акварельные глаза

      В комнате темно; не то чтобы совсем: разглядеть очертания предметов можно, — но хотелось увидеть ее целиком. Осаму никогда раньше не был в этом месте; пол, стены, даже маленькое деревянное окно, откуда исходил единственный источник света, были ему незнакомы. Быть может, он не в состоянии узнать родные стены без света? Дазай направился наугад и, подходя к двери, нащупал выключатель. Еле светившая лампа с негромким треском включилась и дала желтый цвет, который был ужасно неприятен для глаза, да и освещал маленькую комнату очень плохо, но теперь ее можно разглядеть не только в очертаниях. Он был прав: место совершенно чужое и незнакомое.       Дазай оглянулся. Выцветшие серые стены, от которых уже давно отходила штукатурка, деревянный скрипучий пол; от каждого шага был неприятный звук, казалось, что вот-вот деревяшки провалятся под его весом. Пол ужасно грязный, весь в темных пятнах и следах от ботинок.       Комната небольшая: обойти ее не составляло труда и за пару шагов, но из-за того, что вся мебель, кроме кровати, здесь отсутствовала, она казалась визуально больше, чем являлась на самом деле. Осаму подошел к постели; односпальная, со смятым пожелтевшим от старости бельем и с одной маленькой подушкой, которая казалась жутко неудобной лишь по одному своему виду. Он хотел до нее дотронуться, но его взгляд ушел влево к батарее, а точнее к тому, кто сидел у нее, казалось, не реагируя на пробуждения Дазая никоем образом.       Парень сидел, придвинув колени к груди и скрестив на них свои руки, уперся головой. Сальные рыжие волосы спадали на его согнувшиеся и слегка дергающиеся плечи. Свет практически не падал на него, оставляя частично в тени. Лишь на босые ноги указывал луч желтого света, не давая ничего толком разглядеть. Осаму бы и не заметил юношу, если бы не подошел ближе — тот выглядел как еще один экземпляр мебели: весь убитый и запачканный, ничем не отличавшийся от старого пола и потрескавшихся стен. Он не отреагировал, когда Дазай начал подходить ближе, хотя от этого скрипа мог вздрогнуть любой, даже находясь в глубоком сне.       Осаму дважды подумал, перед тем как коснуться его плеча: ему казалось что тот просто развалится и превратится в песок, как старые скелеты в фильмах. Он сел перед ним на колени и сильно потряс за плечо, думая, что тот крепко спит и поэтому не отвечает. Но реакции не последовало и сейчас. — Чуя? — он схватился за второе плечо, начиная тормошить его в разные стороны, уже забеспокоившись, не случилось ли чего.        Волосы разлохматились, но его голова все также упиралась в колени, будто он и не планировал ее убирать. Осаму остановился, приглядевшись к его плечам; они все также поднимались вверх-вниз, значит Накахара все еще жив, но почему же не реагирует? Дазай вновь схватился за плечи, сжав их со всей силы в своих пальцах, он хотел было опять встряхнуть его, уже с новой силой, но услышал голос: — Уйди, — хриплый, тихий, совсем безжизненный, будто бы еще одно слово — и он закашляется в приступе. Осаму опустил руки, подумав, что Чуя поднимет голову и хотя бы посмотрит на него, но тот и не дернулся. Казалось, замахнись на него сейчас топором, он не сдвинется с места, оставаясь во все той же позе. — Что случилось? — Дазай наклонился ближе, но трогать не стал, надеясь, что тот ответит и так.       Он видел лишь рыжие волосы, да руки, закрывающие колени. Ничего не понимающий Осаму не хотел разбираться с тем, что это за место, почему они здесь, и что вообще происходит. Словно ответы на эти вопросы были даны где-то в глубине головы и совсем его не пугали, да и вообще не волновали. Дазай оглянулся по сторонам, надеясь на то, что здесь есть хотя бы еще одна лампочка, и, взглянув на потолок, обнаружил ее, удивившись, что и она работает. Потолок был весь в водяных разводах — видно, крыша тут периодически протекала, заливая вздувшийся деревянный пол.       В комнате холодно, даже сыро; он дотронулся до пола, тот оказался влажным. Видимо деревяшки, стены, одинокая кровать — все в этом месте отсырело. Осаму одет нормально, даже тепло: брюки, светлый плащ и под ним рубашка, что не скажешь о Чуе. Дазай видел его оголенные ноги, а футболка, не закрывающая и половины руки, согреть вряд ли могла. — Чуя? — он вновь позвал его по имени, все-таки коснувшись рукой неразговорчивого.       Осаму не понимал, почему тот не может на него взглянуть или хотя бы просто сказать пару предложений, он ведь совсем не в курсе того, что здесь происходит. — Скажи хоть что-нибудь. — Парень потрепал его по волосам, заметив, что те были совсем в плачевном для Чуи виде. Грязные, свисавшие какими-то слипшимися сосульками с плеч, на удивление не свалявшимися в один большой колтун. — Отвали. — он дернул головой в сторону, отстраняясь от его ладони, но все так же продолжая сидеть, уткнувшись в коленки.       Накахара сжался еще сильнее, хотя казалось, что больше некуда, и он вот-вот спрячется сам в себя. Его голос не злой, даже не раздраженный — скорее пустой и говорящий из последних сил. Казалось, что он это говорит не потому что верит, что от него отстанут, а потому что это единственное, что он еще может сделать. Осаму опешил, не понимая, чем заслужил игнорирование, но бездействовать не стал, крепко схватившись за его руку, скорее даже больно. Он сжал пальцы на предплечье, вдавливая их в бледную кожу так, как будто собирается добраться до его костей, продавив напрямую. — Посмотри на меня. — Дазай сам удивился, услышав свой голос.       Грубый и совсем холодный, словно он не из нежности и заботы пытается узнать, что случилось, а вынуждает на него смотреть только потому, что желает этого сам, плевав на нежелание другого. Чуя дернул рукой, пытаясь освободиться, но когда ту стиснули еще сильнее, он шикнул и, не прекращая выбиваться, поднял голову.       Его бледное лицо, освещаемое лишь слабым светом, казалось таким же, как и всегда, но следы изнурения и истощения давали о себе знать. Впалые щеки, иссохшие и искусанные губы, не выражавшие ничего, бледные как у покойника. Сведенные брови, но не от злости, скорее от усталости, и глаза, все те же карие, но стеклянные, а от этого до отвращения пугающие. Глаза взглянули на него, и Осаму сам ужаснулся, глядя в них: два стеклянных шара, не имеющие ничего общего с человеческими. Они так же моргали, зрачок двигался, но уставлен был в никуда, словно вместо Дазая была гигантская черная дыра, ведущая в пустоту.       Осаму ослабил хватку, но руку не отпускал, несмотря на то, что Чуя дергал ей из стороны в сторону, пытаясь сбросить чужие крепкие пальцы. Дазай замотал головой, пытаясь прийти в себя. Если это дурной сон, то он должен тут же проснуться и не смотреть в эти глаза вновь. Парень взглянул на него опять, но вся его измученная красота не казалась ему отвратительной: наоборот, он сжал Чую в объятиях настолько крепко, насколько мог. Осаму чувствовал под пальцами чужие ребра, которые можно было запросто пересчитать.       