Немного солнца и немного мёда

Возьми на радость из моих ладоней Немного солнца и немного меда, Как нам велели пчелы Персефоны.

Фонарщик, которого ветер грозит свалить с лестницы, чертыхается и начинает греть руки дыханием. Его стараниями площадь освещена только с одного краю, остальная часть её тонет в серо-синем, темном и рябящем. В доме княжны Лазаревой суетно гасят свечи, а из трубы наверху с трудом прорывается хилый дымок. Ветер также жесток к Николаю Васильевичу, бросает в лицо горсть мокрой снежной крупы, задирает воротник, мешает толком посмотреть вперед. Остается только радоваться, что руки не заняты стопками книг - как бывало раньше, когда они с Якимом скупали его бездарщину подчистую и волокли потом до дому - можно спрятать ладони. Все книги подписаны и успешно разошлись на вечере у Лазаревой. Гоголю тепло от этой мысли, немного боязно тоже, к вниманию он привыкает с трудом. Пережидая порыв ветра, он смотрит под ноги, потому и экипаж, без движения стоящий на дороге, замечает в последний момент. - Николай Васильевич! - зовет знакомый громкий голос, который может и через снег с дождем пробиться с легкостью. - Николай Васильевич! Вы остались без извозчика? Садитесь. Здесь есть для вас место. Сердце сбивается с ритма. Николай вздрагивает от голоса, который не ожидал более услышать никогда в жизни. В распахнутой двери красуется Гуро собственной персоной. Он наклоняется слегка вперед, будто готов протянуть руку и помочь Гоголю подняться. В сумерках лицо его выглядит бледным, но улыбка виднеется вполне дружелюбная. Ветер немного стихает, будто повинуясь чьей-то воле, дарит возможность встретиться с вечно насмешливым взглядом темных глаз. - Яков... Петрович? Вы здесь откуда? - сказано больше по инерции, от неожиданности. В глубине души что-то шепчет: беги, спасайся, пока не затянуло тебя снова; но Николай уже делает шаг навстречу манящему теплым светом экипажу. - А я приходил пообщаться с родственником Лазаревой, - перстень на руке Гуро ловит сразу синий уличный свет и блик от лампы под крышей салона, когда рука крепко берет Гоголя под локоть и помогает подняться. - И вас послушать. - Послушать меня? - услышав такое, он неловко запинается о подножку экипажа и крепкая рука оказывается как нельзя кстати. Хлопок двери отрезает от внешнего мира, заставляет вновь вздрогнуть. И одновременно пробуждает воспоминания о поездке в таком же точно экипаже несколько лет назад. - Вы красиво читали. Решил вас не выводить из хорошего настроения, сидел тихо-тихо, в самом дальнем ряду. Много было народу, - Гуро блестит зубами с одобрением. Потом требовательно стучит по стенке тростью. Экипаж вздрагивает и начинает мерно покачиваться. - Не могу, правда, без грусти думать о том, что княжна вынуждена экономить на дровах. В зале было холодно. Вы наверняка еще там замерзли? Или не заметили за вдохновением? - Я действительно вас не увидел, удивительно... - Николай говорит сам себе, успевая опуститься на сиденье напротив до того, как экипаж пошел, и потому избегнув участи ткнуться носом в визави. Как же неловко. - Холодно? Разве? Мне напротив показалось, что душно и жарко - народу действительно набралось изрядно. Гуро дергает углом рта в подобии улыбки: - У них финансовые трудности в семье, некоторые дела хотят поправить с помощью публичных мероприятий. Вам удалось создать вокруг себя теплую атмосферу. Но в моем углу изрядно дуло. - Да, я в курсе, потому в частности и согласился принять их приглашение. И мне не в тягость, да и лишняя возможность познакомить с моей книгой, и им помощь, - на замечание Гуро Николай не может не улыбнуться. Тот способен переносить