Немного солнца и немного мёда

Они шуршат в прозрачных дебрях ночи, Их родина — дремучий лес Тайгета, Их пища — время, медуница, мята.

Возьми ж на радость дикий мой подарок — Невзрачное сухое ожерелье Из мертвых пчел, мед превративших в солнце.

Живет Яков Петрович ожидаемо недалеко от работы. Узкий двухэтажный дом изнутри оказывается больше, чем снаружи. Часть окон выходит на улочку, где начинают уже зажигать фонари, часть на темный пустынный парк. Прислуга молчаливая: управляющий в преклонном возрасте и женщина за пятьдесят, посунувшаяся из кухни, которой Гуро подает знак одними глазами. В новом для себя месте Гоголь чувствует неловкость: точно ребенок, приведенный во взрослые гости. Да и дом такой… по-взрослому солидный, не то, что его собственные мебелирашки. Неловко избавившись от пальто и платка, он глядит на хозяина: куда, мол, дальше? Из дальних комнат, очевидно, с кухни, доносятся аппетитные ароматы мяса и пряных трав. – Уютно у вас, Яков Петрович, – только чтобы разбить тишину. – Спасибо, яхонтовый, – кивает Гуро, пока управляющий мягко забирает у гостя вещи, оставляя обезоруженным. – Чувствуйте себя, как дома. На своей территории у него особенная власть. Он и Николаем начинает управлять с помощью взгляда и мягких жестов, приглашает за собой в столовую, продолжая по дороге мысль. – Постарайтесь, по крайней мере. Я действительно отношусь к дому, как к безопасному пространству, к тому же, у нас полно времени… – напольные часы тикают мелодично, света с улицы, отраженного от снега, еще достаточно, чтобы не разжигать ламп. – Вина? В сумерках, в неверном полувечернем свете дом кажется чуть сумрачным и таинственным. Этакая пещера – то ли с сокровищами, то ли с чудовищами – кто разберет? Со всем вместе? La boîte surprise. Николай осматривается, вдыхает глубоко и медленно воздух дома, старается понять его. И постепенно приходит чувство: действительно безопасно. Пещера – но убежище. Как и в объятия Гуро – никакая внешняя угроза не проникнет. В столовой тем временем происходит движение: управляющий ходит небыстро, но утварь и полотенца, чтобы помыть руки, все ж таки приносит; зато кухарка вбегает и покидает комнату очень споро, оставляя на столе каждый раз что-то новенькое. Набралось уже три глубоких тарелки с овощами, закуска в виде солений и сыра, нарезанный лимон… А руки Якова Петровича сами справляются с бутылкой и бокалами, извлеченными из серванта. Он спокойным жестом берет салфетку и протирает тонкое стекло, после разливает полупрозрачное розовое вино. – Компромисс между вашими и моими вкусами, а, Николай Васильевич? Можете не отвечать. Нам не обязательно постоянно разговаривать. Руки Гоголь ополаскивает почти машинально, наблюдая и любуясь Гуро. И действительно не отвечает на шпильку. Вино он, как и хозяин дома, предпочитает другому горячительному. Но в Диканьке раздобыть его, со всей очевидностью, можно было, только ограбив господ Данишевских. У него получается улыбнуться этой мысли. Оказывается, они могут вполне комфортно молчать. Гуро обычно на слова не скупится, да и в ситуациях предпочитает доминировать, направляя приказами, а тут… Дело, наверное, в доме. Не хочется уже сказать любое слово, только чтобы разбить медным колоколом повисшую тишину: она становится почти уютной. Через несколько минут садятся ужинать, и Яков Петрович больше жестикулирует, позволяя гостю самому выбирать кушанья, даже пробовать ничего не уговаривает. Гоголь делает глоток отличного вина, с удовольствием – проснулся аппетит после прогулки – отдает должное закускам. А когда вносят пышащие жаром и пьянящими ароматами обещанные горшочки, даже подается слегка вперед. Сидят они неподалеку друг от друга, без лишнего официоза, и потому, ловя довольный взгляд Гуро, он улыбается в ответ. – Лукуллов пир, Яков Петрович! Тот искренне сверкает зубами: – Почему нет, если для себя и для вас. Конечно, он мог бы организовать трапезу шикарнее, но сейчас старается действовать так, будто все обыденно. Обыденно, как же… Хотя еда вкусная, отменная еда. Ей можно заменить при желании и другие плотские удовольствия, но объедаться сейчас не хочется, только – вкушать. Будет ли так и дальше: без принуждения, без жестких рамок, с возможностью распробовать и насладиться? Аналогия между интимной частью жизни и едой кажется удушливо стыдной и смешной, а тем временем руки Якова Петровича, вооруженные вилкой и ножом, двигаются изящно, пальцы обхватывают ножку бокала, с бутылкой и повторением порции вина он справляется сам. Мясо великолепное. Истомленное в собственном соку с овощами и кореньями, духовитое, сдобренное ягодами терна… С такой едой