алкоголь оставлял пробелы в памяти. Казалось, только что она говорила о своей работе, а уже сейчас рассказала о своей семье. Будто бы смена локации помогла ей открыться и отбросить свою ненастоящую улыбку, она перестала смеяться, наоборот — стала более серьезной и опустошенной. Осаму по-прежнему не мог разглядеть ее глаз, но по ее речам понимал, что девушка пришла сюда не от хорошей жизни. Она просто чертовски устала. Да настолько, что уже не волнует безопасность бара, лишь бы этот день кончился и новый не наступал.       Дазай слушал ее, не перебивая, позволяя ей выговориться, да и самому ему о себе рассказывать не хотелось. Поэтому он продолжал кивать на ее слова и отвечать односложными предложениями, но не потому что ему все равно — Осаму попросту было нечего сказать. Она обречена, как и он, да и жива, наверное, только потому что продолжает верить в смысл, которого никогда в глаза не видела.       Он наверняка первый, кто просто ее выслушал. Осаму не хотел с ней переспать: ему было не до этого, поэтому он просто слушал ее обречённые речи, которые она говорила на придыхании. Иногда казалось, что девушка расплачется, но слезы никак не лились, и она с горечью в голосе продолжала свой рассказ, а Дазай продолжал изредка кивать, когда она задавала риторические вопросы, подтверждая, что в ее жизни все были козлами.       И правда, окружающие люди — злейший враг. Они могут сломать тебя одним словом, сказанным в шутку. Будь это родитель или незнакомый тебе человек, который не сумел держать язык за зубами. Но все эти люди уходят, у них своя жизнь к которой твое существование не имеет никакого отношения, а ты остаешься наедине с собой: больной, поломанный и с необузданной ненавистью к окружающим, а больше всего к себе. И с годами она не утихает, лишь сильнее пожирает изнутри.       Подошедшая официантка ушла с заказом от их столика. У Осаму денег больше не было, но девушка сказала, что все оплатит, улыбнувшись, глядя на него. Ему показалось, что она готова сделать что угодно, лишь бы он остался и продолжил ее слушать. Парень все равно бы остался, глядя на стакан с виски, оно с каждой минутой казалось все менее вкусным, поэтому он продолжал смотреть, как таит лёд, не спеша опустошать стакан. Дазай был порядком пьян, да и речи своей спутницы на вечер практически не слышал, будто бы где-то отдаленно раздавался ее тонкий тихий голос. Когда он вслушивался, тут же выпадал из разговора и возвращался в него через пару минут, поддерживающе кивая.       Осаму и не заметил, как оказался головой на ее коленях. Только когда почувствовал легкие касания ее рук, нежные, словно она еле задевая, перебирала пряди пальцами, убирая спадавшие с глаз. Его слегка волнистые волосы заправляла за ухо, но когда они вновь выбивались, то продолжала крутить их между пальцами и убирать вновь.       Ее платье было из приятной ткани, Дазай щекой чувствовал шелковистую материю, которая комфортно прилегала к коже, а ее колени на удивление мягкие, как подушка, кости совсем не впивались в голову. Глаза медленно закрывались, он готов был заурчать от тепла чужих рук и спокойствия, которые они приносят. Осаму бы и рад уснуть в ее руках, но не мог. Он не мог спать, он не мог жить.       Дазай чувствовал себя совсем как в детстве, когда в материнских руках чувствуешь себя в безопасности и не думаешь ни о чем другом. Жаль, что этот период не длится долго и вскоре родительская забота перестает приносить комфорт и спокойствие. Но сейчас, когда можно вновь хоть на несколько минут почувствовать себя в безопасности, защищенным от всего мира, он был рад. Девушка не переставала говорить, словно боялась, что этот миг кончится и ей вновь придется держать все в себе.       Осаму подумал и пришел к выводу, что готов совершить с ней двойное самоубийство. Выдался бы другой день и другой час, — она бы его очаровала как никто другой, и он бы, взяв ее под руку, предложил уехать отсюда, а в дальнейшем и наглотаться таблеток, сидя на подоконнике ее квартиры. В своей не хотел. Уж слишком она неприятная для последних минут жизни с прекрасной дамой. В ней позволено умирать только ему одному. У нее в квартире наверняка уютно, быть может, так же грязно, как и у него, но в уюте не сомневался. И он будет прикрывать глаза, уставившись на какую-нибудь незначительную деталь в ее спальне. Фигурку влюбленной пары из фарфора, например, и закрывать глаза, пока рядом с ним, крепко, но с каждой секундой все слабее, держа его за руку, будет засыпать милая женщина, с которой они совсем не знакомы, но поняли друг друга больше, чем кто-либо за всю жизнь.       