любые трудности, но не преминет при случае пожаловаться на доставившую дискомфорт малость. Выразительно подняв брови, Яков Петрович некоторое время изучает крылатку Гоголя, покрытую мокрыми точками, как драгоценными камнями, только по ощущениям на теле, должно быть, напоминающую холодный саван. А тот старается перехватить взгляд, под которым чувствует себя пойманным в капкан. - Яков Петрович, на Немецкой нужно будет свернуть налево. - Вот, накиньте, - Гуро ловко поворачивается и потом наклоняется вперед, протягивая Гоголю красивую, тонкой выделки шубу. - Переоденьтесь, если промокли. Шуба роскошная, такую впору королевским особам предлагать, а не вчерашним писарчукам. - Не стоит, Яков Петрович, да и ехать тут недол... - он осекается, понимая, что нужный поворот они уже проскочили (Гуро раздраженно, почти натурально цыкает), и теперь придется делать изрядный крюк длиной чуть не в полчаса. - Теперь проще будет мне выйти и пешком дойти, спасибо, что подвезли. - Нельзя пешком, - говорит Гуро внезапно негромко и не отодвигается, замирает, опираясь рукой о собственное колено. - Посадите горло, не сможете читать. А мне, на деле, было приятно слышать, как окреп ваш голос, и с какой лаской вы читаете собственные строки. Сумели... полюбить немного? Покачивающаяся лампа золотом высвечивает длинные ресницы Якова Петровича. Вот, кажется, рядом и морщинки в уголках глаз, а тень от ресниц его даже красит. - Поужинайте со мной? Я знаю недалеко хорошее место. Почему-то негромкие слова заставляют замереть, точно после приказа. Отзываются глубоко, напоминают: так всегда и было. Николай сглатывает, дергает непроизвольно плечом, то ли отрицая слова Гуро, то ли пытаясь избавиться от наваждения. - Словно у вас дел других нет, как ужинать со мной да до дому подвозить, - он находит в себе силы посмотреть прямо в глаза напротив. Какой все же красивый… И, точно повинуясь невысказанному этим взглядом, снимает неловко насквозь напитавшуюся влагой крылатку, тянется за шубой. - Я на сегодня действительно все дела закончил, - Гуро помогает Николаю разоблачиться, и вроде не касается, а всё равно делает что-то непозволительное для человека, с которым они несколько месяцев не виделись и не разговаривали. И делает так, словно у него есть какие-то особенные права. Впрочем, нет никакой агрессии в движениях. Ловкие руки Якова Петровича чуть встряхивают крылатку и расправляют на углу сиденья. - Я попрошу просушить... Миша! Отвези в Восточный. Извозчика за стуком снежинок о крышу слышно плохо, экипаж относительно плавно поворачивает. - Вы пили когда-нибудь чай со специями, Николай Васильевич? - Слышал только, - Николай старается отвлечься на разговор, позабыть о прикосновениях. Шуба ложится на плечи чужим объятием, из-за тягучего аромата духов особенно явственным. Словно тяжёлые ладони, обманчиво мягкие, таящие до времени возможность безжалостно-острых ласк. Кажется, по его взгляду можно сейчас разгадать все мысли, и потому Гоголь отворачивается к окну, в котором лишь тусклая вечерняя хмарь и мелькание снега. - Восточный? Это новое заведение? Не припомню названия. - «Восточным базаром» назвались. Просто и современно, мне кажется. Яков Петрович щадит Николая, перестает его разглядывать, тоже переводит взгляд на размытые формы за окном. Здесь, в экипаже, почти уютно. На брусчатке не так укачивает, Гоголь сидит прямо и чуть напряжённо, не похож сейчас на себя полугодовой давности, когда с позеленевший лицом дремал на пути в Малороссию. - Идёт всё-таки вам черный, - расплывается в искренней улыбке Яков Петрович. – И, право, вам не надо отказывать себе в красивых вещах. Только если