впору забыть обо всем. На какое-то время так и происходит, но то ли тени становятся глубже, то ли что-то в повадке Гуро напоминает: не ради ужина они собрались. Кухарка приходит ровно в этот момент: тарелки наполовину пусты, а мясо не приходится держать вначале на вилке, чтобы немного остыло. Несет большой круглый поднос, но Гуро останавливает ее жестом. – Ульяна Трофимовна, давайте оставим что-нибудь на поздний ужин. Позаботьтесь, будьте добры. Мы сделаем паузу. …Или хотите десерт, Николай Васильевич? Можно и чаю, мы никуда не торопимся. Становится понятно, что десерт этот Гоголю даже и в постель поднесут, стоит лишь попросить. И лицо у кухарки Ульяны остается спокойным. Рука сама откладывает прибор, а от второго бокала он едва делает глоток. И отвечает, откидываясь на высокую спинку стула: – Какой уж тут десерт! Ульяна Трофимовна, вы волшебница! – пусть и хватило бы его вполне сейчас на чай и сладости, но отчетливо понимает: не след набивать желудок до отвала. И пить лишнего не стоит. Яков Петрович медленно моргает, поднимается и допивает свой бокал. – Отдам пару распоряжений и вернусь. Гоголь встает тоже, кивает вслед. С бокалом в руках – больше чтобы в пальцах вертеть – медленно обходит комнату, до окна, за которым у фонаря мечется круговерть снежинок: к вечеру снова начало мести. Остро чувствуется сейчас эта разница между колющим ветром с Невы там, снаружи, и теплом натопленной комнаты. И, как завороженный, он остается стоять так, глядя в начинающуюся бурю, позволяя себе сделать еще пару глотков. Гуро вскоре появляется из темноты прихожей, зовет, стоя в проеме: – Пойдемте наверх. И, когда Николай подходит, берет под руку, направляя. Лестница полутемная, но в пролете стоит красивая лампа с резными стенками, разбрасывает вокруг себя веер золотых бликов. Коридоры второго этажа манят светильниками на стенах, – уютные, камерные, не слишком помпезные, но оформленные деревом и свежими дорожками. В этом полумраке коридоров и лестниц, с редкими узорчатыми отблесками ламп на стенах – точно из таинственной страшной сказки – Гуро и впрямь ощущается Вергилием. Куда заведет? Что сделает? Сейчас почти не имеет значения, дорога сама по себе становится важной. А чужое тепло обещает поддержку, если быть достаточно смелым и не страшиться собственных демонов. Не за тем ли он и пришел в этот дом? Камердинер пугает, возникнув в конце коридора, но в полоске теплого света из двери быстро теряет устрашающий вид. Гуро трогает между лопаток, проводит в первую дверь слева. – Кабинет, – говорит, хотя и без того понятно: тут аж несколько столов, включая маленький кофейный и монументальный письменный, много книг, подшитых папок, карт, картин и чего-то еще, что в вечернем освещении сразу не разберешь. В этом первом удивительно вещественном, из привычного мира, помещении, чувство ирреальности происходящего отступает, но полностью не проходит. Он будто снова в Диканьке с ее чертовщиной, от которой старался уйти, выплеснув на бумагу. Догнало. Голос Якова Петровича доносится уже с другого конца комнаты. – Совмещенный со спальней, – слышна усмешка. – А дальше ванная, уже готовится, горячая вода в это время года – дело не одной минуты. Но я хочу, чтобы вам было комфортно. Попутно он раздевается, заметно накатанным жестом бросает пиджак на спинку кресла, белеет рубашка. Николай вскидывается на голос, отвлекаясь от рассматривания гравюры на одной из стен: некто, играющий в шахматы с самим дьяволом. Поворачивается, и медленно, точно в полусне, избавляется от собственного сюртука – тот, расстегнутый по пуговице, просто падает под ноги. Темные глаза снисходительно провожают сюртук взглядом, а сам Гуро подходит близко – и ласковыми пальцами убирает Николаю волосы от лица, ведет за ухо, старается заправить, но пряди падают обратно. Не целует, но касается подбородка и придерживает, изучая внимательным взглядом. Прикосновение вместо поцелуя: лбом ко лбу и щекой к щеке. Проведя рукой по острому под рубашкой плечу, вниз, до самой ладони, он мягко направляет Гоголя в спальню, а точнее – сквозь нее. В ванную комнату, устроенную, надо полагать, как в лучших домах: в шаговой доступности от хозяйских. Сразу слышится запах: водяной пар и что-то яркое, цветочное. – Я вас не тороплю, – Яков Петрович спокоен и серьезен, – пользуйтесь всем необходимым, возвращайтесь, как будете готовы. Одежду… – он слушает шаги камердинера в коридоре, – уже принесли. И полотенца там же. А я буду ждать вас здесь. Сердце стучит гулко, ударяет в ребра – то медленно, сильно, то принимается частить. Спальню Николай едва замечает. Ванная – очередной отсрочкой, и думается