Увы, и этого Дазай не мог себе позволить. Его сердце занято, а умирать с таким сердцем вместе с другим человеком нельзя. В его мыслях это было неправильно. Смерть в тревоге отвратительна, а допустить такого он не мог. Последний день жизни тоже имеет свои принципы. Все должно быть выполнено, ведь с занятой головой покончить с собой нельзя. Умирать, зная что что-то не сделал — для Осаму пытка. Этот день он обязан провести в одиночестве.       Сейчас в его голове был лишь один человек и он просто так не уйдет. Не позволит ему умереть с кем-то в обнимку. Накахара очарователен, но Осаму никогда бы себе не позволил умереть рядом с ним. Запачкать грязью и пошлостью святого в его глазах было бы худшей смертью. Смотреть на Чую, который задыхается рядом с ним, а его тело бьется в конвульсиях и предсмертной агонии — жутко. Он не мог убить его, хоть и не собственными руками, даже если бы знал, что Накахара точно так же обречен и готов покончить с собой в любую минуту. Осаму не сможет смотреть на его муки. Но и не сможет умереть с кем-то другим, пока парень так плотно засел в его голове. Значит, он вновь один. Чуя дал ему надежду, но, кажется, пора было заканчивать. Интерес к жизни прошел, сезон его мучений кончился, на новый идей нет.       Дазай перевернулся, глядя девушке в лицо. Освещение было ужасным, слабая лампа висела над столом, позволяя видеть, что ты ешь и пьешь, но не обеспечивала лучами диваны, а тем самым и собеседников, позволяя разглядеть их только при тусклом свете. Осаму взглянул на собеседницу, но чуть было не вскрикнул от удивления, успев взять себя в руки. Вместо девушки, которую он видел весь вечер, прямо на него смотрел Чуя. Он видел пьяные карие глаза, которые слезились от большого количества алкоголя. Черты лица совсем мягкие, будто, выпив, он совсем расслабился и перестал возмущаться и постоянно хмурить брови. Волосы рыжие, но совсем не такие яркие. Длинные, волнистые, со все теми же выбивающимися из-за ушей прядями.       Глаза так отчетливо видели его прекрасное бледное лицо, что Осаму будто бы протрезвел за считанные секунды. Дазай хотел побыстрее встать, разглядеть его поближе. Дотронуться руками до чужого лица, чтобы убедиться, что это он. Но тут же себя остановил, будто схватил собственную руку, заставляя ее опуститься обратно. Это не Чуя. Это не может быть он. Дазай зажмурил глаза, но галлюцинация не пропала. Карие глаза глядели на него с нежностью и некой заботой, продолжая проводить руками по взъерошенным волосам. Сердце сжалось, когда Осаму понял, что это не он, даже продолжая видеть перед глазами его. Им нельзя верить. Ничему нельзя верить, иначе свихнешься. Но Дазай принял и эти условия, даже если это не Чуя, то он не может перестать его видеть перед собой. Осаму сможет соврать себе самому. Пускай это будет Накахара. Пускай эту ночь он проведет с ним, в последний раз.       Дазай касается ее щеки, произнося про себя вновь, что это не он, и начинает широко улыбаться. Стало страшно моргать — вдруг его воображение вернет все на свои места, и тогда он увидит совсем чужое лицо, а то, к которому привык, исчезнет навсегда. Его кожа нежная, практически бархатная, он провел по ней пальцами и оставил ладонь на щеке. В глазах Чуи было полное спокойствие, он позволял касаться себя, Осаму был похож на маленького ребенка, который изучает лицо матери, трогая руками каждый выступ. Его веснушки рассыпаны, словно маленькие звезды по темному небу, такие красивые светло-коричневые, где-то совсем рыжие. Хотелось пересчитать каждую веснушку, а если бы он сбился со счета, то обязательно начал заново.       Дазай дотронулся до волос, мягких и слегка растрепанных. Выбившаяся прядь упала на глаз, перекрывая его полностью. Он подцепил пальцами локон, заправляя его за ухо, стараясь пригладить волосы так, чтобы больше не выпадали. Чуя смотрел за каждым его действием, на губах застыла улыбка, еле-заметная и совершенно честная.       Хотелось дотронуться до его губ собственными, хотя бы в легком невесомом поцелуе на несколько секунд, почувствовать, какого это. Но он даже не посмел этого сделать, застыв глазами на лице и не позволяя себе лишних мыслей. Нельзя. Осаму взял его за руку, которая поглаживала волосы и крепко скрепил в своей. Он прикрыл глаза, проводя пальцами по чужой руке, вырисовывая ими круги, проходил по костяшкам, трогая фаланги. Дазай не уснет, но и открыть глаза не может. Вдруг галлюцинация растворится в его глазах, или же он в руках собственной галлюцинации. Кажется, Осаму совсем заигрался.       