из-за финансов, я понимаю. Но шуба положительно смотрится. Не снимайте. Там в холле зеркало... Гуро грациозно отклоняется, когда экипаж заносит на льду, а после тот останавливается напротив отделанных мозаикой дверей. - Пойдёмте, Николай Васильевич. На вечере гости ели, а вам, автору, небось и кусочка сыра не досталось. Подхватив влажную крылатку, без верхней одежды, в одном только пиджаке с жилетом, Гуро выбирается наружу по лесенке. Почему-то только когда он выходит на свистящий острыми иглами ветер вот так, до Николая доходит наконец окончательно, что чертова эта шуба не просто с чужого плеча, а плечо это грела совсем недавно, вбирая в ответ тепло горячего (иначе как бы решился на такой мороз без пальто?) тела. И чтоб не заморозился Яков Петрович, приходится спешно и оттого снова неуклюже выбираться из коляски. Хорошо хоть, лед перед заведением успели уже счистить, и потому оскальзываться и забавлять публику нелепым полетом носом в землю попросту не на чем. Кажется, они где-то в центре города, но где точно - он бы затруднился сейчас сказать. Пусть в хорошую погоду и старается теперь гулять, но таких высоких узорчатых дверей не помнит. - Двери Тамерлана? - пряча за вопросом и усмешкой новую порцию неловкости, спрашивает. Ресторация явно не из дешевых, и пусть теперь денег в кармане Николая куда больше, чем в недалекие писарские времена, привычки тратить их свободно и с шиком он пока что не приобрел. Что ж, видимо, самое время начинать - с Гуро в качестве учителя. Холл окружает густым теплом щедро натопленного помещения: тут явно на дрова не скупятся. А ростовое, под потолок, зеркало в изукрашенной такой же, как на дверях, мозаикой раме, заставляет замереть перед ним. Чертова шуба... Видится на миг, будто под ней вовсе ничего на нем не надето. Мелькнуло - и пропало. Гуро немного медлит, считывает и запечатлевает всю трудную эмоцию Николая. Любуется? На лице застыла полуулыбка, обычно выражающая у Якова Петровича довольство ситуацией. Его подтянутая фигура отражается в том же зеркале, и Николай отражается тоже. Черные волосы касаются воротника, смешиваются с гладкой черной шерстью, и размер у них почти одинаковый. Только Гуро давно уже привык плечи расправлять, а Гоголь этому едва учится. Николай встряхивает головой, ловит чужой взгляд. Спрашивает хрипло и как-то почти зло: - Идемте? - Идёмте, конечно. Сбоку подскакивает невысокий мужчина с красивыми усами, Яков Петрович мурлычет ему: «маскарада не надо, но свечи оставьте, и найдите того табаку с ягодами, есть же у вас запасы». Общий зал, наполненный мерным гулом людей и необычной восточной музыкой, остаётся по левую руку, они поднимаются по лестнице и сворачивают в коридор, по сторонам от которого располагаются комнаты с завешанными шторами проходами в форме арок, стены у них в виде резных перегородок, а диваны обиты яркой тканью. Николаю непроизвольно хочется спросить: «Куда вы ведете меня? Почему отдельно? Что будете делать?Глупое желание, детское, вызванное такой же детской опаской. Или это говорит взрослая настороженность человека, встречавшего уже чужие обман и жестокость? Совсем не к месту вспоминается Диканька и «Черный камень». Как бы то ни было, Гоголь порыв спрашивать и противиться воле Гуро перебарывает, не желая выглядеть в глазах их провожатого совсем уж полнейшим идиотом. - Несите чаю со специями и такого же вина. Сладости, закуску и табак. Сверху мы еще подумаем, - Гуро придерживает штору, впуская Гоголя внутрь «комнаты», сбоку сквозь ткань доносится чей-то голос, ему отвечает второй, они не одни здесь. - Входите, Николай Васильевич. Вы согрелись? Он ловко, но без агрессии