мимолетно, что так куда сложнее, чем возьми его Гуро сразу без церемоний. Без этой хищной уверенной нежности и желания подарить комфорт. Здесь царство белого фаянса и начищенного до блеска металла. Ванна – большая, на искусно изогнутых медных ножках, пышущая на все помещение влажным паром. Неподалеку на скамье разложены пушистые полотенца и халат – роскошный, темного бархата, подбитый атласом, с витым шнуром пояса, точно у английского лорда. Он машинально проводит кончиками пальцев по мягкой ткани. И, озлившись на себя за то, что тянет волынку – раздевается быстро, рывками, шагает в горячую воду. Та обнимает тело ласковой волной: ровно нужной температуры, прогоняющая сомнения и тревоги, ароматом цветов дарящая лето среди зимы. Глаза закрываются сами собой, мышцы расслабляются, стремлению подарить себе несколько минут покоя невозможно противиться. А после Гоголь открывает глаза, тянется к мягкой губке и куску белого мыла. В этом больше желания удовольствия, чем стремления стать чистым: вчера только мылся дома. Есть отдельное наслаждение в том, чтобы никуда не спешить, пусть и ждут его. Может быть – именно потому, что ждут. Но вот, смыв мыло, он ступает на удивительно теплые плиты пола, берет полотенце… …Запинается посреди движения, обнаружив под ним – некрупную резиновую грушу. Чертыхается вполголоса, лицо вспыхивает алым. Столь явное напоминание, для чего он здесь. Приходится провести в ванной еще несколько стыдных минут, после ополоснуться наскоро, уже без особого удовольствия. Вытершись, наконец, мягчайшим полотенцем, он кутается в халат. Гладкий атлас холодит разгоряченную кожу, цепляет немного. И самое сложное: шагнуть за порог, войти в спальню, встретиться с внимательным темным взглядом, под которым в груди сворачивается тугой ком. Гуро успел переодеться. Теперь на нем широкая светлая рубашка, жилет – будто только для вида, даже не застегнут; и брюки другие, на вид красивые, но, кажется, домашние. – Идите сюда, Николай, – по имени, мягко протягивая руку. Сидит он на невысокой софе, обитой узорной тканью, комфортной даже на вид – и оттого, что не на постели, путь кажется проще. Шаг, еще один, другой – после первого следующие даются легче. Да и выглядит Яков Петрович так, говорит с такой интонацией, что невозможно не повиноваться. Слишком тянет навстречу. Тут же на небольшом столике находится и бутылка вина, и вновь наполненные бокалы. А стоит подойти, чужая рука уверенно тянет за локоть. Пола халата издает хлопающий звук – и Николай оказывается сидящим боком прямо у Гуро на коленях. Можно ощутить, что ткань брюк мягкая, а под ними взаправду теплое тело. – Все хорошо? – Яков Петрович одновременно и в глаза смотрит, и кивает в сторону, намекая, чтобы Гоголь бокал взял. Удивительно, насколько при почти одинаковом росте и комплекции он сильнее и ловчее. А еще от него вблизи пахнет духами и чем-то туалетным, – видимо, тоже успел освежиться. Николай кивает невпопад, не понимая совершенно, куда деть руки, вцепляется в бокал, точно в спасительный круг, пусть пить и не собирается. – Да, – голос хриплый, каркающий. Приходится повторить. – Да, Яков Петрович, все хорошо. Теплая ладонь гладит между лопаток, стараясь прогнать напряжение, пусть не так-то легко это сделать, – но внимание, ласка от Гуро ощущаются приятно. Должно льстить. Тем более, удерживает он Николая почти обыденно. Помогает закинуть руку себе на плечо для баланса, а сам тоже берет бокал и коротко бьет хрусталем о хрусталь. – Благодарю, что приняли мое приглашение. За вас, – пьет и отставляет бокал. Знает ли он, как заставляет Гоголя себя ощущать? Как маленького мальчика на коленях у отца, или как барышню, которую на колени усадили, наплевав на приличия. Сидеть так неловко, даже когда удается расслабиться немного, позволить себе принять происходящее. Непривычно. Странно. Приходится все же отвлечься на глоток вина. А когда бокал возвращается на столик, сразу становится неясно, что делать со второй рукой: то ли положить ее на чужое плечо, окончательно принимая вид куртизанки, то ли неловко, готовящимся к папенькиному наказанию сынком, спрятать между виднеющихся в распахнувшихся полах халата коленей. В любом случае – дальнейшие движения Якова Петровича призывают не бояться, расслабиться, руки проходятся по плечам и спине, затем одна ладонь остается на боку, другая ложится Николаю на щеку. Между их лицами темно. В спальне вообще-то горят всего две лампы, и очертания предметов смазываются, если пытаться на них сфокусироваться. Гуро целует – с мягким нажимом, ласково придерживая за лицо, призывая касаться губами, пробовать. И естественным