Чужой голос он практически не слышал, смысл слов до него доходил, но кто это говорил — неизвестно. Продолжала свой рассказ девушка или Чуя он не знал, поэтому не открывал глаза, избегая чужого лица, но позволил себе остаться еще на несколько минут. Главное — найти силы уйти. Ведь если он останется здесь на ночь, может произойти что угодно, вдруг галлюцинация захочет залезть ему в душу, и он не сможет ей отказать. Осаму сделает все, если останется, а к утру сойдет с ума. Ему иногда казалось, что он и вовсе здесь один. Может, все давно ушли, а парень продолжает лежать на диване и улыбаться, но скоро бармен подойдет к нему и попросит уйти, а может его и вовсе никто не заметит, закрыв здесь до следующего вечера.       Пора. Всему свое время, и счастье в конечном итоге приносит боль. Стоит уйти раньше, чем произойдет разоблачение. Лучше покинуть сцену под лучший хит, чем исписать весь свой талант. Дазай отвернулся, не позволяя себе открыть глаза, пока не перестанет видеть его лицо. Это он или она? Кого он покидает? С кем провел этот вечер? Осаму поднялся с дивана, но, не успев ничего не сказать, услышал: — Ты не останешься? — не поймет чей голос. В голове все смешалось, но он не повернулся, лишь махнул рукой на прощанье. — Прости.       Почему-то хотелось извиниться перед девушкой за то, что его сознание сделало ее заменой. Казалось, что перед ней никто никогда не извинялся, и именно эти слова будут лучше всяких объяснений. Но если Осаму извинялся перед своей галлюцинацией, то это именно то, что он хотел сказать Чуе. За что просить прощение? Ровным счетом не за что, но сегодня Накахару, как символ собственной надежды, ему придется оставить. Как бы он ни старался, но время истекло. И Дазай просит прощение за потраченное время. Было здорово, но поздно. Пора уходить.       Осаму прошел через все так же оживленный бар, в котором людей, кажется, приумножилось. Душно, звук будто бы все время был приглушен, но сейчас его выкрутили на максимум. Музыка, звук стаканов и шумные разговоры стояли в ушах, а духота подступила к горлу комом, чуть ли не до тошноты. Он поспешил к выходу, чтобы скорее оказаться в шуме машин, свежести и прохладе ночного города.       Наконец Дазай пошел к себе домой. Кажется, он так давно не ночевал в собственной квартире, что вовсе забыл, каково это. Осаму вновь в одиночестве, но лучше так, чем с кем-либо еще. Сейчас никто ему не заменит Накахару, значит лучше остаться одному. Фары проезжающих машин слепят глаза, улица слегка размыта, но где бы он ни находился, пьяная голова всегда приведет в квартиру. Ком в горле не проходил, Осаму надеялся, что его стошнит где-нибудь по дороге, лишь бы избавиться от этого отвратительного чувства. Он шел домой, надеясь, что это окажется его последним гулящим вечером. Последней ночью. Он знает, что большее ему и не светит.       За окном уже светло, солнце скрылось за тучами, но по-прежнему ощущение яркого дня, несмотря на ливень. Такое приятное светлое утро, что Осаму улыбается, глядя на колышущееся ветки деревьев и вслушиваясь в грохот, издаваемый стучащими по крыше каплями. Успокаивает шум дождя, настолько громкий, что кроме него практически ничего не слышно. Всегда становится так спокойно, особенно зная, что ты весь день можешь просидеть дома. Хотя дождь теплый, и попади под него, не будет холодно, и ты не заболеешь. Дождь, казалось, прекращался, успокаивался, но потом с новой силой начинал стекать по крышам и шуметь.       Дазай потянулся, разгибая руки из стороны в сторону. В такую погоду приятно проваляться весь день в кровати, да и большинство себя чувствуют сонными и невыспавшимися, предпочитая остаться дома и провести этот день без особых дел. Но у Осаму на сегодня были дела, да и сам он был полон бодрости, как никогда. Кажется, Дазай сегодня чувствовал себя хорошо, да так, что улыбка с лица не сползала практически с самого пробуждения. Он готов был радоваться дождю, солнцу, цветущим деревьям за окном, которые нещадно бились своими ветками о рамы.       Осаму направился в ванную комнату, насвистывая какую-то заевшую в голове мелодию, которая, скорее всего, была из новогодней коллекции. Он включил воду, долго регулируя нужную температуру. То она была слишком горячей, — а такая Дазаю никогда не нравилась: в ней он чувствовал себя яйцом, которое хотят сварить вкрутую, — то была слишком холодной, упорно переходя в ледяную. Осаму выстроил температуру на еле-теплую и заткнул дырку пробкой. У воды был не самый сильный напор, поэтому он тут же ушел на кухню, скрашивая ожидание привычными делами.       