Он уткнулся носом в его сухие волосы, шумно выдыхая в шею, но так и не услышал знакомый сладкий аромат. Чуя не пах ничем, совсем ничем. Будто его кожа не впитала ни один аромат, даже сырости и грязи, которая витала в воздухе и годами скапливалась в этой комнате. Ему хотелось сжать Накахару настолько сильно, чтобы тот и дернуться не мог, прекратив свои попытки выбраться из его объятий.       Дазай хотел быть еще ближе, хотя уже чувствовал его грудную клетку, ключицы и впалый живот собственным телом, хотелось сломать его ребра собственными пальцами, лишь бы быть вместе, добраться до чужого сердца и сжать со всей силы, чтобы билось так, как он потребует. Осаму хотел задушить собственными объятиями и стать одним единым, но никогда не отпускать.       Страшные мысли перекрыли возгласы Чуи, которые взывали Осаму оставить его в покое. Он кричал на Дазая, но, казалось, настолько негромко, что это было наравне с обычным разговором. Даже без агрессии, без надежды, а с очередной попыткой добиться своего, в которую он не верит, просто делает, потому что ничего другого не остается. — Пусти меня! — он ударил Осаму в шею, получилось несильно, но хватило для того, чтобы тот пришел в себя и разомкнул руки. Дазай вопросительно взглянул на Чую, щенячьими и невиноватыми глазами, которые совсем не понимали, почему их отвергают и игнорируют. — Ты чего? — Осаму взял его руку в свою, стараясь посмотреть в холодные глаза и понять хоть что-то, но Накахара поспешил отвернуться с таким презрением и отвращением, что у Дазая по позвоночнику холодок пробежал, разливаясь по всему телу непониманием и тревогой. Что он сделал не так? Чем заслужил такой взгляд, который был в десять раз хуже пустоты и, наверное, в сотню ненависти? — Чуя, я не понимаю… — он взял его за подбородок, поворачивая обратно к себе, тот на удивление упрямиться не стал, но его лицо так и кричало о мерзости и грязи, словно перед ним был не Дазай, а падший человек, загнавший в это Чую собственными руками.        Он смотрел на него так, словно являлся олицетворением всех проблем, да будто бы Осаму и являлся этой проблемой, которая уничтожила его жизнь, красоту и душу. Жизнь ограничил одной сырой комнатой, в которой сдохнуть страшно. Красоту потрепал, забрав что-то самое изящное и важное; что делало его особенным вдруг истоптали и бросили на грязный скрипевший пол, заставляя смотреть, как его красота гниет рядом с ним. Душу изрезал ножом, но решил быть «добрым», зашил ее с помощью нитки и иголки, но не учел, что раны кровоточат и расходятся, ставил новые, а потом вновь «залечивал» как умел. — Выпусти меня, Дазай. — он смотрел прямо в глаза, но не молил, не просил и даже не требовал.       Чуя говорил так, словно ничего уже не хотел взамен, знал, что невозможно, но не попытаться вновь не мог. Голос все такой же спокойный, совсем не дрожащий, немного хриплый, как при больном горле. — О чем ты? — Осаму опешил. Он провел рукой по его лицу, пытаясь понять, не жар ли накрыл парня, но тот был совсем холодным. — Ты не в своем уме, — заключил Дазай, снимая с себя пальто и накидывая его на чужие плечи. Парень видно совсем болен, что даже тронулся умом на этой почве. Осаму не знал, где они находятся и по какой причине, но понимал, что надо выбираться.       В тоже время эта комната казалась с каждой минутой все милее и милее. Она оставалась такой же отвратительной, но Осаму чувствовал себя в ней в безопасности. Ничего ему здесь не угрожает, да и отсыревшие стены не вызывают отвращения. За маленьким окошком неизвестно что творится, а здесь все предельно ясно, даже несмотря на то, что Дазай ничего не понимает. Здесь они вдвоем, огражденные от всего мира, может он не знает деталей, но тут гораздо лучше, чем снаружи. Может не стоит и выходить?       Осаму вновь взглянул на Чую и замотал головой. Странное место, странные мысли. Нужно отсюда уходить и побыстрее, иначе всякая чертовщина проберется в голову, путая разумные мысли с совершенно абсурдными. — Нам нужно уходить. — сказал Дазай, хватая Накахару за плечи, чтобы тот скорее вставал на ноги и шел за ним вслед. Чуя не проявлял никакой заинтересованности и энтузиазма, словно слышал это тысячу раз и не хотел участвовать в подобном. Он и с места не двинулся, когда Осаму схватил его за руки, готовый хоть на себе вытащить отсюда. — Зачем ты это делаешь? — обреченно спросил Накахара, уворачиваясь от рук Дазая. — Зачем ты меня мучаешь? — взгляд устремился на остановившегося Осаму, который явно не ожидал услышать таких слов.       Особенно от него. Чуя не стал вырываться, когда Дазай взял его руками за лицо и потянул на себя, вынуждая в очередной раз послушать и посмотреть на него. Он взглянул все теми же потухшими глазами, все тем же безнадежно уставшим лицом, которое не хотело ничего. Ни смотреть, ни говорить — он проходил это уже не в первый раз. У него не осталось сил переживать или надеяться. Чуя знает, что обречен, и знает, из-за кого. — Объясни же мне. Что не так? — он сел напротив, готовый принять все, что скажет Накахара, лишь бы объяснил, в чем он так провинился перед ним.       Что Осаму мог сделать не так, если они оба заточены здесь не по своей воле и им надо предпринять хоть что-то? Глаза Чуи на пару секунд будто бы изменились: то ли грусть, то ли страх появились в них и тут же пропали, вернув привычную пустоту, которая периодически сменялась на отвращение. Ему больно? Чего он боится? Накахара выждал пару секунд, словно дал себе время, чтобы подготовиться. — Я не могу. Ты понимаешь, что я не выдержу больше? — голос повысился, но все также хрипел, из-за чего Чуя периодически хмыкал и продолжал говорить, давя в себе кашель. Осаму казалось, что вот-вот его равнодушие пропадет, и он увидит хоть что-то. Пускай даже ненависть, гнев, но хоть что-то. — Ты меня выдумал. Ты себя выдумал, Дазай! — И, кажется, в его голосе что-то надломилось, зарождалась истерика, которая вот-вот выльется в агрессию? Слезы? Истерический смех? — Когда ты убьешь меня, Осаму? — закричал он.       Голос был пропитан ненавистью, но, казалось, что из глаз вот-вот польются слезы, и он, расплакавшись, начнет свою гневную тираду. Быть может, вперемешку с этим будет и смех, который станет проклинать Дазая за одно лишь существование на земле. — Что ты такое говоришь? Я же здесь, и я люблю тебя. — у Осаму дыхание перехватило от услышанного. Он в жизни его не сможет обидеть, не позволит себе и пальцем коснуться, имея такие намерения. Дазай подскочил к нему, желая обнять и успокоить, убедить в том, что это все помешательство и лишь временное: скоро все наладится, и они забудут этот кошмар. — Посмотри на себя, — захрипел Чуя, отчего у Осаму в голове будто бы что-то щелкнуло и вернуло в реальность. Он обнаружил свои руки сжимающими горло Накахары. Пальцы впивались в бледную кожу, вдавливая юношу в холодную стену. Сдавливали шею, чувствуя ладонями учащенный пульс и каждую из попыток вздохнуть.       