протягивает руку и находит белые пальцы Николая в рукаве шубы. Гоголь сам не знает, как получается не вздрогнуть, только моргает, кивает резко и невпопад. - Вполне, благодарю, - слова ломкие какие-то, неправильные. И так же ломко стряхивает он с плеч шубу, укладывает на диван, оставшись в узковатом пиджаке. Разворачивается к Гуро. - Яков Петрович, вы же не случайно именно сегодня к княжне зашли, да? Гуро как будто тоже становится жарко, он избавляется от пиджака, медленно и тягуче двигая плечами под белой тканью рубашки. Когда заканчивает, педантично повесив одежду на притаившуюся в углу вешалку, медленно поворачивается и снова внимательно смотрит на всю нервную угловатость Гоголя. - Я знал, что вы будете читать. Так что просто - использовал рабочий повод подъехать. Убил ли двух зайцев? Пока не знаю. Следил ли за вами? Нет. Присаживайтесь, Николай Васильевич, - Гуро устроился на диване напротив и руки сложил на столешнице, переплетая пальцы в донельзя дипломатичном жесте. - Мы с вами некрасиво и бесполезно расстались. Я думал об этом на досуге. Не было ли это решено только... В пылу момента? - Он снизу вверх смотрит на Николая. – Неужели, есть что-то настолько неприятное, что вы вовсе не хотите со мной общаться? На него - такого - невозможно не смотреть. Им - таким - невозможно не любоваться. Гуро наполнен довольством собой и жизнью, предвкушением вкусной трапезы (и ее ли одной?). Уверен в себе и каждом своем действии. Под тканью рубашки виден силуэт изящных рук, когда свет лампы, задекорированной под узорчатый восточный фонарь Шахразады, оказывается точно напротив. Гоголь сглатывает, застигнутый врасплох темным взглядом, опускается - почти падает на край дивана, неловко сдвигается глубже, проклиная про себя собственную неловкость, приставшую разве что мальчишке-гимназисту, но никак не «популярному писателю». Хочется опустить взгляд в столешницу - и потому он вскидывает голову, продолжая смотреть на собеседника. Чувствует, как от его слов сводит скулы, опаляет жаром лицо. - Я доверял вам. Настолько, что готов был рискнуть ради вас жизнью. Но вы решили, что вольны распоряжаться ею по своему усмотрению. Тогда… честней было бы рассказать всё, как есть, а не делать вид, будто случайно заехали перед дальней дорогой. - Предложить вам стать добровольной жертвой всадника? - черные глаза Гуро по-особенному поблескивают. - Дать возможность возлечь на алтарь вместо девочки водяницы? И ради чего? Великого дела? Или великой меланхолии? На этих словах сквозь шторы проходит тот же невысокий человек, на разносе у него уйма посуды. На стол водружается запотевший графин с крышкой, небольшой чайник, под который идеально подходит витая металлическая подставка со свечой, чтобы грела, причудливые чашки толстого стекла и восемь разномастных пиал с закусками. Усач услужливо расшаркивается и уходит под кивок Якова Петровича. - В итоге вы живы и здоровы, Николай Васильевич. Исход вышел лучшим из возможных. И я этому очень и очень рад. Если поначалу мной вело хладнокровие по отношению к вам, то уже к середине дела... - он шипит, трогая ручку чайничка, берет в руки тканую салфетку. - Чаю или вина? Или и то и другое? - Чаю, - на первых словах речи Якова Петровича кровь вскипает, напоминание о нелепой, жестокой и бессмысленной смерти несчастной мавки бьет наотмашь, ответ, резкий и отчаянный, рвется с языка. Но, пока на столе расставляются многочисленные мисочки и пиалушки, первый порыв успевает затихнуть. Свертывается до поры в душе. - Не все. Не все живы и здоровы остались, Яков Петрович. Хотя я понимаю, вы большинство этих людей знали едва, они вам строчка в