Какое же утро без растворимого кофе? Он заварил его в кружку, решив выпить сегодня без молока. Давно такой не пил, кажется, сегодня отличный день для того, чтобы попробовать. Дазай опустошил кружку залпом, несмотря на то, что кофе не успел остыть, но вкус ему понравился, хотя на постоянной основе он бы предпочел пить с молоком. Завтраком юноша решил пренебречь, — по утрам Осаму никогда не любил употреблять пищу, да и сегодня не стоит. Тем более после кофе, на голодный желудок было фальшивое ощущение сытости.       Дазай снял с себя рубашку, бросив куда-то на кровать. Он начал разматывать бинты, которые не так просто поддавались его пальцам. Чтобы они не спадали, приходилось крепко перевязывать руки, завязывая концы бинта в маленькие узелки, которые заправлялись внутрь. Осаму потянулся в ящик за новыми, несмотря на то что собрался идти в ванну и все равно ему придется от них избавиться. Он отмотал нужную длину, перегрызая зубами, словно ножницами. Вновь замотал так, чтобы не болтались на руках и не сбивались, охватывая каждый миллиметр кожи.       Дазай надел последнюю выглаженную рубашку в гардеробе. Она была белой, так что он особо никуда ее не носил, разве только на официальные мероприятия, которые требовали особого дресс-кода. Осаму завязал черный галстук, — не слишком туго, скорее даже свободно, отчего тот болтался на шее. Он взглянул на вешалку, увидев свой бежевый плащ, который одиноко висел на ней. Дазай надел и его.       Неважно, что на улице не меньше двадцати пяти градусов. Свой плащ Осаму любил больше всего на свете, поэтому оставить его в одиночестве на вешалке попросту не мог. К костюму полагались и ботинки; он надел свои осенние кожаные, которые пережили уже два сезона и даже не потрескались, несмотря на то, что Дазай ходил в них безвылазно, да и купил их, честно говоря, на рынке, когда проходил мимо. Но вещь была хорошей и прослужила ему верой и правдой, он уверен, что она бы прожила еще столько же без проблем и особого ухода.       Не то чтобы Осаму хочет выглядеть хорошо или оригинально, наоборот, он жаждет приблизиться к повседневному образу. Чтобы весь его день походил на совершенно такой же, как и все другие. Как на прошлую субботу, но, вероятно, с одним отличием.       Ванна набралась как раз вовремя. Он был готов, да и рад как никогда. Дазай погрузился в воду, поправляя плащ так, чтобы не собирался на спине. Вода еле-теплая, но одежда пока не холодит тело, он чувствует себя в ней практически так же, как и без нее. Разве что с большим комфортом. Не хотелось бы уходить голым, даже зная, что потом его разденут и последующие дни он проведет в холоде и неглиже.       Осаму опускается головой на бортик ванны, глядя в потолок. Он практически не готовился, но все так хорошо спланировано. Рядом все, что ему нужно. Бутылка виски, банка таблеток, да лезвие. Где-то на краю раковины лежал телефон, который он захватил на всякий случай, все-таки удобнее когда все твои вещи рядом с тобой. Когда попытка не первая, становишься опытнее и внимательнее к таким мелочам.       В первый раз все кажется нелепым, нестрашным, но ужасно некомфортным. Голова не устает прокручивать тысячу и одно сожаление, чувства варьируются от ненависти до печали. Первый опыт неудачен во всем, начиная от большой зацикленности на смерти, которая не выходит из головы, и ты не можешь перестать думать, что вот-вот умрешь, заканчивая тем, что попытка не удалась. Он хотя бы попытался!       Удивительное во всем этом то, что каждый раз смерть раскрывается по-разному и совершенно по-новому. Он становился опытнее каждый раз, когда пытался покончить с собой: больше не приходилось тратить время на ненужные мелочи, теперь он был научен и этому. Только удача его не посещала, поэтому за семь раз он принял смерть, как родную, но далекую подругу, с которой все хотели его разлучить. Сначала родители, потом медики, кто-то из старых друзей, бывало девушки, с которыми он находился в отношениях. Все они не хотели отдавать его, желая оставить себе, а ему лишь оставалось улыбнуться вслед уходящей костлявой подруге и помахать рукой. Они обязательно встретятся.       