кажется потянуться навстречу, в поцелуй, скользнуть наконец ладонью по чужому плечу, кончиками пальцев второй руки рискнуть дотронуться до волос на чужом затылке. Все внове, все иначе, и спешить не хочется, осторожность и страх сменяет желание прочувствовать каждое прикосновение. Гоголь решается немного углубить поцелуй, тронув языком чужие губы. Яков Петрович обнимает его за спину, скрещивая руки, никак не ограничивает возможность себя касаться, голову наклоняет как будто бы даже довольно. Ближе к шее волоски совсем короткие, но не колкие, приятные, а на затылке и вовсе мягкие. От столкновения языков ощущения острее, жарче, и Гуро не строит из себя неприступного идола: дышит выразительно и целует в ответ. Язык его с влажным звуком проникает меж губ, и прикосновение до того гладкое и теплое, что бегут мурашки. У обоих – или Николаю только кажется? В губы, чувственно целоваться, видеть их вот так вместе – никто бы никогда не подумал, не представил бы, но руки на талии и спине ощущаются до странного правильно, а целовать Яков Петрович начинает глубже, искусно и сладко, выдерживая неторопливый тягучий темп. Внутрь, прямо в глубину рта языком, так, что появляется ощущение наполненности, и назад, касаясь кромки зубов, а перед очередным «нырком» трогая то нижнюю, то верхнюю губы с большой нежностью. Воздуха становится откровенно недостаточно, они все ближе друг к другу – если бы не ткань одежд, уже вплавились бы кожей в кожу. Жарко, голова кругом, свет ламп то вспыхивает ярче, то почти угасает, сплетая вокруг фигур причудливые тени. Уже едва что не задыхаясь, не выдерживая навязанного темпа, Николай находит силы оторваться, сделать глоток воздуха. Смотрит на Гуро потемневшими глазами и, осмелев неожиданно для самого себя, скользит ладонями под полы его жилета, тянет с плеч, одновременно вновь приникая губами к чужим губам. Гуро отвечает ловким движением, позволяя себя раздеть. Даже инициативу в поцелуе отдает, чтобы заполошное дыхание любовника совсем не сбилось, чтобы было приятно узнавать и чувствовать. Губы нагреваются, припухают, это ощущение очень явственное, стыдное. Яков Петрович отодвигается чуть, и становится заметно, что и его губы слегка порозовели. Он помогает: направляет чужие пальцы к воротнику рубашки и подталкивает, чтобы расстегнули пуговицы. Одну, вторую. Потом придерживает костлявые запястья двумя руками. – Я не очень люблю, – мягкий вздох касается влажных губ, – быть обнаженным. Не сердитесь. Гуро изящно запрокидывает голову и почти повелительно вплетает руку в немного влажные после ванны волосы Николая. – Но здесь достаточно места для поцелуев. В распахнутом вороте видно ключицы и тонкие складки кожи на шее – примету возраста, обычно скрытые рубашкой с галстуком. Чужие пальцы в волосах мнятся едва ли не избавлением: можно плыть по течению, не думать, что именно необходимо сделать для общего удовольствия. Направят, подскажут. Осторожно, почти робко касается Гоголь губами шеи Гуро. Прокладывает дорожку коротких мягких поцелуев к ключицам. Рискует прихватить кожу, тронуть кончиком языка. Яков Петрович выдыхает долго и чуть сбивчиво, опускает ресницы. Ему приятно. А шея под губами нежная – то ли от природы, то ли от того, что следит за собой, ухаживает. И приникнуть к ней кажется более интимным, чем поцелуи: словно в чужую жизнь проникаешь, тебя допускают, куда не всякому разрешено. Ласку Гуро принимает с обычным своим царственным видом: и в постели (около нее) не изменяет себе. – Следов не оставьте, – тихо подсказывает, будто пытается слегка напугать. Под воротником заметно не будет, даже если Николай еще приложит усилия. – Взял бы вас на руки, но не буду рисковать. – Хорошо, – отзывается Гоголь немного растерянно. Не то чтобы собирался, та сила, с которой он целует Гуро сейчас, и так составляет предел его смелости, но на миг задумывается: каково бы было. Прикусить, повести языком, сжать губами… Водить потом пальцами по своей метке. Хрипло выдохнув, он смотрит на Якова Петровича – и снова в глазах вопрос. Как тот хотел бы его взять? Боком поднять? Верхом на колени посадить, точно блудливую девку? А тот делает слитное движение и, крепко перехватив под ребра – сажает рядом на софу. Одна нога остается лежать поперек его бедер, халат разъезжается, и Гуро приникает близко, позволяя по желанию продолжить себя целовать. Теплая рука находит колено, ведет вверх, и это не щекотно, потому что вся ладонь касается кожи, а в следующий миг пальцы буквально сгребают бедро изнутри. Грубоватое движение тут же извиняюще заглаживают, а после плавно, медленно, но неотвратимо обхватывают кулаком теплый