формуляре. Это мне они живыми душами были. Чай пахнет странно, действительно какими-то специями, пряно и остро. Николай вертит в ладонях чашку, но пить пока не пьет. Вновь поднимает голову, ловит чужой взгляд. - Не знаю, согласился бы я стать жертвой. Но знай все, что вы ведали, сразу - могло иначе все сложиться. Может, кто и в живых остался. - Ну-с, положим не сразу и не ведал точно, - замечает Гуро, подхватывая с тарелки пару ядер миндаля и кидая в губы. - Вы сами о себе почти ничего не знали. А всю историю повторяющихся убийств мне пришлось проверять прямо на ходу, когда я оставил вас самого отвечать за себя. Впрочем... Минувшего не вернуть, ошибок не переписать. А вы верно отметили, даже при весьма приличной игре и я не могу замаскировать всех своих ошибок. Гуро наливает себе вина, и концентрация в воздухе гвоздики с кориандр достигает щекотного удушливого облака. Яков Петрович чокается с чужим чаем, делает несколько глотков и невозмутимо берет на вилку половину персика, лежащего в пиале в сиропе. - Ешьте фрукты, Николай Васильевич. Непонимание между нами - ещё не повод ограничивать рацион. - Хорошо. Поделиться не знанием, так подозрениями и догадками. Хотя о чем это я, кто ж так поступать будет с живой приманкой, - пальцы крепко сжимают толстое стекло чашки. - Но вы правы, прошлого не вернуть, и ушедших тоже. Ароматы напитков и закусок сплетаются с растворенными в самом воздухе заведения благовониями, странно кружат голову, так что вместо того, чтобы поступить невежливо, но, пожалуй, правильно, и попросту уйти, Николай остается на удобном дивачике, даже делает наконец глоток чая, а после послушно кидает в рот половинку грецкого ореха. Гуро пьет ещё, весь бокал, отклоняется в угол дивана, во тьму, спрашивает оттуда вроде как буднично. - Что вас больше задело? Что ловил на живца на вашу фигуру? Или обещал расправу разными способами учинить? - Что? - Николай вздрагивает от вновь расколотой вопросом тишины, ставшей почти уютной. - Расправу? Да вы толком и не угрожали ничем, что на такое обижаться. Или, - Гоголь старается поймать скрытый темнотой и без того темный взгляд, - решили, что хотите претворить угрозы в жизнь, вот и нашли меня вновь? Гуро улыбается долгой и тонкой улыбкой, немного подаётся вперёд, подлить себе вина, и становится видно, какие грустные у него глаза, улыбка даже не кажется обидной. Только чуть хищной. - Я угрожал утопить вас или погубить в пожаре, чтобы госпожа ведьма стала сговорчивее, Николай Васильевич. Если вы не почуяли в моих словах угрозы... Что ж. Вы либо раскусили мой блеф ибо интуитивно понимали, что я не смогу причинить вам вред. Даже... Захочу его предотвратить. Гуро задумчиво глядит между портьер, на пляшущие вдалеке, в главном зале огни. Пьет, ничем не заедая, потом добавляет: - Я на деле не так уж сильно отличаюсь от нее, верно? В желании привязать к себе, жить вместе до скорой кончины, оберегая от зла, хотя сам являюсь по здравым размышлениям - злом. ...А хотите табаку, Николай Васильевич? Он здесь особенный, - темные глаза вновь сияют, выражение лица Гуро приветливое, но будто маска. От Якова Петровича веет сейчас какой-то глухой затаенной тоской, желающей прорваться и давно уже сдерживаемой сильной волей. И пьет он слишком быстро, пусть и не похоже, что пьянеет. Николай беззвучно открывает рот и с натугой переспрашивает: - Привязать? Вы хотите что? - в услышанное не верится, слова кажутся каким-то бредом, навеянным восточными ароматами. Гоголь делает большой глоток чаю, пытаясь вернуться в реальность. Мир остается прежним. - Давайте табак, - и сразу, без паузы, без перехода. - Вы хотите привязать меня? Яков