Чуя и не пытался убрать его руки, которые мертвой хваткой вцепились в горло, сжимая пальцами сонную артерию. Лишь слезы скопились в уголках глаз от болезненного удушья, но все такие же пустые глаза смотрели в потолок. Он не пытался ничего сделать, отдаваясь его рукам. Глаза карие, совсем безразличные, смотрели в никуда, а приоткрытый рот не изменился, не искривился, не пытался зачерпнуть воздух или просить одуматься.       Чуя смирился и готов был бы закрыть глаза, если бы не адская боль с которой душил Осаму; он все сильнее вдавливал его в стену, приложив об нее со всей силы головой. Кажется, на рыжих волосах проступила кровь, стекая к виску, готовая затечь в раскрытые глаза. Пустой взгляд настиг и Дазая, но тут же сменился на отвращение. Чуя ничего не пытался сказать, убрать его руки своими, он лишь смотрел на него глазами, полными презрения и пустоты, которые смешались воедино.       Зрачки Дазая сузились от ужаса увиденного. Он отпрянул. Испуганные глаза смотрели на то, что сделали с некогда любимым и дорогим ему человеком. Он попятился назад, мотая головой и не понимая, как мог сделать это собственными руками. Перед глазами сидел задыхающийся Чуя, который смотрел на него с отвращением, будто знал, что так и случится. Осаму уперся спиной в стену, съезжая по ней вниз. Он закрыл рот руками, словно сам начал задыхаться, а к горлу подступил ком, не дающий дышать. — Прости… — Осаму посмотрел на свои дрожащие руки, до сих пор чувствуя, как они сжимают чужое горло. Гадкое чувство пропитало его полностью, парень хотел сам себя придушить, но взгляд тут же перешел на измученного Чую, который не хотел его видеть, не хотел извинений, быть может он даже надеялся умереть пару минут назад, но даже этого Дазай ему не позволил. — Прости меня. — Он смотрел на него, но не смел подойти.       Только сейчас Осаму мог разглядеть его целиком. Чуя в порванной футболке, еле закрывающей его бедра сидел на холодном деревянном полу, прислонившись избитой головой к стене. Все его ноги в синяках и порезах, да таких жутких, что везде видна вздувшаяся синева и незажившие красные ссадины. Его нога закована в металлический обруч, от которого велась толстая гремящая цепочка и заканчивалась у батареи, приковывая Чую к ней.       Осаму смотрел на него, не веря, что все это способен сделать он. Как Дазай мог приковать его к батарее? Как он мог издеваться над возлюбленным? Ему хотелось подойти к Накахаре, разрыдаться у него в ногах от ужаса увиденного и того, что он не знает, как до этого дошло. Дазай не имел права вымаливать прощения, но хотелось вернуть время вспять. Осаму ничего не помнит. Он не хотел, но руки сжимали пульсирующую шею. Он не хотел, но приковал его к батарее в грязном подвале. Он правда не хотел, но оставил все эти шрамы собственными руками. — Ты отвратителен.       Дазай вздрогнул, сжимая в руках пуховое одеяло и тут же сел на кровать, не выпуская его из рук. Виски пульсировали, заставляя чувствовать ужасную головную боль. Он в ужасе огляделся вокруг, не сразу понимая, где находится. Перед глазами все еще было то ужасное холодное место, которое заставило спину покрыться мурашками, а тревогу расти с каждой секундой все больше.       Осаму узнал знакомую кровать, заваленный стол, окно, которое так и не зашторил. Дазай взглянул на свои руки, которые вцепились в одеяло мертвой хваткой, не разжимая. Он посмотрел на ладони, повертел в разные стороны, понемногу успокаиваясь и приходя в себя. Осаму у себя дома, за окном все еще светло, и Чуи в его жизни никогда не было. Лишь образ: красивый и манящий, совершенно привлекательный, но видимо не походивший на настоящего Накахару.       Каждая фраза Чуи звучала настолько отчетливо, будто он шептал их ему на ухо, погружаясь в мозг и вбивая слова, будто молотком. И самое отвратительное, что он был прав. Осаму не создан для любви, любить кого-то и быть любимым. Он лишь идеализировал незнакомого человека, находя в этом утешение. «Неужели тебе стало настолько одиноко, что ты выдумал себе возлюбленного?» — прозвучал будто чужой голос в его голове, не скрывая своей усмешки. Эти мысли всегда приходили к нему в самый ужасный период, видимо и сейчас их время пришло. «Ты не умеешь любить.» — голос становился громче и настойчивее, заставляя его встать с кровати и попытаться себя отвлечь.       Он проспал всего полчаса, но, по всей видимости, больше и не сможет, придется искать другой способ. Осаму поспешил на кухню, судорожно открывая дрожащими руками все ящики сразу. Лишь бы найти бутылку хоть с каким-то содержимым на дне, иначе он сойдет с ума. «Ты всегда находил утешение в саморазрушении.» — Дазай вытащил из нижнего ящика все, что только там было.       Какие-то крупы, остатки чипсов, которые наверняка пора выкинуть, порванный пакет с мукой, отчего все руки были в неприятных белых крупинках, как и весь пол. Он полез в верхние шкафы, надеясь что хоть там испытает удачу. Не прогадал. За пакетами стояла полупустая бутылка виски, которую, по всей видимости, он отложил с прошлого раза «на всякий случай». И этот случай настал.       Осаму уселся на пол посреди всего хлама, который вышвырнул из ящиков. Он облокотился на стену, попутно откручивая крышку бутылки. Дазай отпил побольше, проглатывая неприятную на вкус жидкость, которая тут же начала обжигать горло, а в последствии и желудок. Парень подумал, что наверняка оставил виски на потом из-за их омерзительного вкуса и еще более отвратительного послевкусия. «На вкус как дерьмо. Не буду больше брать.» — сделал еще один глоток, поморщившись, но прекращать не собирался. Мысли поутихли, уж они были куда хуже, чем дешевая марка бутылки виски — перетерпеть можно.       Самоанализ на этом не закончился; распластавшись на полу, он приобретал новую силу, но под алкоголем не так угнетал. В голове крутился беспокойный сон. И, как ни крути, все сновидения — отражение внутреннего мира и человеческой натуры.       Осаму никогда не претендовал на любящего человека, который готов стать хорошей второй половинкой, которая и в горе, и в радости не покинет и не исчезнет, как по щелчку пальца. Но он надеялся, что хотя бы в своих мечтах ему позволено примерить эту маску, ощутить каково это — быть влюбленным и проявлять заботу. Каково это быть нужным? «Ты меня выдумал. Ты себя выдумал, Дазай!»

«Когда ты убьешь меня, Осаму?»

«Посмотри на себя.»

«Ты отвратителен.»

