Немного солнца и немного мёда

Не отвязать неприкрепленной лодки, Не услыхать в меха обутой тени, Не превозмочь в дремучей жизни страха.

Нам остаются только поцелуи, Мохнатые, как маленькие пчелы, Что умирают, вылетев из улья.

Гуро позволил произошедшему событию настояться, отсчитал и острым ножиком отрезал то время, за которое Николай мог бы привыкнуть к мысли о нем и начать уже помышлять о большем. О дальнейшем. Игра по-прежнему выглядела гладкой и безобидной, но выйти из нее оказалось непросто. В середине недели в руки Гоголю принесли конверт. Молодой человек в полицейской форме выглядел чрезвычайно серьезным, буквально пугал. Не успел же восходящий писатель наследить перед законом?.. Однако записка была от Гуро. «Как вы себя чувствуете? В порядке ли ваше здоровье?». И обратный адрес канцелярии. Яков Петрович работает, ну конечно. И такие вот молодцы в форме готовы даже простые (любовные?) записки от начальства по домам разносить. Всё разрешилось в среду. Ноябрьское утро схватило заморозками жухлую траву, на бордюрах вздыбился кольями иней. Снизу раздался стук в дверь. Громкий, ритмичный и уверенный. В доме Николая Васильевича недовольно вздохнула тишина. Стук повторился. – Яким! – игривая и одновременно жесткая интонация Гуро. – Яким, открывай. Свои. Когда Яким вышел, глядя на Якова Петровича со смесью недоверия и былой приязни, в руки ему сразу легла большая, обернутся бумагой коробка. – Подарок Николаю Васильевичу. Пусть посмотрит и ответит запиской, свободен ли сегодня в три. Записку занеси в канцелярию, куда и раньше. Понял, Яким? Гуро исчез прежде, чем коробка оказалась у Гоголя. Прежде, чем он извлек из нее черное кашемировое пальто – тяжелое, с блестящим черным же меховым воротником. Первый порыв был вернуть с Якимом. Дорогой подарок, слишком дорогой. Говорящий – слишком о многом. Но вместо этого Яким отправляется с одной лишь короткой запиской «Да», а сам Николай уже без пяти три спускается к дверям в обновке. Сразу слышно лошадей. По переулку, на который выходит крыльцо его жилья, иной экипаж проезжает не так часто, а сейчас отбивает копытами неровный ритм богатая упряжка, разносится по морозному воздуху громкое согласное дыхание. Послеполуденный свет неожиданно ярок. Иней везде, а от голов лошадей валит пар. Их четыре, и они очень красивые, расчесанные, лоснящиеся от хорошего питания и заботы. Гуро слепит своей улыбкой. – Николай Васильевич, вы чудо как хороши, я угадал с размером. Вот так я! Только Яков Петрович может делать комплименты, нахваливая при этом себя. Он стоит в знакомой шубе, кашемировом шарфе и бобровой шапке, прикрывающей верх ушей, и тоже на удивление его украшающей. Мороз сковывает дыхание, зато небо сияет так, как в столице очень редко бывает. Николай щурится на солнце и празднично блестящий снег, тоже нечастый в эту пору в Петербурге. А вот же – выпал, крупными хлопьями, точно в деревеньке из его историй, и не успели пока истоптать и испачкать белоснежную красоту. Оттого и глазам смотреть больно и хорошо одновременно. От Якова Петровича в этом свете виден лишь черный силуэт, точно тушью на бумаге. – Как совпало, правда? Погода просто чудо, чтобы покататься. Сделаем кружочек до пригорода, и обратно. Как вам? Гуро уже подает руку, помогает подняться по коротким ступенькам красивой открытой коляски. Сидения обиты яркой материей, бортики заботливо окрашены и покрыты лаком. Такие коляски обычно возят по выходным гостей-иностранцев. – Добрый день, – Гоголь взбирается в экипаж и отпускает чужие пальцы – на мгновение позже, чем следовало бы. Смотрит внимательно – теперь можно разглядеть лицо напротив. Произносит негромко. – Спасибо за подарок. Но право, не стоило. Это… слишком. – Трогай! – возница ловко взметывает вожжи и лошадки с видимым удовольствием начинают перебирать ногами, постепенно набирая скорость на выходящей в сторону проспекта улочке. – Слишком? – Гуро снисходительно улыбается. – Вы мои деньги считаете или свои? Николай Васильевич, кому мне еще делать подарки? Свои намерения я обозначил. И разве сделал что-то вразрез? Скулы сводит резким мгновенным стыдом на грани злости. Приходится глубоко вобрать в легкие морозный воздух, прочищая мысли, напоминая себе, что с Гуро всегда так: перевернет слова с ног на голову, и в простой фразе помстится едва ли не смертельное оскорбление. Гоголь смотрит немного мимо, одновременно на собеседника и городской пейзаж, отвечает, с тщанием подбирая слова, все так же негромко. – Слишком – потому что да, сам я такое позволить себе пока не в состоянии. Мне приятно ваше внимание, и подарок замечательный, но, Яков Петрович, становиться мальчиком на содержании я не намерен. А Яков Петрович находит какую-то нестандартную, но очень грациозную позу: закидывает локоть на спинку сиденья, пальцами перебирает около лица, склонив при этом голову и глубокомысленно щурясь. – Прогрессивные времена все же настали. Раньше ведь как было? Захочешь завести себе мальчика – и начинаешь щедро его задаривать, снабжать деньгами, недвижимостью, а он ведь и рад, и кротко принимает… Он искренне заламывает брови и откидывается назад, прекращая пристально изучать визави. – Теперь только на пирожные от какого-нибудь Семенова и сыновей рассчитывать можете. Николай вспыхивает поначалу – но в следующее мгновение уже смеется, весело и совсем по-юношески. С улыбкой смотрит на Гуро, откровенно любуясь им. Однако отвечает по-прежнему серьезно. – На том и договоримся. Я, видно, из другой породы буду. Дорога ровно и легко стелется перед лошадками, мелькают дома и лица редких по морозу прохожих. Хочется сказать, но слова идут все не те, что надобны. Однако целиком удержаться не получается, и он спрашивает, сам себя ругая за длинный язык: – И что вы обычно с мальчиками делаете? – Ну как же, – Яков Петрович продолжает играть партию, которую сам же для себя и написал. – Вкусно кормлю, красиво одеваю, окружаю заботой. Могу пристроить на теплое местечко, могу и по работе помочь, но страсть как люблю талантливых. Таких редко встретишь, потому давно никого не брал под крыло. Раскинувшийся на сиденье, он выглядит так, точно позирует для портрета, и изогнутую шею облегает, ласкает мягкий шарф. – Поверьте, после вкусного ужина, променада или визита на вечер в обновке – я даже не сажаю никого на лопату и не отправляю в печь. И не ем. Разве что грешу небогоугодными отношениями, за которые кого только у нас в стране не порицают. От попов и князей до гимназистов, вам ли не знать. – Попробую поверить, – Гоголь силится ответить в тон, хотя сам слышит: выходит слабо. И стремится поставить последнюю точку, определить – в первую очередь, наверное, для себя самого. – Яков Петрович, я дал уже понять: небогоугодность меня в последний черед беспокоит. Но я не желаю быть приложением к вам. Понимаете? Я, пожалуй, по вашей мерке, не особо чего-то добился, но что смог – то сам сделал. И клейма «мальчика Гуро» мне не нужно. Я с вами не из-за денег или протекции хочу быть. Глаза у Гуро сверкают. Он слушает до того внимательно, улыбается до того учтиво и ласково, что под пристальным этим взором трудно закончить фразу, полностью оправдать себя. А еще находит руку Николая – и поднимает к лицу, коротко целует костяшки теплыми губами. – Ловлю вас на слове. Вы хотите со мною быть. И я этому безмерно рад. К тому же… – он немного меняет позу, но даже не думает отпускать чужую ладонь, – сейчас ваше имя на слуху куда более, чем фамилия какого-то опасного человека из Третьего Отделения. Правда. Кстати! – его пальцы ласково гладят костяшки пальцев Гоголя. – Я думал, вы верующий? Руки у Якова Петровича, несмотря на мороз, теплые, горячие почти. Коляска споро катит по городу, виднеется вдали купол храма. Николай смотрит туда – и возвращает взгляд к лицу напротив. – Бог есть любовь, Яков Петрович. Это уже люди решили, что одна ему угодна, а за другую можно жечь на кострах. К тому же – вы не забыли? – я темный. Мне Царство Божие в любом случае не видать, – он улыбается, но улыбка выходит слегка смазанной. – Так что терять нечего. – Я не забыл, – эхом повторяет Гуро, зеркаля улыбку. Выходит криво и саркастично, а прикосновения рук все нежнее, и большой палец рисует на тыльной стороне ладони узоры. – Если существует другой способ, иной путь… Я хотел бы стать вашим Вергилием. Но и безо всяких волшебных способностей позабочусь о вашей безопасности, пока мы находимся бок о бок. Белоснежный, с ультрамариновой отделкой храм мелькает за его спиной, точно декорация, и начинается парк. Рассаженные ровными рядами деревья движутся в причудливом танце, создавая из стволов и сугробов то ромбы, то линии. Яков Петрович садится ближе, доверительно наклоняет голову: ведь нет лучшего места для интимного разговора, чем мчащаяся среди природы коляска. Вознице наверняка ничего не слышно, пусть свист ветра и стук копыт по тонкому снегу могут и собеседнику помешать расслышать слова. – Расскажите мне, яхонтовый. Вы же не были с мужчиной? Николай не знает, чему доверять: кривой этой улыбке или бережным прикосновениям рук, пускающим по телу дрожь и истому. Хочется – второму. Хочется – прильнуть к чужому плечу, головой к голове, тронуть губами губы, согреть дыхания, слив воедино… Но, несмотря на пустынные аллеи, в которых только снег да галки, делать это Николай не спешит. И так сидят слишком близко, а после прозвучавшего вопроса он взглядывает коротко кучеру в спину: не услышал ли? И отвечает совсем тихо, чувствуя, как сквозь морозный румянец пробивается горячая краска стыда: – Нет. Сами ведь догадались, Яков Петрович. – Это вполне закономерно. Было бы примечательно, если бы мое предположение оказалось ошибочным… – Гуро пользуется своей способностью заговаривать зубы и тянуть время выразительными паузами, даруя возможность отдышаться и свыкнуться с жаром, ударившим в лицо и грудь. – Конечно, в тихом омуте черти водятся. И вы мне их еще покажете. Но если быть и дальше прямолинейным… Теоретические знания по данному интимному вопросу у вас есть? Не волнуйтесь. Быть может, я так звучу, но мы не в допросной. Голова его близко-близко, того и гляди, окажутся лоб ко лбу. Но ведь не смотрит никто. Дыхание тяжелое, воздух с трудом проходит в легкие: встречается мороз с внутренним жаром, закипает еще пуще. Николай выпускает его сквозь зубы. Старается не успокоиться – но привыкнуть и принять. Если они будут… продолжать, такие разговоры станут постоянными. И разговорами не ограничится. Он поднимает голову, наталкивается на горящие уголья глаз. Точно черт, правильно все написал, пусть и умалил образ до комичности. – Теоретические – есть, – даже два слова даются с трудом. Темные его волосы чуть завиваются на концах, на морозе схватились и закрывают лицо шторкой, покачиваются от движения коляски. Гуро позволяет и