бархатный член. С губ сам собой слетает хриплый, с призвуком, выдох, когда Гуро так по-хозяйски властно сжимает его плоть. Николай тянется вперед – больше даже не из желания целовать еще, а потому что так – кажется – будет хоть какая-то точка опоры в стремительно рушащемся мире. Пальцы заполошно скользят по чужой спине и плечам, он вновь припадает к теплой, с тяжелым ароматом духов коже, но больше слепо водит по ней губами, чем целует всерьез. Яков Петрович его удерживает, обнимает, создавая между ними еще более интимное пространство. Комнату внутри комнаты, ларец внутри ларца. Можно почувствовать теплое дыхание на своем лице, осознать, что человек рядом по-настоящему может спрятать от всего мира. Никто не узнает о том, чем они сейчас занимаются. Эта любовь будет закрыта на замок, и сильные пальцы повернут ключ. Пальцы сжимают его внизу. Кулак движется понемногу, ласково, не доставляя неудобства тем, что кожа пока недостаточно влажная. Но вот подушечка большого делает круговое движение, обводя головку, раздается тихий влажный звук, а Яков Петрович немного собирает горсть и трет ближе к кончику, добиваясь более сильных ощущений. Тишину комнаты, в которой слышно сейчас только их дыхание, разрывает стон – Николай не сразу понимает, что стонет он сам. Отчего-то смутившись этим до крайности, едва ли не по-детски утыкается Якову Петровичу лицом между шеей и плечом. И тут же, смутившись уже этого, опомнившись, прихватывает губами кожу, скользит языком – влажно, чувственно, сам для себя открывая в себе что-то новое, дремавшее доселе и разбуженное. – Все хорошо, – негромко говорит Гуро ему на ухо. – Птичка моя. Певчая. Он позволяет прятаться, позволяет целовать, даже наклоняется, обнажая шею и ключицы. И только видно краем глаза: пальцы около губ, и перстень делся куда-то… Когда кулак снова обхватывает твердую плоть, становится влажно, ствол свободней скользит, кожа трется о кожу мягко, а головка выныривает из кулака совсем чуть, когда оттягивают вниз. – Пойдемте в постель, Коля? Вы же готовились. Значит, нужно вам все показать. От ласковой нежности в чужом голосе, под которой таится что-то темное, жаркое, чему не выходит найти имени, ведет едва ли не больше, чем от откровенных, таких правильных и умелых ласк. Голова тяжелая, но получается чуть поднять, взглянуть в чужое лицо, такое близкое сейчас. – А? – уши горят от собственной неловкости и неумелости, возвращается исчезнувшее было заикание. – Д-да, пойдемте. До постели несколько шагов, но сейчас они кажутся дорогой от Васильевского до Петропавловской. Гуро только и нужно было, что короткое это согласие. Надежно удерживая Николая за руку, он откидывает с постели покрывало и тонкое одеяло, создавая даже некий уют. Кровать проседает под тяжестью тела, он плавно тянет сначала сесть рядом, а потом и лечь, попросту откинувшись головой назад. Одна нога еще касается прохладного паркета, а другая повисает над полом, Яков Петрович ставит руку около его лица, наклоняется низко и очень нежно целует. Николай отвечает – мягко, однако вполне уверенно. Оказавшись в постели, он отчего-то теряет часть смущения – точно эти несколько шагов оказываются дорогой в новое состояние. Улыбается, провожая Гуро взглядом, когда тот выпрямляется. Мягкий свет лампы обрисовывает черты, делает лицо на мгновение совсем молодым. Дотянувшись до прикроватного столика, Яков Петрович берет с него плоскую латунную баночку, крутит в пальцах, как игрушку, подает Николаю. – Крем на основе розового масла. Можете лично нос засунуть, – он улыбается привычной своей улыбкой и, глянув вниз, наконец развязывает пояс халата. Приподнявшись на локтях, Гоголь послушно скручивает крышку – в нос бьет тонкий аромат роз, напоминающий зимой – о летнем саду и лепестках под дождем. Хочется сказать что-то, о чем-то спросить, но все слова кажутся пустыми и лишними. И потому он просто ведет плечами, сбрасывая с них тяжелую ткань. Гуро буднично откладывает халат в сторону – и неторопливо гладит по плечу, по руке, затем снова сверху вниз, уже по груди и животу. У Якова Петровича чуткие руки, он старается запомнить ими долгие линии худощавого тела, ставшего почти спокойным под прикосновениями. Гибко наклонившись, снова целует в губы и донельзя нежно касается носом щеки, а после шеи, вдыхает аромат кожи. В воздухе движется мускусный сладковатый запах, хотя Николай вот только мылся: так явственно пахнет возбуждение, смешиваясь с запахом розы в довольно приятный букет. Самое время стыдиться – но и прикосновения, и взгляды, и поцелуи ощущаются такими правильными, такими уместными, что стыду не остается места. Гоголь даже