      Кажется, идеализация Чуи — не такая катастрофа, как собственная. Думать, что ты такой же, как все: способный на эмоции, чувства, смысл жизни, — но при этом особенный, имеющий право жить лучше, чем остальные, на какую-то изюминку, которая делает неповторимым. А когда же перестаешь витать в облаках, оборачиваясь на свою реальную жизнь, не имеющую ничего общего с мечтами, приходишь в ужас. Где розовые очки? Их нужно склеить вновь и надеть, пока не успел понять настоящую картину происходящего и не закричал от страха, глядя на разваливающуюся, порядком потрепанную жизнь, которая, даже если глаза прищурить, не имеет ничего общего с идеалом. «Дерьмовый я партнер, если честно» — произносит Дазай, думая, что проебался даже в собственном сне, не то что в жизни. — «Но неужели я не заслуживаю хотя бы иллюзии счастья?» — Он отпивает из горла, думая о том, что сам воздвиг такие высокие требования к собственной персоне, а для вранья себе оказался слишком умен. Хотя сам себя не понимает.       Или же наоборот: знает слишком много, но ничего с этим сделать не может? Несчастье людей в знании или в незнании? Быть может именно тот, кто хорошо себя понимает, уже давно раскусил, что не сможет стать таким же как и остальные, на нем вечное клеймо неполноценного, от которого он даже посмертно не избавится. А те, кто себя не знают, продолжают жить тем, кем привыкло воспитывать нас общество, они счастливы, даже не думая, что все может иначе. Или все совсем не так?       Дазай честно осознает, что утащит второго человека за собой в гроб, на дно или в петлю. Он сможет выплыть из всего этого, а «вторая половинка» — вряд ли. Но иногда подкрадывается странное чувство, которое шепчет ему на ухо, что в этот раз получится и обойдется. Осаму никогда ему не доверял, но никогда и не заглушал, увязываясь за девушкой или парнем, зная, что будет потом. Плохой ли он человек? Вероятно.       Встав с пола, Дазай тут же ухватился за подоконник, опираясь на него обеими руками. Голова закружилась, а в глазах расплылось и потемнело, заставляя взять минуту на передышку, чтобы дойти до спальни и тут же рухнуть в нее, в надежде провалиться в сон до самого утра.       Он подозревал, что теперь на место сна взойдет алкоголь, который поднимет его с кровати, заставляя выпивать со старыми знакомыми или в одиночку в каких-нибудь третьесортных барах и проваливаться в следующий день. В целом, ничего не изменится. Постоянный сон или алкоголизм? Имело ли это хоть какую-то разницу, когда дело касалось выживания?       Июнь. На носу экзамены: все готовятся, не вылезая из учебников, зазубривая билеты или сдавая последние долги. Осаму наверняка не один такой ебалай, кому сейчас не до этого, но как он будет все это сдавать — не имел и малейшего представления. В конце лета? В следующем году? Может, его вообще отчислят? Или он попросту не доживет до сдачи?       Дазай вновь отправился на вечернее занятие в четверг. Он, кажется, и сам переставал верить в то, что Чуя придет в этот день, но шел, потому что по-другому попросту не мог. Механизм уже давно запущен и остановить это Осаму не в силах. Он хочет его видеть, даже не жалуясь на эти несколько часов, среди которых Дазаю не так много отведено на просмотр, но после того, как он перестал появляться вовсе, эти часы казались сказкой.       И вновь увидев Юан сидящей в одиночку, сердце замирает. Последующие несколько часов кажутся ненавистными, а надежд, что Накахара появится, все меньше и меньше. Не многие приходят после долгих перерывов. Мог бы дать кто-нибудь Осаму гарантию, что тот точно появится через месяц, через два, через полгода, но точно придет, вернувшись на свою привычную вторую парту, то тогда Дазай бы без тупой боли в сердце принимал тот факт, что его нет и продолжал терпеливо ждать. Смог бы? Или через месяц голова заполнится другими вещами?       Тонкая нить надежды опять рвется, когда его место пустует и он лишь отводит взгляд от той стороны, чтобы лишний раз не натыкаться на пустующее место глазами. И сколько этих нитей еще осталось? Осаму достает бумагу и карандаш, приступая к еще одному рисунку, который он будет рисовать, на автомате водя по листку рукой, не обращая внимание на то, что получается и погружаясь в собственные мысли. — Друзья! — ближе к концу занятия преподавательница встала посреди кабинета, призывая людей оторваться на минуту от рисунков и выслушать объявление. — Напоминаю, что здание закрывается на месяц и следующее занятие — последнее перед перерывом. Не оставляйте свои вещи в раздевалке и в кабинете, чтобы обойтись без потерь. — женщина как всегда приветливо улыбнулась и собиралась сесть на место, но у Осаму, который находился в явном недоумении, вырвался вопрос: — Как последнее? — он не сразу вслушался в ее речь, уловив лишь ключевые слова, но даже их хватило, чтобы понять, что происходит. Женщина подошла к его парте, чтобы не переговариваться через весь кабинет, и повторила информацию: — Каждый год студию закрывают на месяц, для проведения экзаменов и олимпиад; этот — не исключение. — Осаму понимающе кивнул, мол, что-то такое припоминает. — Я же напоминала в прошлый раз, — он виновато улыбнулся, извиняясь за свою невнимательность. «Напоминала? Ничерта не помню.» — Как только она отошла, его бросило в холодный пот.       Такое известие не обрадовало бы и на предыдущих занятиях, но когда оставалось лишь последнее, чтобы увидеть Накахару, начало физически мутить. «Что со мной будет, если он не придет?» — Дазай бы хоть сейчас сорвался с места, побежав в туалет, чтобы обрызгать себя холодной водой и прийти в себя, но ноги онемели, а в виски будто бы ударили булыжником, так что голова кружилась и заставляла происходящую вокруг картинку плыть. В горле застрял ком, который стремительно разрастался в тревогу по всей груди, отчего рука, держащая карандаш задрожала, а левый глаз задергался.       Осаму был в тупике собственного сознания. Чуя стал больше, чем мечтой — он превратился в решение, которое могло в одночасье изменить судьбу Дазая. Захотелось засмеяться от собственной никчемности; губы расплылись в улыбке, которую он успел вовремя подавить. Какая глупость! Почему он позволил такому влиять на свою жизнь, запуская эту эрозию в свое окаменелое сердце? Осаму задумался и о том, где бы он был сейчас без этого, думая, что свел счеты с жизнью еще месяца три назад. Может, такие развлечения напоследок и не так плохи? Но почему тогда так тошно, словно для него это все больше, чем игра?       Люди начали расходиться, не спеша опустошая кабинет один за другим. Преподавательница и сама начинала собираться, складывая свои вещи в сумку, но он знал наверняка, что она не уйдет отсюда раньше, чем через полчаса. За окном потемнело, но вечер будет долгим, перед тем, как стемнеет полностью, переходя в ночь.        В кабинете осталось пару человек: кто-то возился с кистями и красками, кто-то просто не спешил домой и складывал свои вещи одну за другой. Юан что-то доделывала в собственном рисунке, чтобы показать преподавательнице сегодня, и не переносить это дело на следующую неделю. Осаму же сидел собранный, поставив сумку на парту, но и сам никуда не торопился. Собственные мысли будто пригвоздили его к деревянному стулу и не давали уйти. «Терять уже нечего.» — Дазай делает быстрее, чем думает, чтобы не успеть проверить свою идею на трезвость. Он встает со стула, захватив сумку, но направляется в противоположном направлении от выхода. Осаму идет прямо ко второй парте первого ряда, к той самой на которую обычно устремлен его взор. Он подошел к столу вплотную, и девушка тут же подняла свои глаза на него. — Привет, — он приветливо помахал рукой. — Можно? — парень указал головой на стул, спрашивая разрешения. — Привет. — девушка явно не ожидала такого знакомства, ее удивленные глаза побродили по лицу Осаму, изучая, и, отстранившись от рисования, она кивнула, собирая все листы, разбросанные по парте на свою сторону. — Присаживайся.       