прятаться, и свыкаться с трудностями, только до конца все равно не щадит. – Удивительное явление, правда? Сильные мира сего думают, что нужная информация сокрыта ото всех за семью замками, или – что мы недостаточно умны, чтобы ее получить. А на деле-то выясняется, что все всё знают и всем всё доступно. Не вспомнишь, и откуда, – он беззлобно смеется и снова сжимает пальцы Николая, удерживая в здесь и сейчас. – Тогда спрошу: как вы хотите попробовать? Отдаваться партнеру? Или чтобы отдавались вам? Я в этом плане человек практического склада. Не стану предлагать того, что сам не пробовал. В обоих… – улыбка расползается от уха до уха, – положениях. Гоголь почти машинально сжимает пальцы в ответ: так действительно проще, чувствуется опора и поддержка. И все же ни рассмеяться, ни даже улыбку выдавить не выходит, особенно после этих слов. Что Гуро имеет в виду? Что он?.. Но отвечает неожиданно даже для себя твердо и смотрит прямо. – Я полагаю, начинать в любом случае необходимо с нижней позиции. Чтобы… прочувствовать. И понять, как не причинить вреда доверившемуся тебе человеку. С ветвей дерева, под которым они проезжают, с криками срывается стая птиц, и он поднимает голову, провожая их взглядом. А когда поворачивается обратно, понимает, что Гуро его буквально разглядывает. Любуется? В глазах темнота и мягкость, лицо сбоку высвечивают темно-желтые лучи – солнце начинает опускаться – но радужки не ловят бликов. Надо ли еще что-то сказать? Лицо снова – который уже раз за поездку – заливает краска. Теперь больше с непривычки. Нечасто он мог поймать на себе такой взгляд. Лиза, Оксана… Нет, в их глазах не было примеси темного, хищного желания обладать, таящегося под мягким бархатом любования и заботы. Мужского не было. Резвые лошадки вырываются на широкую дорогу, и кучер поворачивает, пользуясь заезженным местом, где до него наверняка сворачивали и экипажи, идущие в город, и крестьянские телеги. Снежок веером брызгает из-под заднего колеса, после коляска выравнивается, а Яков Петрович оказывается неожиданно близко. – Уши красные. Я же вас заморожу тут, – улыбается, и теплыми сухими руками обнимает за лицо, трогает щеки и нос. Впереди тянется прямая, как мазок широкой кисти, дорога, слева бутылочным стеклом поблескивает Обводной канал. Гуро возится пару мгновений и из-под подушки, украшающей и без того мягкое сиденье, достает сносный пуховый платок. – Накройтесь, я вас прошу. Дует с воды, – вкрадчиво просит он, зная, что Гоголь оделся не по погоде не из франтовства. С канала и впрямь изрядно дует, стоит убраться удивительно горячим ладоням – особенно ощутимо. И потому платок Николай принимает, пусть и смотреться тот с обновкой будет презабавно. Укрывает голову. Спрашивает, жмурясь на ветер и медленно заходящее солнце: – Что, похож я теперь на чухонскую рыбачку? Улыбка Якова Петровича расплывается еще, хотя, казалось бы – куда больше. Он весь светится, и ведь не врет. Не тот момент, чтобы сейчас врать. И, закинув край платка визави на плечо, наигранно щурит глаза: – Может быть, еще на какого-то арабского путешественника. Пусть это звучит романтично, но в пустыне бывает очень холодно ночью. Недолго молчит, после касается выбившейся Гоголю на щеку длинной пряди, добавляет спокойно: – Вы очень красивый человек, Николай Васильевич. Платком вас не испортишь. И ничто не сделает вас женщиной. Хотя вы не лишены изящества, утонченности, и… мою фантазию лучше держать в узде, знаете ли. Глядит на окружающий пейзаж. Не то чтобы разнообразный, но определенно приятный глазу после жестокой геометрии петербургских