жмурится немного под очередной лаской, улыбчиво и спокойно. Следит за Гуро из-под полуприкрытых век. Что-то очень острое есть в том, что он теперь полностью обнажен, а его любовник – до сих пор одет и явно не собирается это менять. Избегая низа живота, Яков Петрович гладит чужую ногу, обводит колено кончиками пальцев, рисует длинные плавные линии по коже, а следом берет за талию и ощутимо подталкивает. – Лягте на живот, яхонтовый. Николай сглатывает, услышав новый приказ, замаскированный под просьбу. Кивает слегка сбито – но поворачивается без особой заминки, решив, по всей видимости, окончательно довериться. Только голову поворачивает и смотрит из-за плеча. Гуро садится ближе, бедром к бедру, и сквозь одежду ощущается тепло тела, он тянется вперед и убирает пряди с чужого лба, мягко гладит по волосам и в глаза смотрит ласково. Рука бежит по загривку, вниз по линии позвоночника, до изгиба поясницы, ложится теплой тяжестью на ямочки чуть выше копчика. – Вы очень красивый мальчик, Николай. Как святой с картины. Только сейчас вы не страдаете, как тот святой, поэтому смотреть вдвойне приятно. Он наклоняется ближе и, поглаживая руками чувствительно кожу на боках и бедрах, целует плечи совсем невесомо. А Николай снова благодарно жмурится, выгибается навстречу ладони, всей кожей провожая ее путь по своему телу, чувствуя сейчас лишь тепло и безусловное принятие. Себя, неловкого и тощего, с выпирающими костями – которого за что-то Гуро зовет красивым. Это удивительно и особенно, глубоко тепло. И потому можно улыбнуться мягко и спросить – без опаски, даже с легкой насмешкой: – А я полагал, вам нравится смотреть на чужие муки? – Вам любопытно? – в голосе улыбка, а одна ладонь уже легла на ягодицу и словно бы пытается оценить, есть ли там за что подержаться и погладить. – Сможете еще расслабиться? Он доверчиво склоняет голову вниз, к постели, оставшись опираться на локти, прикрывает глаза под прикосновениями губ. – Смогу, Яков Петрович. – Вот и умница. По левой ягодице прилетает короткий игривый шлепок. Игривый, но не легенький. Звук и ощущение весьма весомые. Боль приходит мгновение спустя, заставляет вздрогнуть, выгибаясь в попытке уйти от удара – и Николай понимает, что неосознанно вжался бедрами в постель. Выдыхает хрипло, опускает голову еще ниже, на руки, пряча лицо, пряча собственные, не до конца понятные и ошеломившие едва ли не больше удара реакции. – Не будите лихо, Николай Васильевич, – Гуро, улыбаясь на выдохе, целует его в макушку, а ладонью сжимает задницу раз, другой, третий. Явственно ощущается, как большой палец с нажимом проходится по ложбинке. Потом оттягивает скромную округлость в сторону. – Впрочем, и так все видно, – резюмирует Гуро все еще с улыбкой, но в голосе слышно больше голодной сладости. Баночка не холодная, крем из-за масла неплохо держит температуру, в протопленном помещении на пальцах и на коже ощущается приятно. Яков Петрович растирает светло-золотистую субстанцию между пальцев, затем сразу несколькими проходится по промежности, надавливая и на вход в тело, и на нежную кожу за мошонкой. Это касание, острое и ясное, вырывает из темной уютной глубины на поверхность, заставляет прикусить губу, чтобы выполнить обещание расслабиться. Слишком откровенно – на миг хочется закрыться и прекратить все, но Гоголь заставляет себя дышать ровно, отпуская схватившее мышцы напряжение. – Не бойтесь, Коля. Я больше не буду. Не все сразу. Слова Якова Петровича идут в разрез с действительностью, но этот подвох заметен не сразу. Сначала он обещает научить всему, немедля, именно поэтому пальцы скользят в самом интимном месте. А теперь пугать не хочет. Хотя и понятно вполне: ударил и приласкал без всякого сомнения. «Я не боюсь», – хочется сказать, но слова не идут с языка. И потому получается только сбито кивнуть, а после, хотя это невыносимо трудно, повернуть коротко голову, поймать чужой взгляд и кивнуть еще раз. Николай снова упирается лбом в руки и старается последовать совету: дышит, как ему кажется, ровно, хотя на деле из груди рвется сбитое и сиплое. – Дышите, милый мой, дышите и просто позвольте… За круговыми движениями вокруг сжатых, не слишком предназначенных для проникновения мышц, внимание немного рассеивается. Яков Петрович ничего болезненного не делает, и вскоре подушечка пальца проскальзывает внутрь совсем чуть-чуть. И получается даже немного приподняться навстречу и раздвинуть слегка бедра, чтобы Гуро было удобнее – что бы он там не творил. Давление на сжатые мышцы все нарастает, а после коротко прекращается, сменяясь странным, не болезненным, но непристойным почти до вульгарного