Дазай сел на стул и понял, что сам себя загнал в безвыходную ситуацию, и ему вновь придется импровизировать и выкручиваться, чтобы завести диалог, но в то же время не показаться странным. Осаму взглянул на рисунок, который лежал рядом с ее рукой. — Симпатично. — он показал рукой на лист, Юан, по всей видимости, тренировалась в анатомии, и потому последние месяцы делала упор на всевозможные женские и мужские тела. В этот раз на рисунке была женщина с красивыми пышными бедрами и неярко выраженной талией. Осаму как таковых ошибок не заметил, поэтому не понял, почему девушка все еще сидит здесь и рисует. — Спасибо. — поблагодарила Юан и развернулась в его сторону, оперев щеку на руку. — Ты что-то хотел? — она положила ногу на ногу, уставившись ему прямо в глаза.       Дазай решил перейти прямо к интересующему вопросу, но, чтобы не казаться таким уж нетерпеливым, решил представиться. — Осаму, — парень протянул свою руку. — Юан, — пожала в ответ. Наверняка она знала его имя, но простая формальность казалась обязательной при любом, даже коротком разговоре. — Что с твоим соседом? — как бы невзначай спросил он, хотя после ее уточняющего вопроса о том, зачем он подошел, его реплика звучала, как изначально запланированная. Та отреагировала спокойно, но не без интереса: — Заболел. Почему интересуешься? — с любопытством спросила девушка, прищурив глаза и не сводя своего взгляда с думающего, как улизнуть от ответа, Дазая. Осаму усмехнулся и откинувшись на спинку стула, пожал плечами, но непринужденно добавил: — Когда ты не приходишь, я тоже интересуюсь о твоём состоянии! — улыбнулся, посмотрев на нее. — Врёшь? — выгнула бровь, но тоже улыбнулась. Осаму усмехнулся и развел руками, мол: «никак нет!», и она продолжила. — Температура, в следующий раз придет. — Он кивнул и так внимательно взглянул на нее после ответа, словно у него хобби такое было — ходить и спрашивать, почему люди не приходят. Девушка лишних вопросов не задавала, хотя у него на месте Юан появилось бы множество. Наверное, она не подает виду.       Осаму впервые заговорил с ней за годы нахождения здесь и сделал для себя выводы, что девушка она очень привлекательная, особенно когда улыбается. У него не было какого-то четкого типажа в людях, но милая улыбка — самая очаровательная деталь, которую он мог подметить в первую встречу, если, конечно, его не подкупили чужие глаза. Дазай бы и не против поговорить еще, чтобы не сойти за грубого и прямолинейного, а после предложить проводить ее до автобусной остановки или до дома, смотря где живет, но решил, что такое спонтанное желание сейчас ни к чему, и лучше бы им закончить диалог, пока он не оброс новыми вопросами.       Чувства переполняли душу, заставляя сдерживать улыбку, шагая по темной улице. Осаму ощущал, как вместо тревоги по телу разливается теплое чувство умиротворения и комфорта, которое впервые за долгое время успокаивало. Голова совсем пустая, такая беззаботная, без боли в висках и гнетущих мыслей, которые сами вырывали для Дазая яму. Он шел с легкостью, не желая думать о том, что будет, когда Чуя вернется и как пройдет следующий месяц без него; грела лишь одна мысль, что Осаму увидит его после такого долгого перерыва.       Некий трепет охватил его сердце, и он внушал уверенность в то, что все может вернуться на свои места. Дазай перешел границу, которую сам себе провел, запрещая переступать. Но и что уже с того, раз так было нужно? Да и Юан вряд ли будет молчать, сообщив об этом инциденте Чуе, но Осаму решил об этом тоже не думать, по крайней мере, не сейчас, и вновь действовать по ситуации. Иногда такой подход лучше работает, чем планирование каждого шага.       Сейчас Дазай думал только о том, как там Накахара. Как его самочувствие? Действительно ли он болеет или девушка наврала, потому что его это никоем образом не касается? Ему хотелось уложить Чую в постель, накрыв одеялом и поправив подушку. Принести микстуру от температуры, заодно и градусник захватить, да набрать пакет мандаринов и винограда, чтобы ел и поправлялся. Сделать чай, зеленый или черный, может быть, с лимоном или молоком и посмотреть с ним какую-нибудь глупую передачу, чтобы тот засмеялся от абсурдности происходящего и поскорее приходил в себя.       Осаму так увлекся своей ролью, что не мог мыслить иначе. Нежные поцелуи во снах заполонили его голову, образовав целую новую вселенную, где он счастлив. Мог бы он быть таким же в реальной жизни? Наверняка мог, но надолго бы хватило? Счастливая жизнь до рецидива, который сделает настолько больно, что прошлый опыт покажется несерьезным. Дазай чувствовал себя отвратительно и таковым считал, но Чуя ему необходим, как воздух. Как чашка растворимого кофе, без которой Осаму уже не может.       Узнай он о таких странных мыслях от другого человека, то наверняка бы не понял и счел противными. Как можно придумать целую жизнь с человеком, которого вовсе не знаешь? Даже в подростковые годы, когда многие придумывают собственную вселенную со знаменитостью или персонажем, который нравится, Дазай подобным не страдал. Он исчезал из реального мира с помощью книг, кинематографа и частенько утопал в учебе, чтобы не слышать собственных мыслей, но в его жизни никогда не было другого человека, который бы так плотно поселился в сознании и пробирался в сновидения.       Неделя ожидания на удивление прошла быстро, а не тянулась столь долго, что повеситься хотелось, как предыдущие. И каждый день он искал новый способ саморазрушения, чтобы дни проходили мимо него, а главное — не делали больно. Это он сделает сам. Общение со знакомыми, подверженными всяческим людским порокам и зависимостям воскресало.       Он договаривался о встречах, чтобы напиться в каком-нибудь дешевом людном баре и уснуть в грязном туалете, в который зайти в трезвом состоянии даже не захочется. Когда-то его пьянки заканчивались утром в квартире у девушки, с которой он провел ночь — из всех возможных вариантов, там просыпаться было лучше всего. На теплой кровати, чаще всего в чистой комнате, и девушка, спящая рядом с ним казалась девой, сошедшей с небес за то, что приютила его, не оставив в пьяной помойке. Когда его кормили завтраком, Осаму приходил к выводу, что он тот еще козел, который из ниоткуда пришел на все готовое и так же исчезнет, но надеялся что хотя бы в постели был хорош за такой аппетитный и вкусный стол.       Уж всегда так получалось, что выпивать ему хотелось в компании. В одиночку Дазай быстро спивался, да и взаимодействовать ни с кем кроме себя не мог, а от разговоров с самим собой и без алкоголя было тошно. Поэтому он вваливался в любой бар со своими спутниками и все равно ощущал себя в полном одиночестве, но от окружающей толпы и большого количества алкоголя казалось, что не так уж это и плохо. Осаму болтал о чем-то, заигрывал, часто выслушивал чьи-то пьяные бредни или проблемы. Иногда на совершенно нетрезвую голову приходили шутки и анекдоты, которые в таком состоянии всем казались смешными, даже трезвый бармен усмехался, делая очередной коктейль.       Стоит заметить, что переход из одного состояния в другое был постепенный, поэтому он не пьянствовал каждый день, а выпивал пару раз в неделю, пока что даже просыпаясь в собственной постели и шагая на утренние занятия в университет, как ни в чем не бывало.       