Петрович одним движением ресниц смаргивает то уязвимое выражение, и темнота в глазах становится влекущей, засасывающей. Словно у него тоже есть какие-то способности, мистические таланты, хотя Гоголю прекрасно известно, что кроме стрельбы, фехтования да ума - Гуро нечем бороться с потусторонним. - Я не понимаю сейчас, Николай Васильевич. Вы удивлены? Напуганы? Видите ли, от вашей реакции тоже многое зависит... - он вздыхает и говорит достаточно спокойно. - Да, привязать. Не в смысле полного ограничения свободы, как вы можете счесть, зная, что я по службе ищу и забираю под стражу личностей с нестандартными возможностями. Привязать как человека. Или вы не заметили моего внимания? Не дожидаясь ответа он встает, выглядывает из-за шторы в коридор и просит того самого табаку, почти сразу является темноволосый парень с лотком, на который Гуро кладет в обмен на цветастую пачку - бумажный рубль. Было - и минуло. Разговор их продолжается, но это ощущение предельной странности, какой-то грани, которую едва переступили оба - не исчезает, но отступает слегка. Гоголь выдыхает сквозь зубы, подливает себе чаю, дожидается, пока Гуро вернётся. - Не напуган. Но, признаться, удивлён, - Николай смотрит в столешницу, медленно поднимает взгляд, пусть и тяжело это дается. Но нужно, необходимо видеть лицо собеседника. - Яков Петрович, я замечал конечно, когда мы в Диканьке были. Но после списал все на ваше желание зацепить покрепче, чтобы наживка с крючка не сорвалась. И сейчас вы говорите это… Зачем я вам? Пальцы Гуро расправляются с бумажной пачкой. Там, в папиросной бумаге несколько порций мелкого нюхательного табаку, а рядом аккуратно лежат плотно скрученные папиросы. Яков Петрович берет одну, ножом отрезает кончик, ловко поджигает спичкой, слушает Николая, не глядя, думает. Приятно просто наблюдать за его действиями. Уверенные, четко выверенные движения красивых рук, узкие запястья в обхвате белоснежных манжет рубашки, сильные пальцы. Обнимают рукоять ножа - это странно отзывается в грудине. Подносят зажженную папиросу ко рту, губы обнимают бумажный цилиндрик. Размыкаются, выпуская ароматный дым. Гуро, наконец, отвечает с прежней прямотой и даже искренностью. - Зачем вы мне? Хороший вопрос. Нет, я положительно понимаю, что выгляжу циничным и меркантильным человеком, которому нужно непременно *зачем-то* использовать людей. Но... Я говорю с вами о вещах, в которых обычно царит полное бескорыстие. И вы мне нужны просто потому, что очень симпатичны. Он отворачивается и усмехается, между зубов сжимая папиросу и выдыхая новый столп дыма. - Да, я пользовался вашими способностями и характером. Вы мнились мне наивным, глупым, как все мальчишки, которые легко лезут на рожон. Но вы оказались... – цоканье языка, покачивание головы. - О, вы оказались ларчиком с секретом, - Гуро в пальцах с крупными косточками протягивает Николаю свою папиросу прямо через стол, гнет губы в улыбке. - Ну? Каких признаний вы от меня хотите? Николай отводит глаза, понимая, что смотрел - таращился - непристойно долго. Утыкается в чашку с остатками чая. Снова вскидывает голову, снова натыкается на чужой колдовской взгляд. Коротко смотрит на протянутую сигарету. И вдруг - спроси его кто, не смог бы найти объяснения своему поступку - тянется навстречу через стол, привставая с диванчика, обхватывает губами папиросный кончик, едва касаясь чужих пальцев, затягивается сильно. Падает обратно, выдыхая пряный дым, пьяным теплом заполнивший лёгкие. - Что вы… Что вы будете делать со мной? Глаза Якова Петровича сверкают, как два гладко обработанных камня. Он успевает полюбоваться Николаем, пока тот