Жизнь и смерть едины. Как бы люди не ненавидели смерть, не пытались с ней бороться, — она играла в их существовании неотъемлемую роль: жестокую, но полезную. В вечности нет красоты, и у всего есть свое время. Смерть мотивирует, нацеливает, помогает осознать важность; многие ее боятся, и их можно понять, но ее роль бесценна, а величие поражает. Осаму ни о чем не жалеет. Просто было бы проще, если бы он не родился. Ему стало скучно, и эту скуку развеять он не смог. Возможно, дело в куда более сложных чувствах, но все это лишь ненужная болтовня, за семь предыдущих попыток он усвоил свой урок. Не зря говорят: «семь раз отмерь один раз отрежь». Возможно, восьмой раз подарит ему бесконечность.       Дазай делал все не спеша, да и времени у него было достаточно: в такие моменты оно будто бы останавливается. Кажется, что весь мир на паузе и крутится только ради тебя, чтобы последний день наконец-то принадлежал только тебе. Он открутил крышку у бутылки, отпивая из горла сразу несколько глотков. Ядреное, но хорошее пойло, Осаму не пожалел, что хорошо раскошелился на него, зная, что вкус не подведет.       Разрезать собственные руки и наглотаться таблеток, которые когда-то остались от знакомого наркомана, говорившего о жестких побочках. Если умрет не от одного, то от другого. Он разбинтовал сначала одну руку, помогая себе подцепить бинт лезвием, разрезая узелок. Чистые и новые, куда приятнее остаться со свежими бинтами. Осаму освободил руку до локтя, оставив свисать повязки на предплечье.       Рука обнажена, казалось что это куда больше, чем просто оголить кожу. Уродливые шрамы покрывали каждый ее миллиметр, оставляя на когда-то чистом бледном полотне кривые мазки. Все они были разными, друг на друга непохожими. Длинные полоски, где-то, наоборот, совсем маленькие шрамы, но оказавшиеся настолько глубокими, что вовсе отказывались заживать. Белые, светлые шрамы, но даже на бледной коже их ни с чем не спутать. Где-то они до сих пор оставались красными, несмотря на то, что прошли годы после их создания.       Осаму хорошо видел недавние шрамы, ободранные края ран все еще болезненно ныли, когда он до них касался. Они казались более открытыми по сравнению с другими: словно, глядя на них, можно было прочитать всю информацию сразу, а вот с давними шрамами все не так просто. За ними прячутся такие воспоминания, что сам себе не разрешишь рассказать. Да иногда и вовсе забываешь, знаешь когда сделал и почему, но настоящая причина где-то прячется, не давая себя найти.       Дазай не жалел ни об одном шраме. За всеми стояла та или иная история, которая заканчивалась одним и тем же. Он, иссякший и вымотанный, сидел на полу ванной или спальни, — это совершенно неважно, — и отдавал все эмоции и чувства новым шрамам. Глубоким, — такие никогда не заживают, — и уродливым, но родным. С ними он чувствовал себя комфортно, возможно, и любил их больше всего в себе, но показать никому не мог. Разумеется, люди знают, что ты скрываешь под бинтами, но не видят. И пока они собственными глазами не рассмотрят каждую рану, это не будет казаться чем-то важным или значительным. Именно поэтому бинты были вечными спутниками Дазая, к которым он по-своему привязался.       Осаму провел по старым шрамам пальцами, ощущая легкие выступы. Кожа в этих местах становилась менее чувствительной, где-то совсем шершавой, а где-то, наоборот, гладкой-гладкой, что хотелось проводить по ней вновь.       Дазай опять отпил из горла, —алкоголь размаривал, отчего приятное головокружение придавало лишь симпатии ко всему происходящему. Он потянулся за новым лезвием. Решив сначала опробовать его остроту на указательном пальце. Осаму резко, но несильно провел по коже, наблюдая за тем, как из пальца тут же потекла кровь.       Он закусил пораненную кожу, слизывая кровь языком и тут же посмотрел на израненную руку. Свежих шрамов на ней не было, хотя некоторые до сих пор не зажили. Давно ему не приходилось оставаться наедине с собой и разрезать тело для собственного успокоения. И действительно, каждый раз ему становилось спокойнее, по-другому пережить эмоции он попросту не мог. Скорее даже не умел, а этот способ был прост и вызывал ужасное привыкание.       Он приставил лезвие к коже, надавливая до тех пор пока кровь не выступила и не начала стекать вниз. Осаму не переставая давить повел к началу запястья, задевая другие шрамы. Это больно. Каждый раз все так же, никакого иммунитета к боли не вырабатывается, разве что знание, как сделать себе больнее, а как облегчить ее, раз избежать не получится.       