В студию Дазай спешил, как на собственную свадьбу. Он пришел вовремя, когда кабинет уже был открыт и, поздоровавшись, застыл на несколько секунд в проходе. Рядом с Юан сидел Чуя, как и всегда. Он обернулся на его голос и взглянул на Осаму. Карие глаза застыли на нем на несколько секунд, изучая и пробегаясь сверху вниз, но тут же парень повернулся обратно, когда девушка толкнула его локтем в руку, чтобы тот обратил на нее свое внимание. Дазай готов был радоваться, как маленький ребенок конфете, когда увидел его прекрасные карие глаза, которые так ему полюбились за последние месяцы.       Парень прошел на свое место, ощущая прилив крови к лицу от щенячьего восторга и даже некоторого волнения. Лицо Чуи разглядеть в красках он не успел, но выглядел тот не самым бодрым, хотя не сказать, что это как-то сильно на него влияло. Накахара также общался с Юан, улыбался ей, сам активно говорил, но был будто бы без сил, уставший и даже вялый. Движения головы стали более плавными и медленными, он часто засматривался в стену, зависая так на несколько минут, и часто глядел на окно, подперев щеку рукой. Рассказала ли ему Юан или даже не брала этот случай в голову? Или, может быть, тот никак на это не отреагировал? Конечно, Осаму поступил опрометчиво, подойдя к девушке лично, но других вариантов он тогда не видел, да и не нашел бы. Сейчас ему кажется, что все так, как и должно быть. Он видит его на занятии в вечерний четверг, как и обычно, а значит все вернулось на круги своя.       Дазай глаз оторвать от него не может, стараясь смотреть не так часто, но каждый раз восхищаясь одним лишь его появлением. Он выглядел прекрасно, как и всегда. Длинные рыжие волосы спадали на плечи, а черная шляпа на удивление не сползала, когда он наклонялся ближе к рисунку и держалась, будто бы привязанная. Мешавшие пряди он заправлял за уши или начинал крутить вокруг пальца, а когда замечал за собой это, начинал распутывать намотанные волосы. Поверх белой рубашки была серая жилетка, облегая его подтянутое тело. А на шее застегнут черный чокер, закрывая россыпь рыжих маленьких веснушек.        Осаму казалось, что он не видел его настолько давно, что черты его прекрасного лица начинали забываться. И как бы ни старался Дазай сохранить их в памяти, она начинала искажать, путая с оригиналом, или вовсе стирать из головы, оставляя лишь очертание.       Парень был так счастлив и огорчен одновременно, что чувства смешивались воедино, заставляя сомневаться в том, что он на самом деле ощущает. Радость или тревогу? Осаму ужасно рад, что Накахара пришел, да настолько, что забывал, где находится и улыбался, глядя на Чую, как на летнее солнышко. Но при этом он понимал, что сегодня последний день, когда его видит, и ближайший месяц будет похож на ад, который еще нужно постараться пережить.       Цели в его жизни попросту не будет, а без нее он не знает, как прожить и день, ведь держит здесь его немногое. Распивать спиртные напитки с собутыльниками Дазай и в аду сможет или в следующей жизни, тут уж кто во что верит.       В районе груди вновь появилось щемящее чувство, которое будто бы сжимало его сердце в руке, желая раздавить, но медленно, чтобы принести больше страданий. Осаму лишь с грустью переводил глаза с Чуи на часы, которые начинали тикать в его голове, хотя на самом деле всегда молчали.       Такое неприятное чувство сравнимо с тем, когда твой друг, которого ты не видел вот уже несколько лет, приезжает к тебе, но говорит, что всего на ночь. И ты пытаешься выкрасть для вас двоих побольше времени, глаз с него не сводишь, заводишь новые и новые разговоры, чтобы не упустить ни минуты, планируешь не спать всю ночь, но время прямо как в песочных часах — стремится проронить последнюю песчинку и забрать друга себе, оставив тебя вновь одного. Дазай так не хочет расставаться, не зная как переживет месяц, а минуты до конца занятия, как назло, мчались с безумной скоростью.       После очередного просмотра работ, Осаму начал собираться. Он знал, что не появится здесь еще месяц, но почему-то все равно уйти хотелось как можно скорее, не растягивая свои сборы. Дазай, готовый выйти из кабинета остановился, обернувшись на Чую, чтобы взглянуть на него в последний раз. Прекрасный рыжеволосый юноша; Осаму не понимал, как можно быть на столько чудесным, что черты его лица настолько аккуратные, а выглядел он как снизошедший с портрета, написанного акварельными красками.       Казалось, что и в жизни его внешность растекалась такими же разводами, переходя из одного цвета в другой. Бледное, практически белое лицо, как у фарфоровой куклы переходило в рыжие, при свете солнца даже медные брови. Карие, смешанные по краю радужки с карамельным глаза из-под рыжевато-коричневых ресниц. И губы: аккуратные и тонкие, по цвету будто пудровые.       Чуя обратил на него внимание, посмотрев в ответ. Осаму не стал разрывать зрительный контакт так быстро и еще пару секунд поглядел на заинтересованного юношу, который разглядывал Дазая, переводя взгляд с одной детали на другую, чтобы успеть за короткий момент составить собственный портрет в голове.       Обидно, что нельзя разглядывать людей подольше: это сочтут неприличным, а еще хуже — перепугаются, — но иногда сама душа просит полюбоваться, разглядеть интересующую родинку под глазом или прическу, которую никогда раньше ни у кого не видел, и она такая странная и волшебная одновременно, что взгляд оторвать невозможно. Осаму развернулся в другую сторону, делая вид что его заинтересовал другой человек, и поспешил покинуть кабинет.       Он мысленно обрадовался, что сейчас не зима и можно выходить на улицу, не застревая в раздевалке на пару минут из-за того, что надо надеть пальто, укутаться в шарф и, по-хорошему, надеть шапку. А после того как не сможешь нормально наклоняться из-за большого количества одежды и почувствуешь себя как «дед во сто шуб одет», то посмотришь на неснятые бахилы, в которых бы так и ушел, да поскользнулся где-нибудь на лестнице, если бы не уборщица или охранник, напоминающий о них.       Дазай направился в сторону выхода, замечая краем глаза пустой контейнер для ядерно-синих бахил, но остановился, почувствовав на своем плече чужое легкое прикосновение, которое было совсем недолгим, похлопывающим. — Подожди. — Осаму встал в проходе, не выходя за дверь. Он обернулся, будучи уверенным в том, что забыл застегнуть сумку или с одеждой что-то не то, а незнакомец или незнакомка решили об этом сообщить. Но, обернувшись, он обомлел, не успев сразу же сориентироваться. Как назло, всем понадобилось выйти, и Осаму прижался к стене, чтобы люди прошли, не сводя взгляда с собеседника. — Мы можем поговорить? — перед его глазами стоял Накахара, скрестив руки на груди.       Увидев парня, у Осаму онемели руки и ноги, тело разучилось двигаться, словно заковали в кандалы. Виски потяжелели, заныли, заставляя чувствовать дискомфорт. Дыхание перехватило, и поэтому ответить что-то на просьбу о разговоре он не смог, лишь кивнул. Чуя, дождавшись ответной реакции, начал удаляться; Дазай даже удивился, думая, что тот просто уйдет в сторону, ожидая, что за ним пойдут вслед.       Накахара завернул за угол, туда, где людей совсем не было, в зону для детей, где стояли диванчики со столами, на которых были цветные карандаши и разные раскраски. Он подошел к окну, опершись спиной на подоконник. Осаму пошел за ним; казалось, вместо нескольких секунд, ходьба растянулась на долгие минуты, по ощущениям он еле плелся сзади, как пленник, приговоренный к смертной казни.        И не скажешь, что Дазай Осаму, флиртующий с парнями и девушками на постоянной основе, может чувствовать себя в такой ситуации…странно? Неуместно? Или в этой ситуации просто хотелось не участвовать? И правда, Чуя украл право быть первым и Осаму оставалось лишь отвечать на его реакцию, подстраиваясь под собеседника. В голове было пусто. Совсем. Будто мыслительный процесс отключился. Никаких: «Он все знает?» или «Наверное, это конец моей романтической истории».       