чувством проникновения. Николай захлебывается вздохом, теряется в потоке новых ощущений, мотает головой. А Гуро тут же отвлекает новыми прикосновениями. Делает что-то странное, неожиданное. Тремя пальцами скользит по маслу вверх и вниз, надавливая на промежность, почти массирует, задевает какие-то мышцы, скрытые под тонкой кожей, заставляет кровь приливать, обходит пальцами сомкнутую дырочку, только потом снова вводит палец. На этот раз по фалангу, так, что можно почувствовать гладкость ногтя. Жар обхватывает тело, скручивает сухим огнем сладкой муки. Николай хрипло стонет – и на фоне остального новое проникновение в тело кажется уже почти облегчением. – Вы умница, Коля, – хвалит Гуро, наклонившись над ним низко и чуть улыбается в ответ на взгляд. Повторяется в какой-то уже раз: свернувшись над обнаженным, он будто собой его накрывает. Все ради того, чтобы скользить пальцем по теплому маслу, продвигаясь внутрь, и чуть назад, заставляя мышцы привыкать к проникновению. Похвала теплом разливается по плечам, отдается в грудине. Несмотря ни на что, сейчас Николай чувствует себя защищенным. Он – здесь, в этих руках, в безопасности. Странное сочетание с их занятием. – Я знаю, дорогой, поначалу достаточно необычно, но вы привыкнете, все решает только время. Он действительно не спешит. Кажется, ему нравится сидеть в таком положении, позволять с непривычки сжиматься, обхватывать дрожащим бархатным нутром пока что всего-то палец. А пальцы у Якова Петровича ловкие. Он второй рукой добавляет порцию крема прямо туда, в самый жар, и давит средним пальцем под указательный, приставив подушечку ко входу. – Постарайтесь глубоко вдохнуть и вытолкнуть меня, яхонтовый, – раздается просьба, а теплая рука рисует на спине успокаивающие круги. Мерные, спокойные и уверенные движения убеждают, что ничего ужасного не происходит. Позволяют погрузиться в их ритм, отдаться ему, начать получать – удовольствие? И потому новую просьбу Николай послушно старается исполнить. А исполнив – выдыхает со стоном, почувствовав, что теперь в него проникают больше и настойчивей. Яков Петрович по-прежнему не торопится, но пальцы внутри двигаются равномерно, продвигаясь дальше и дальше. Весь дискомфорт мелькает на периферии, а внутри тела очень тепло, мягко и податливо, противостоять движению пальцев не получается. Они сгибаются, поглаживают и надавливают, пытаются изучить изнутри, пока не возникает ответное упругое ощущение, отдающее внизу живота. Гуро, не переставая выводить по спине Николая ладонью, выдыхает с приязнью: – Вот так. В висках стучит, он не сразу замечает, как пробует податься навстречу, поймать движение, подхватить… Замирает с не успевшим слететь с губ очередным – каким уже по счету – стоном. – Яков… Петрович… – пальцы внутри давят на что-то, заставляя тянуться, ерзать, пытаясь получить больше. Николай перекатывает голову на бок, смотрит в темные уголья чужих глаз. – Это… всегда так? – В лучшем случае, – отзывается Гуро негромко, ласково. Встречается с этим взглядом, и рукой двигать не перестает. – Поверьте, без желания с вашей стороны никакого удовольствия не вышло бы… – пальцы сгибаются, давят сильнее, слегка покачиваются внутри, обозначая границы места, где особенно хорошо. – И если торопиться – то тоже нет. Вы быстро учитесь. Так, глядя другому в лицо – сложнее. Опаляет жаром, заливает скулы краской. Но, сопротивляясь этому стыду – неуместному, лишнему: ведь происходящее не кажется грязным и порочным, – Николай продолжает смотреть. Даже рискует снова двинуть навстречу бедрами, срывается в протяжный, наполненный просьбой о большем звук. Яков Петрович немного ослабляет давление, а потом крепко обхватывает его за бедро – пальцы щекотно проходятся по тазовой кости – и дергает немного на себя, поднимая на колени. Ладонь с бедра перемещается под живот и гладит пониже пупка, дразня совсем недалеко от члена. Держит надежно, позволяя лежать головой на скрещенных руках, а сам находится сзади, как если бы это было соитие. Новая поза совсем бесстыдна и откровенна, сердце дает перебой, замирает в предвкушении и опаске. – Яков… Петрович… – Что, яхонтовый мой? – Гуро дает услышать свой голос, но никак не помогает. Напротив – по животу гладит, ногтями задевает мягкие волосы на лобке, проводит пару раз ладонью по тяжелому от крови, теплому члену. Он делает все на ощупь, но располагает ладонь так, чтобы ствол удобно лег в нее. Капля естественной смазки пачкает кожу возле указательного пальца, катится по тыльной стороне руки. А сзади – движения усиливаются. Всего лишь аккуратно сложенные пальцы, но двигаются в необходимом темпе, надавливая, куда