Дазай не любил боль, но сейчас он мог чувствовать, ярко ощущая, как она распространяется по всей руке, отдавая спазмами к предплечью, и ему нравилось. Поэтому Осаму вел по руке медленно, напирая со всей силы, весь обзор загородила кровь, и к концу поначалу ровный порез пошел по кривой. В воде появлялись своеобразные кровавые узоры словно капля акварельных красок. Дазай вынул лезвие из кожи, кровь тут же полилась сильнее, он лишь опустил руку в воду, не желая на нее смотреть, посчитав, что с левой закончил. «Все нормально. Я просто себя не понял.» — подумал Осаму.        Был ли у него вообще шанс понять себя? Или каждый раз это были ложные попытки? Как странно, что об этом нельзя рассуждать наверняка. Быть может он и не пытался никогда, а будет думать, что сделал все что мог. Как несправедливо, что никто не принимает смерть души, когда от человека остается одна лишь оболочка. Живое, здоровое тело, но совершенная пустота внутри. Почему нас не хоронят, когда умирает душа? Ничего не осталось. Ты в общем-то и не живёшь, лишь существуешь изо дня в день, переворачивая календарь.       Как бы хорошо было знать наверняка, пытался он или нет. Осаму поклялся жизнью, что попытается, но, видимо, оказался слабее. Да и что такого в этой слабости, которую все так ненавидят? И кто ее раздает, раз другие судят про силу и слабость мертвого человека? Дазай всегда пытался, но, видимо, в следующий раз ему повезет больше, ведь так? Хотелось бы поспорить, да не с кем.       Дазай опустошает половину бутылки, зависая в потолок. Потрескавшаяся белая штукатурка роднее голубого неба, что вызывает слабую улыбку на пьяном лице. На полу лежала книга, которую он так и не дочитал. Совсем тонкая, страниц 150, не более, Осаму взял ее с собой, думая, что уйти, погружаясь в чтение будет гораздо проще, нежели проживать последние минуты, рассматривая грязную раковину или потрескавшуюся плитку, хотя и в этом что-то было.       Парень разбинтовал вторую руку, все так же подолгу развязывая бинты. Левая рука дрожала, а пальцы плохо слушались, но вместо того, чтобы разрезать их, он продолжил разматывать повязки. Все бинты намокли, кровь смешалась с водой и оставила бледно-красный оттенок на белой ткани. Одежда и подавно окрасилась, особенно рубашка. «Такие пятна вряд ли выведешь» — решил Дазай, хотя и понимал, что одежда ему больше не пригодится, особенно эта белая рубашка, которая спросом в гардеробе и не особо пользовалась. Разве только если совсем нечего надеть, прям как сейчас.       Осаму разрезал вторую руку, уже с меньшим нажимом, — все-таки двигать левой рукой стало тяжело, он вообще слабо ее чувствовал. Сгибая в локте, порез расходился, начиная кровоточить сильнее и неприятно жечь, но Дазай старательно игнорировал это, да и получалось у него это хорошо. Боль притупилась, а скатывающиеся капли крови по руке в воде никак не ощущались. Разве что голова переставала работать с каждой минутой все стремительнее. Но чувствовалось это так легко, словно ему просто нужно поспать, и сейчас он пойдет в кровать, накроется одеялом и, распластавшись на постели, уснет как ни в чем не бывало крепким сном младенца. Быть может смерть стоит воспринять как искусство? Пускай по венам у него текут акварельные краски, а вся бледная изрезанная кожа — холст, испорченный и подлежащий утилизации. Его уже не спасти и нарисованное не исправить.       Дазай нащупал на бортике ванны продолговатую баночку, высыпая из нее таблетки в мокрую от воды ладонь. Он взял одну из них в пальцы, рассматривая на свету. Длинная капсула, окрашенная с одной стороны в белый, а с другой в красный цвет. Осаму никогда раньше таких не видел, да и название ему незнакомо. Положи перед ним таблетку от желудка и эту, которая, честно говоря, неизвестно для чего, он бы даже не определил, где тот самый убийственный препарат. Осаму знал, что в определенных количествах от нее будет весело, но стоит перешагнуть его, — и вкупе с алкоголем не жди ничего хорошего. Разумеется, может и не повезти, для него не впервой просыпаться на полу с дикой головной болью, от которой виски буквально раскалывались, и с ужасной слабостью во всем теле, а самое главное, — живым. По его расчетам, в этот раз повезет больше, тем более от тройного комбо его здоровье точно не сможет удержаться и наконец-то отдастся в руки смерти.       Он посмотрел на горстку таблеток, думая как лучше избавиться от них. Проглотить сразу все залпом или по одной, запивая небольшими глотками виски? Все-таки, если выпить все, то наверняка придется долго проглатывать потому что они слипнутся на языке. Но при этом выпивать по одной тоже не хотелось, конечно он никуда не спешит, но слишком уж это долго. Осаму пробежал глазами по всем таблеткам, пересчитывая одну за другой. В его ладошке находилось девятнадцать капсул, которые должны были его убить как можно безболезненнее. Нет такого способа, который бы не заставил мучиться от боли, разница лишь в том, сколько придется ждать перед тем, когда умрешь, и насколько надежен этот способ.       