беззащитно опускает ресницы и вдыхает дым. Глядя неотрывно, почти не моргая, как сказочная рептилия, он поворачивает папиросу в пальцах, затягивается сам. Воздух с натугой проходит в лёгкие, пока Николай заворожённо наблюдает, как чужие губы в странном подобии поцелуя накрывают оставленный на папиросе отпечаток собственных его губ. - Что я буду делать с вами? Дыма так много, он заволакивает небольшое, отгороженное шторами помещение, едва можно разглядеть, как Гуро кладет папиросу на кромку блюдца, горящим концом вверх, чтобы не прогорела мгновенно. А потом встаёт, обходит стол, плавно садится рядом с Гоголем и смотрит, снова смотрит, очень близко. - Ничего опасного или чересчур болезненного. Снова эта интонация. Которой можно доверять, которой хочется повиноваться. Гуро говорит и двигается неотвратимо. Берет Николая за руку, ту, что ближе к нему, сжимает артистичные пальцы, греет своим теплом. Тянет спросить: «Чересчур? Значит, просто боли - не избежать?». Но Гоголь молчит. Понимает, что попался уже в умело сплетенные сети, что даже если попробует рвануться - сам остановится после первой попытки. Увяз коготок, не вытянуть. Слишком пьянит чужая близость, слишком откровенно тянет желанием узнать, что случится дальше, слишком ласково и правильно касаются руки сильные пальцы. Вокруг запах специй, и Яков Петрович проникает сквозь этот пряно-сладкий полог наклоняется к самому лицу Николая. Он не наваливается, не зажимает в углу, но руку держит крепко и чутко, когда касается мягкими губами уголка рта и гладких молодецких усов. И Николай сам тянется навстречу, отвечая на поцелуй, позволяя ему случиться. Яков Петрович закрывает ловушку: касается второй рукой щеки, поощряя поворот головы. Сам наклоняется чуть вправо, чтобы было удобней, а он в этом опытней, и пока Николай подставляется, понемногу идет в атаку. Никакой агрессии и только призрак страсти пока. Губы мягкие-мягкие, язык теплый и гладкий, ласкает, проникая неглубоко в рот. Дыхание обоих сплетается, оставаясь на коже, поглаживают впалую щеку Николая холеные пальцы, которых едва коснулся возраст, привычка писать и рукоять оружия. Но они отличаются от женских. Все незнакомо, все иначе. Гоголь привык к женщинам, к их мягкости, привык сам вести и направлять. Когда-то в гимназической юности, они забавлялись, «тренируя» для барышень поцелуи друг на друге, но те неловкие, прерываемые смехом касания губ и языков вообще всерьез принимать не следует. А сейчас его ведут - властно, уверенно, пусть и мягко до поры, чтоб не спугнуть. Губы у Якова Петровича по-женски мягкие, но на женские совершенно не похожи, и с закрытыми глазами не спутать. От соприкосновений языков срывается негромкий, опасно похожий на стон звучок. Гуро медленно отклоняется, бесстыдно ловит чужой взгляд, щурится довольно и внимательно: как там Николай? Полностью близость он не разрывает, но тлеющую папиросу берет снова и неторопливо затягивается. - Приятно, - резюмирует и трогает языком уголок губ. Гоголь дышит тяжело, глядя на Гуро, ничего не отвечает, только, позволив затянуться, перехватывает аккуратно чужое запястье повыше манжета и, развернув руку с папиросой, глубоко затягивается сам. - Не так уж плохо? - медленно спрашивает Яков Петрович непонятно о чем конкретно. Он послушно держит руку, которой завладел Николай, и ниже, на мягкой обивке дивана они тоже касаются пальцами. В касаниях рук - практически единственной обнаженной части тела, если не брать в расчет теплые или парадные перчатки, которые им следовало бы сегодня при себе иметь - столько неудовлетворенного голода. А еще Гуро умудряется одним взглядом на то, как из губ Николая выливается дым, сказать ему, какой он сейчас красивый. - Я хочу продолжить за вами ухаживать, - Яков Петрович ставит его в известность, вот чудо, - Налить вам вина? Всё же попросить подать ужин. Или - еще? - улыбка у него уже откровенно бесовская, но чего ждать от дымного, тускло освещенного помещения. Гоголь отпускает наконец чужое запястье, но сам руку отнимать не спешит. Простое касание пальцев - обещанием темного, порочного, что случится непременно, если они продолжат сидеть вот так. - Знаете, - говорит он совершенно невпопад. - Вы там у меня в одной истории месяц украли с неба, - смеётся хрипло, негромко вздыхает. - Давайте вина. И – «ещё», если сами хотите. - Правда? И настала кромешная тьма новолунья? - Яков Петрович тушит папиросу о блюдечко, деловито переставляет бокал по столу и наливает им обоим вина. - Расскажите, что там было? Я не брался читать ваши издания. Скучал. Малодушно не хотел бередить себе нервы и мучиться лишними фантазиями. Или прочитаю позже обязательно, если вы позволите. - Прочтите. Или я почитаю вам, - смешавшись от этого предложения, действительно какого-то предельно интимного, хотя казалось бы: просто чтение автором своих сочинений, такое и знакомым вполне пристало, Гоголь берет бокал, делает небольшой глоток вина. То вкусом вторит и чаю, и папиросам: фруктовая терпкая сладость, пряности, тонкие нотки кожи и табака, прячущаяся где-то за всем букетом прелая осенняя листва. Гуро не произносит тост, просто пьет молча, словно отсчитывает моменты близости. Смотрит на Николая искоса, стараясь не нарушать его расслабленности. - Я - хочу, - просто признается Яков Петрович. - Но с вами не стоит торопить события. Я предпочел бы убедиться, чего хотите вы. - Я не знаю, - отвечает Николай предельно честно, глядя Гуро прямо в глаза. - Сами догадались, полагаю, что опыта у меня в таких вещах нет. И что пусть меня тянет к вам, доверять всей душой я пока не могу, Яков Петрович. Понимаете ведь? - Понимаю. В таком случае я обязательно освобожу для персонального чтения вечер, - Яков Петрович тихо смеется, внимательно выслушав признание Гоголя и решив не сгущать краски. Он, завладев изящной вилкой, на которую насаживает кусочек фрукта и кусочек сыра, сидит так пару мгновений. А потом направляет вилку к лицу Николая. - Попробуйте. Вместе это очень вкусно, - уголки губ изогнуты в ласковой улыбке, Гуро добавляет. - Дайте себе возможность узнать... такие вещи. Если вам не понравится, или я чем-то подведу ваше доверие, то больше не побеспокою вас, Николай Васильевич. Простое вроде бы действие, но скулы сводит от необходимости ответить, лицо опаляет жаром. Вино? Нет, не оно. Понимание, что именно сейчас переступает он окончательно невидимую грань, а не в предшествующем поцелуе. Подавшись немного вперёд, Николай аккуратно снимает губами предложенное угощение, даёт себе время распробовать. - Вкусно, действительно, - он делает еще один глоток вина и отстраненно думает, что его вкус очень отличается от того, к которому он привык. Обычно вино было горьким, кислым, особенно тогда, когда заливал его Гоголь в себя бутылка за бутылкой, день за днем. Гадкий, въедливый, но такой нужный вкус. Пить, отдаваться меланхолии и забывать о пище для него было привычно. Случались целые периоды такой жизни. Лицо Николая Васильевича озаряет короткая улыбка. Он помнит, какими словами его поманил и вытащил из омута Яков Петрович. Знает, где он был тогда, и с внезапной остротой понимает, что чувствует сейчас. - Всегда остаётся возможность переплавить опыт в слова, так ведь? Гуро реагирует внимательным взглядом и потом медленно кивает с ласковым пониманием.