так сильно нужно, и вот уже на пятом движении – можно ощутить, как вошли до основания, и костяшки мягко давят на вход. Тело скручивает, на сознание наползает тягучее марево, сложно уже связно мыслить, думать о чем-то, кроме накатывающих сильных волн, они качают на себе тело и душу, им невозможно противиться, они уносят стыд и страхи, оставляя одно лишь наслаждение. Уже неважно, что именно Гуро делает с его телом – и с его душой – хочется только, чтобы не останавливался. – Сделайте так еще, – говорить сложно, но не говорить он не может. – Больше. – Сейчас, дайте один момент, – сказав это, Яков Петрович не сразу исполняет просьбу. Сначала беспощадно разводит пальцы внутри и ведет назад, покачивая из стороны в сторону. Мышцы тянет, но ничего страшного не происходит, тугое и болезненное сменяется на странное и щекотное. И следом на пустоту. Сменившая наполненность, она неприятна настолько, что Николай тянется назад, стремясь вернуть тянущее удовольствие, откатившееся назад. И его ожидания не обманывают, новая волна сильнее предыдущей, вздымает на самый верх – и сердце замирает в томительном страхе полета. К горячему входу приникают пальцы, полностью покрытые кремом. Гуро проворачивает тот же фокус, собирая один под другой, и становится понятно – их три – и они вошли до второй фаланги, пока не сжало со всех сторон. Но Яков Петрович не расстроен: он вспоминает о естестве Николая и хорошо и правильно принимается гладить, распределяя его же жидкость, которой по ощущениям уже достаточно. Со стоном Николай толкается навстречу, в умелый кулак – и после назад, глубже насаживаясь на пальцы, не обращая внимания даже на легкую боль, сейчас она лишь служит приправой. Новое движение, еще одно, он распят меж руками Гуро, движется вперед и назад, повинуясь им, поднимаясь все выше и выше… Яков Петрович, почувствовав податливость чужого тела, доводит проникновение до конца. Снова костяшки касаются пульсирующих мышц, пальцы целиком внутри, массируют, играют ритм на точке удовольствия, сама рука двигаться перестает, и только давление создает ощущение, что сейчас вся ладонь проникнет туда, ведь так тепло и так скользко именно для того, чтобы принимать. Ничего сложного, кроме как повторять движения на члене, сжимая каждый раз, как пальцы оказываются под головкой – не требуется. Тяжесть и пульсация такие, что Гуро восхищенно цокает языком от ощущений: – Давай, Николай, ангел мой, можно. Я разрешаю. Оказывается, ему необходимо было это разрешение, именно его он ждал, удерживая себя на вершине, до дрожи в мускулах, до темноты перед глазами и биения крови в висках. Волна накрывает, срывает куда-то, несет за собой, и можно лишь покориться этой силе, ощущая себя щепкой в океане. Но даже теперь, в выворачивающем тело и душу удовольствии он продолжает чувствовать, как крепко держат его чужие руки. Они помогают не уйти окончательно в темноту. Наверное, он кричит – он не знает. Наверное – скребет пальцами по постели, содрогаясь все слабее и слабее. После хочется так и остаться лежать, спрятав голову в ладони, несильно подрагивая, но Николай вновь смотрит на Гуро. Прикусывает губу, тянется непослушной рукой к его руке. – Что такое, ангел мой? Я здесь. Яков Петрович действительно никуда не девается. Сидит вплотную, смотрит на свою ладонь, на несколько капель, задержавшихся на коже, потом совершенно спокойно облизывает костяшку, пробуя Николая на вкус. Дальше – вместо платка использует полу халата, обтирается быстро – и также быстро опускается рядом с Гоголем на постель. – Позвольте обнять вас, – мягкий выдох обдает шею, Яков Петрович целует его сквозь волосы в горячую кромку уха – и правда обнимает. Он только кивает сбито, еще продолжая чуть заметно подрагивать. Улыбается пьяно и благодарно. Перехватывает взгляд Гуро – и самое время смутиться, но нет, только смотрит за ним внимательно. А потом поворачивается в чужих руках лицом к лицу, продолжая улыбаться. Рискует провести кончиками пальцев по переносице. Спрашивает – совсем негромко: – А вы? – А я – позже. Чуть позже покажу вам, что еще мы можем сделать. Николая ведет. Постель будто бы накреняется, и он не может справиться с качкой, пошевелиться, отползти или сесть. Тело одновременно тяжелое и легкое, в голове тихий писк, внимание поддерживать все труднее. Яков Петрович накрывает его одеялом, и ощущение прохладной мягкой ткани на коже – очень приятное. Николай думает, что только моргнул, но когда открывает глаза, Гуро стоит рядом с кроватью, с полотенцем в руках. За окнами кромешная тьма, но лампы по-прежнему отражаются золотом в его глазах. – Желаете десерт, Николай Васильевич?