Дазай отвлекся от таблеток, прислушиваясь к окружающим звукам. Гробовой тишины не наблюдалось, в ванной хорошо слышно, как разговаривают соседи, которые то ли опять что-то не поделили, и орут друг на друга, то ли наоборот: общаются в приподнятом настроении, поэтому неконтролируемо переходят на крик. Отчетливо слышался звук каждой слетающей капли воды из крана в раковину, хотя он давно был закрыт, но постоянно подтекал, а Осаму так и не удосужился с этим разобраться.       Но все это было не то. Не тем звуком, который он слышал уже притупленным слухом. Хоть алкоголь в крови затормаживал реальность, делая ее совсем ненастоящей, а потеря крови ощущалась всем организмом, голова кружилась и гудела, будто бы он сходил с ума, тело не слушалось, словно отслужило свое и больше ему не принадлежало, но он все еще думал, что ему не показалось. Осаму этот громкий и отвратительно пиликающий звук бы ни с чем не спутал, ведь сам поставил такие уведомления на телефон, уже в первую секунду понимая, что это будет раздражать.       Голова хоть и мутная, но вряд ли начала создавать слуховые галлюцинации, хотя доверия к себе и на этот счет уже не было. Звук. Вновь тот же самый, звонкий и непродолжительный, но режущий по ушам, даже когда стоит на минимуме. Дазай заинтересовался, хотя чаще всего уведомления были бесполезными. Либо какое-то приложение заявляет о распродажах и неимоверно высоких скидках, либо новые обновления на телефоне, которые Осаму всегда игнорировал, пока они сами не скачивались. Все-таки нужно посмотреть, вдруг это приложение банка, и он на сберегательном счете поднял одну копейку. Да что бы там ни было, ему хотелось увидеть иначе парень все оставшееся время пролежит, гадая на эту тему.       Осаму привстал, опираясь слабой рукой о бортик ванны и дотянулся до шатающейся раковины, на которой лежал телефон. Вода уже стала неприятно холодной, а прилипшая к коже одежда начала холодить тело, пробивая на мурашки, когда он поднял корпус наполовину из ванной. Пытаясь не мерзнуть лишний раз, Дазай взял телефон и, стараясь не уронить, вернулся в прежнее положение.       Руки скользкие, практически неощутимые, он не с первого раза вводит пароль, но справляется. Высокая яркость неприятно режет глаза, но убавить Осаму ее не может. Телефон и так еле слушается мокрых рук, реагируя на касания через раз. Дазай проводит пальцем вниз, глядя на уведомления. Какая-то рассылка о звездных новостях, на которую он даже не подписывался, и которая висит нетронутой уже месяц. За ней новости о погоде, которые неизменно находятся в одном и том же месте. Сообщение?       Осаму удивился, даже слегка приподнялся, чтобы получше разглядеть. Все давно отвыкли от обычных смс, которые присылают по номеру телефона. Давно существуют мессенджеры, в которых все общаются в интернете, а количество смс каждый месяц не уменьшается, хоть и в ходит в тариф.       Дазай нажал на уведомление, матерясь под нос от очередной оставленной водяной капли на телефоне, из-за которой телефон начинает жить своей жизнью. Он потер экран о плечо, выискав единственное сухое место на рубашке и нажал на уведомление еще раз. Незнакомый номер. Осаму, прищуриваясь, устремляет глаза на текст: 11:57. Я согласен 11:59 Куда ты там хотел позвать?       Дазай читает и сразу понимает, кто владелец этого незнакомого номера. Неужели написал? Или вновь галлюцинации? Осаму отложил телефон, набирая в руку воды и протер ей лицо, чтобы хоть чуть-чуть прийти в себя. Вновь взяв его в руки, не изменилось ничего. Слова все еще на месте, да и номер тот же. Даже не подписался, хотя тут не нужно быть сыщиком, чтобы догадаться. Да и он бы на месте Чуи не подписался, вдруг тот свой номер раздает всем направо и налево, тут и будет ясно. Осаму уставился в свой телефон, словно не зная, что ответить. «Не слишком ли поздно, Чуя? Почему же ты не появился раньше, когда все было еще не так запутанно?» — он взглянул на экран, весь перепачканный кровяными отпечатками.       Голова совсем ватная, хочется что-то написать, а сил нет, словно передвигать пальцами равносильно подъему на высокую гору. Можно ли оставить Чую без ответа? Пообещать и уйти первым, даже не узнав. И почему так интересно? Любопытство будто распирает на маленькие частички, и каждая из них так и жаждет узнать, что будет дальше. Может это сильнее скуки?       Неудобно, телефон обхвачен одной рукой, Дазай пытается ввести текст большим пальцем. Много не попадал, но максимально сосредоточившись, пытался вновь, цепляя буквы рядом.       Осаму был похож на старый перегруженный ноутбук, который мог выполнить только одно действие, и то, требовал для этого долгой загрузки. В одной руке таблетки, которые как он зажал, так и не мог выкинуть из рук, в другой телефон, который Дазай тоже никуда не мог положить. Думать наперед, а уж тем более простаивать алгоритм таких простых действий он точно сейчас не в силе. И, все-таки, на короткое сообщение его хватило.