Когда Осаму встал напротив, Чуя не стал медлить, заводя диалог первым. Дазаю пришлось хорошо напрячь голову, чтобы не воспринимать окружающую информацию как фон. Он посмотрел на Накахару, который продолжал стоять точно так же. Чуя был не агрессивно настроен, но была в нем какая-то доля раздражения. Сначала Осаму показалось, что тот в крайнем возмущении и хочет как минимум набить ему лицо, но уже здесь откинул такие выводы, посчитав, что парень просто не знает, как реагировать иначе, и поэтому нападает первым.       Ему никогда не удавалось так близко разглядеть его лицо, а самое главное — он никогда не имел права смотреть на него больше нескольких секунд, но при разговоре же можно? Лицо его было уставшим, розоватые прикрытые веки, под которыми скопилась синева в небольших мешочках. Брови сведены вместе, отчего выглядел Чуя отнюдь не дружелюбным, а губы слегка приоткрыты и напряжены, словно он хотел начать разговор еще около двери и еле дождался прихода Осаму к диванам. — Почему ты все время на меня смотришь? — нахмурился.       Осаму казалось, что вопрос должен звучать куда обширнее. Там и рисунок, и цветок, и разговор с Юан. Но, видимо, для обобщения Накахара выбрал именно взгляд. Может Накахара и вовсе не понимает масштаб ситуации? А ведь Осаму действительно все время на него смотрит, может быть, Чуя чувствовал на себе взгляд, но не придавал этому значения и уж тем более не выяснял, кто этот наблюдатель. — Интересно стало, — Дазай пожал плечами.       Он мысленно назвал себя болваном, но это ведь было правдой. Ему просто было интересно. На удивление сразу после начала разговора, Осаму почувствовал себя спокойно и даже говорил расслабленно, не напрягаясь и не обдумывая ответы, как, в прочем, всегда и делал. Главное ведь не нервничать, когда флиртуешь. — Ясно. — Оба замолчали.       Видно было, что Чуя не готов был к такому ответу и даже поджал губы, не зная, что и говорить. Послать его к черту? Обозвать придурком? Или вообще уйти, оборвав диалог на самом интересном? Дазай продолжил пользоваться своей возможностью и рассматривать Накахару досконально, конечно, он старался не задерживать свой взгляд слишком долго, чтобы уж совсем не нервировать своего собеседника.       Только сейчас Осаму заметил, что его руки в черных перчатках, в которых открыты только пальцы. Быть может он скрывает свои костяшки? В кабинете Чуя тоже был в них, но Осаму не обратил на это особого внимания, не сопоставляя это со сценой в мужском туалете. — Пойдешь со мной на свидание? — сгорел сарай — гори и хата. Их прошлые отношения, где Чуя о нем не знал и даже не подозревал, кончены и, увы, возврату не подлежат, но Осаму не хотелось, чтобы все кончилось вот так неловко и…неправильно?       Да, это действительно была неправильная концовка, поэтому Дазай решил перехватить инициативу и брать ситуацию в свои руки. Действовать по привычной и знакомой ему схеме, которая вроде как работала и на девушках и на юношах: уж обаяния у Осаму хоть занимай. Что бы он сейчас ни сделал — вряд ли получится вернуть то, что было все эти месяцы безмолвия, а хуже уже все равно сделать невозможно. Точка невозврата пройдена. — Что? — Чуя запнулся и переспросил, подумав что услышал не то. Хотя по его лицу было понятно, что слух его не подвел, просто он не ожидал такого вопроса, выстроив в своей голове диалог совсем иным образом. — Говорю, пошли со мной на свидание, — улыбнулся, но Накахара на это лишь бровь выгнул.        Он не дурак, понял и с первого раза. Чуя молчал, подняв глаза на Осаму, который выглядел как довольный кот, который вот-вот замурлычет и будет тереться о ноги хозяина. Его это даже взбесило, мол, как можно быть таким спокойным, когда к тебе пришли практически с претензией. Накахара посмотрел на него то ли с возмущением, то ли с раздражением, ответив: — Зачем? — глупый вопрос, но их разговор и не блистал гениальными фразами.        Чуя выглядел недовольным, а еще больше — непонимающим, что тут происходит, и почему у Осаму такая самодовольная рожа. Но разговор напряженным не был, лился, как и все другие диалоги между людьми.       Правда, во время него казалось, что кто-то из них вот-вот сорвётся с места и уйдет, оставив другого ни с чем. Накахара, думающий что скажет пару ласковых Дазаю, но все же не доводя до конфликта. И Осаму, который в общем-то и не планировал разговаривать с Чуей, желая сохранять их отношения такими, какие они были все это время, но права выбора ему никто не предоставил. Уйти хотелось двоим, но оба стояли. — Ты любишь мороженое? — тут же выпалил Осаму.       Почему-то на ум пришло именно оно. Хотя неудивительно — сейчас все-таки лето, а он не упускал возможности наесться его вдоволь: дома, в парке, в кафе, да, честно говоря, и зимой не брезговал, но глядя на то, как кто-то идет с мороженым по улице, хочется самому. — Ну да, — задумался Накахара; кажется, он вообще не ожидал, что любой его ответ может вылиться во что-то непонятное в их диалоге. А если нет? Если он надумает молчать, то и на это Осаму найдет ответ. Чуя, почувствовав, что теряет былую уверенность, убрал руки с груди и выпрямился вновь, прислоняясь к подоконнику. — Какое? — Осаму выглядел уверенным, но в голове были сплошные сомнения. «Ты все разрушишь.», «Это ведь не по-настоящему?», «Какие свидания Осаму, ты одной ногой в могиле!» — Клубничное, — не мешкая, сказал Накахара.       Он старался вернуть себе прежний настрой и смотреть на Дазая свысока, как избалованный король, которого надо очень постараться чем-то удивить городскому шуту, иначе голову с плеч. — Я угощу тебя мороженым. — Осаму развел руками, словно к этому все и вело, и тут ему удивить нечем. Не мороженный магнат же он, который отведет к себе на фабрику и закормит им до смерти. — Я и без тебя могу его поесть, — поднял бровь, мол, мороженым Чуя сам себя удивить и порадовать может.       Он не выглядел так, словно хотел слить Осаму побыстрее, скорее находился в недоумении и пускал в ход пассивную агрессию. Они будто бы состязались в том, кто кого задавит своим потоком уверенности, да выберет словцо поинтереснее, чтобы ответом наповал сразить.       Дазай выбирал простоту, не забывая улыбаться и добивать своей инициативой. Накахара же шел по пути агрессивной собаки, которую держат с собой рядом, но в любой момент спустят с поводка, поэтому отвечал он холодно, а когда удивлялся чужим репликам, то раздражался. Но, в то же время, двоим было интересно, чем все это закончится, поэтому никто не пропускал ни одного вопроса. Осаму кивнул, мол, правда, мороженое продается не только в его лавочке напротив сквера, но, улыбнувшись, сказал: — Там ты его точно не пробовал, — сделал паузу, оглядываясь по сторонам. Чуя внимательно следил за каждым движением, ожидая, что он сейчас выкинет.       Осаму наклонился над маленьким детским столом и взял оттуда малиновый карандаш и квадратный листок, размером не больше восьми сантиметров. На столе писать было неудобно — уж слишком низко тот был расположен. Дазай подошел к стойке, стоящей позади них и начал писать. Накахара выждал пару секунд и все-таки подошел к нему из любопытства, что же все-таки тот делает.       Осаму отложил карандаш и зажал записку в пальцах, протягивая ее ожидающему Чуе. Тот выглядел озадаченным, но выдернул бумажку, опуская на нее взгляд. Глаза раскрылись, словно тот ожидал чего угодно, но не этого, не думая что их диалог приведет к такому исходу.        Карие глаза растерянно уставились на Осаму буквально на несколько секунд, не зная, что делать и как реагировать, он выглядел так, словно сам готов спросить: «Что я должен тебе ответить?»