улиц. Красивым Гоголь никогда себя не считал. Слишком нескладен и неловок для подобного определения, кости наружу, нос торчит… Но слышать такое – приятно. И чувствуется: не лжет Гуро, и впрямь так считает. Хотя уж ему-то, по-настоящему красивому, очевидно должно быть… Может, потому и вырывается: – У вас по глазам все видно. Никаких доказательств не требуется. Смутившись собственных слов, он отворачивается ненадолго на бесприютную, но в этой бесприютности все же привлекательную природу. Произносит: – Не бойтесь испугать меня. Смутить – да, сами уже убедились, это нетрудно. Но больше с непривычки говорить о таком. А сказать, если что покажется неприемлемым, я в силах. И я хотел бы знать, как далеко… может завести вас фантазия. – Любопытство часто приводит вас в трудные, но такие интересные места, правда, Николай Васильевич? – Гуро будто бы пытается избежать ответа, но в итоге выдыхает. – Я бы достал для вас красивый дамский корсет. Пока все. Лучше скажите: есть ли какие-то страхи? Сомнения? Вопрос, который более всего смущает человеческую натуру – и в этом нет, к слову, ничего противоестественного: а будет ли больно? А будет ли хорошо? Не торопитесь, подумайте. Еще несколько минут – и свернем на Царскосельский. Николай шумно ловит ртом воздух, пораженный больше не чужими словами, а своей на них реакцией и ее силой. Слишком явственно ощущение шелковистой ткани на коже и мягкое, но непреклонное давление, окружившее тело. Словно пробовал уже. Послушно молчит и думает, хотя мысль за хвост ухватить теперь не так легко. Мимо уже плывут улицы города, ровные, по квадрату, как полки на Сенатской. Строчками в тексте. – Я знаю, Яков Петрович. Будет больно. И хорошо тоже будет, – в его глазах отвечает сейчас поднятая из глубины тьма. – Не уверен лишь, что именно из того, что вы пожелаете сделать со мной, мне придется к душе. Но это ведь заранее и не выяснить, не так ли? Гуро, искренне пораженный, вскидывает брови в обычной своей манере и, обдумывая ответ, обнимает Гоголя за плечи, немного сдвигая с головы платок, но продолжая защищать уже своей близостью: от города, от людей, от событий. – Я не планирую в первый раз делать с вами чего-то необычного. Это было бы рискованно и грубо. Если почувствую, что можно – все будет. А пока начнем с малого. Он касается чужого виска губами сквозь волосы. Целомудренный поцелуй, может, племянник с дядей едут – что такого? – И постараюсь уменьшить боль. Хотя знаете, порой боль не так плоха. В этой близости создается какой-то особенный уютный мир, отодвигающийся, стоит отклониться самому Гуро. – Поедем ко мне? Хочу провести внезапный мой выходной среди недели с вами. На ужин обещали мясо в горшочках. Надеюсь, времени ему хватило на то баснословное «дойти и настояться». В его объятиях тепло и особенно, по-настоящему, безопасно. Внутри, в кольце рук, может случиться что угодно, но снаружи не проникнет никакая скверна, не потревожит ни один злой взгляд. Иллюзия, конечно, но отчего-то верится. – Знаю, – короткий ответ и такая же короткая улыбка, но после Николай не может сдержать негромкий смех. – А вы всегда о еде думать будете, да? Хотя с такого мороза мясо в горшочках звучит превосходно, – взгляд вновь становится серьезным. – Едемте. Я Якиму сказал, чтобы рано не ждал. Гуро ведет бровью и устраивается на своем месте с видом притворно заносчивым: – У вас есть еще шанс отказаться. Тогда не придется привыкать вкусно кушать. Со мной. Он приподнимает уголки губ в улыбке и направляет взгляд вперед. Кучеру не нужна инструкция, а значит, место назначения было спланировано изначально.