12:04

Я рад)

      Жаль что они не в одной из социальных сетей, можно было бы увидеть, прочел он или нет. Какое-то необъяснимое чувство разлилось по венам, будто бы он выпил таблетки, и сам того не заметив. По рукам пробежали мурашки, заставляя тело дернуться. Оставить ли все так и уйти, пока не поздно?       Но что за теплое пятно разрасталось в груди, покрывая сердце и заставляя стучать его чуть быстрее? Предсмертная агония? Не похоже. Руки бы так и потянулись ответить, но он не мог написать больше двух слов физически. Хотя парень не уверен, что смог бы выдавить вслух хоть что-нибудь осмысленное. В голове будто бы совсем пусто, но при этом казалось что из нее вот-вот вывалятся всевозможные мысли, решения и подавленные чувства. Опять судьба к нему неблагосклонна и заставляет решать такие вопросы на нетрезвую голову.       Осаму откладывает телефон на бортик, вновь опираясь головой о стену. Он взглянул на потолок, — все такой же облезлый и наверняка несколько раз затопленный соседями сверху. И почему всегда так, когда все для себя решено, появляется обстоятельство, решившее испортить весь план, не вписавшись ни в один пункт?        Все-таки красивое обстоятельство на этот раз. Дазай даже соскучился по нему. Ему не хватало его красоты. Очень. Он сравнялся с богом в его голове, способным одним лишь взглядом даровать жизнь или обречь на вечные муки. Бог бывает суров, но, вроде как, справедлив? Всегда ставит перед сложным выбором и почему-то искушает, хотя этим, наверное, занимается его противоположность. Осаму усмехнулся, думая, как все-таки нелепа бывает жизнь, но все равно умудряется его удивить. Сообщение ни днем раньше, ни днем позже, даже не несколькими часами, когда реакции от него бы и не последовало.       И почему жизнь состоит из вечных выборов? Может, он устал решать, устал брать на себя ответственность за свои поступки. Каждое действие имеет последствие, но иногда так хочется ничего не решать, попросту отказаться от этого бремени и отдать его кому-нибудь другому. А хоть кто-нибудь смог бы поступить так, как он действительно хотел? Сомнительно. Увы, смерть в тревоге отвратительна. И все-таки, Чуе придется его подождать.       Дазай, наконец, разомкнул руку с горстью таблеток. Они прилипли к коже, слипаясь меж собой. Он взглянул на них, но решение обдумывать не стал. Таблетки посыпались на пол: в банку Осаму просто не попадет дрожащей рукой, да и не найдет ее глазами, хотя она по-прежнему где-то под боком. Капсулы валялись на полу, рассыпаясь кто куда, закатываясь за раковину и унитаз. Если нужно, Дазай не побрезгует, выпьет и такие, извалявшиеся в пыли. «Видимо не сегодня» — он взглянул на свои руки, погруженные в воду, она стала совсем темно-красной, насыщенной, казалось, что он лежит лишь в собственной крови, в бордовой акварели, заполонившей всю ванну.       Когда-то белая рубашка вся в разводах, а бинты, свисавшие с предплечий, вобрали в себя всю жидкость, немного распухнув. Лезвие плавало где-то на дне, бутылка все еще недопитого виски стояла на бортике, Осаму приложился к ней в последний раз, делая совсем маленький глоток, лишь для того чтобы унять жажду и смочить губы.       Дазай вздохнул, набирая в легкие побольше воздуха и окунулся под воду с головой. Холодная: по плечам пробежали мурашки, заставляя продрогнуть до костей. А тело все-таки еще что-то чувствует. При этом прохладная вода приятно покрывала по ощущениям разгоряченное от алкоголя лицо.       В голове лишь его карие глаза, детальные как никогда раньше, словно это единственное, что он запомнил за всю свою жизнь. Расплывчатые, будто только что нарисованные, но из-за неосторожности автора стеклись в одну каплю, образовывая карамельную слезу, которая спускалась вниз по листу. Акварельные глаза плакали? Странно, под водой будто дышится легче. Или кислород уже на исходе? Нужно договориться о встрече, если он успеет, конечно.