«004 — 581 — 7387 Дазай Осаму»

— Не спеши с ответом. У моего предложения действие не ограничено, — подсказал Дазай отчего Накахара изменился: он тут же свел брови, а лицо сделалось серьезным. Мол, и сам знает, что может не отвечать.       Чуя взглянул на Осаму. Он уставился в чужие глаза, прищурив собственные, походя так на рыжую лису. Его взгляд такой тяжелый, но в тоже время карие глаза оставались точно такими же, какими и были всегда: строгие, но с некоторым отблеском, который нес за собой что-то, что Осаму еще не сумел разгадать. Всего на пару секунд, но у Дазая мурашки проступили на забинтованных руках.       Уж кто бы что ни говорил, но смотреть друг другу в глаза — довольно интимный момент. Накахара отвел взгляд в сторону, парень будто о чем-то задумался, но помотал головой. Он сунул записку в карман и удалился.       Осаму остался в смешанных чувствах и щипнул себя за запястье побольнее. Не сон ли? Он не понимал, что чувствует. Голова кружилась, а сердце бешено стучало. Казалось, все органы поменялись местами. На легких появились ноздри, сердце могло разговаривать, имея крепкие белые зубы, пульс будто бил по всему телу, разгоняясь по крови и продолжая бешено стучать.       Осаму оперся на стойку, делая несколько глубоких вздохов то ли приходя в себя, то ли обдумывая, что сейчас произошло. Он обернулся в сторону двери, но все с общего занятия давно удалились, а Накахару и подавно не видно — здание опустело. Вот так просто, не сказав ни слова, юноша ушел, но Осаму был ему безумно благодарен за это. Он рад что Чуя его оставил и ушел первым, ибо голова Дазая нещадно кружилась, ноги отказывались идти, были ватными. Он даже подумал, что сердце вот-вот откажет, и нужно бы закинуть в себя пару таблеток.       И вроде бы Осаму был счастлив, даже непроизвольная улыбка появилась на его губах, когда он прокручивал в голове разговор минутной давности. И Чуя, который посещал его лишь во снах, как ни в чем не бывало появляется в реальности. Будто бы все, что было в голове Дазая — лишь подготовительный этап к чему-то новому, чего он и ждал и боялся одинаково. Накахара не отверг его при первой же возможности, хотя, возможно, Осаму подсознательно на это надеялся. Так было бы проще. Но с другой стороны, это было совсем неинтересно, да и жалко. Быть может, этот месяц он проведет не в одиночестве и получит свой ответ до первого занятия?       В то же время подступило отвратительное чувство безнадежности ситуации. Словно ему судьба и не дала выбора, поставив перед фактом. Как будто сроки годовой презентации изменили на завтрашний, и теперь он представляет заведомо недовольной публике свой сырой и недоделанный проект. Что Осаму будет делать, если ему не ответят? Продолжать смотреть со стороны? Это глупо. Да и не получится больше просто наблюдать. Забросить занятия вовсе и найти себе другую музу? Если бы это было так просто, то Осаму каждый месяц бы гонялся за «тем самым человеком», который развеет его скуку и заинтересует.       Дазай сам себе не мог найти места. Он уставился в стену, думая куда бы ему податься. Быть может, переждать в мужском туалете и умыться холодной водой, чтобы хоть как-то вернуть трезвость ума или хотя бы найти силы доехать до дома. Стоит ли ему отправиться на улицу и прогуляться под свежим прохладным ветром, глядя на вечерний город или просто посидеть в ближайшем сквере на лавке, рассматривая проходящих мимо гуляющих? Может ему лучше сразу поехать домой? Завтра учеба, а дома кровать, хоть и не застеленная, изрядно помятая и засыпанная крошками, но зато мягкая и теплая. В комнате компьютер, на котором он поставит себе любой многосерийный сериал, чтобы не особо вливаться в сюжет, а думать о своем, пока другие разговаривают на фоне. «Нет, такое без алкоголя не переварю» — вынес окончательный вердикт Осаму.       Ему хотелось напиться до провала в памяти, даже самым дешевым и отвратительным на вкус пойлом, лишь бы не одному. Станцевать в пьяном угаре с очаровательной незнакомкой, которая сначала постесняется, сказав, что никогда не танцевала медленные танцы, но под очаровательной улыбкой Дазая согласится. И он будет сидеть до последнего клиента, когда его друзья-собутыльники разъедутся по своим койкам, а Осаму останется последним, глядя на зевающего бармена, завершающего свою смену и разрешившего ему остаться тут, пока бар не закроют.       Может, Дазаю повезет, и он уедет с обаятельной дамой, которая покорила его пьяное сердце и на всю ночь избавится от одиночества, или это будет симпатичный юноша, который будет не против приютить Дазая у себя, поддавшись его заигрываниям, но это вряд ли: обычно в барах были совершенно непривлекательные мужчины, от которых несло перегаром и относились они к типу людей, которые становятся опасными и отвратительными на нетрезвую голову, но вечер может закончиться по-разному. Наверняка, если Осаму решит выпить сейчас, кто-нибудь да откликнется на его предложение, лишь бы не оставаться один на один со своими эмоциями.