Вне времени

Вечером того же дня, из крохотного паба вблизи площади Льва Толстого, вышли двое элегантно одетых мужчин. Один из них, тот, что был выше ростом, закурил, плотнее запахнул пальто и, оглядевшись вокруг, негромко произнес: — Здесь все так изменилось… — Ну, милый мой, тебя сколько не было? — Свечников, разогретый несколькими порциями виски и радостью от встречи со своим старинным другом, тепло улыбнулся. В уголках его глаз собрались глубокие морщины, свидетели долгого жизненного пути. Поравнявшись с Александром, который шёл чуть впереди, спросил: — Что думаешь теперь делать? Руневский понимал, конечно, о чём именно хочет разузнать этот старый лис, но, пока, ему было ровным счётом нечего рассказать: — Значит, теперь каждый сам по себе? — попытался перевести тему: — Кто из наших остался в Петербурге? — Юсупов, Дашков и Алина, — Свечников улыбнулся проходящим мимо молодым девушкам, укутанным, как эскимосы. Женская мода этого времени ему была ненавистна. Прятать всю красоту за бесформенной объемной одеждой, это ли не преступление? Между тем, он продолжал: — Дашков и Юсупов не общаются, у них вечно какая-то грызня между собой, поди разберись. Нюхач наш теперь маньяков ловит, даже был к награде представлен. А между тем, все такой же говна кусок бородатый. Руневский рассмеялся, громко, несдержанно. Рассмеялся так, как не смеялся уже очень давно. Когда-то казалось, что, наверное, он вообще, больше никогда не сможет веселиться, ибо из его жизни ушла в одночасье вся радость. Но время шло, менялась мода и музыка, вокруг, один за другим, как в красочном калейдоскопе, проносились страны и города. Мужчины, женщины, дети… Кого-то он помнил, кого-то очень быстро забывал. Чаще, ему всё было безразлично, словно лучшее в мире вино, потеряло свой вкус, стало пресным, как и его жизнь. Если можно было ее так назвать. Скорее, все же, это было лишь существование, дополненное бесконечным противостоянием и безостановочным бегом. Не о такой жизни он мечтал для них с Алиной. А позволить ей самой сделать выбор, тогда, много лет назад… Она бы ни за что не оставила его, но в этом и была трагедия: ведь он никогда бы не смог простить себе, если бы с этой отчаянной храброй девочкой случилась беда. Минуя оживленный пешеходный переход, они вышли на Большой. Там, в вечернем сиянии витрин бесконечной череды магазинов и бутиков, Руневский вновь ощутил странное волнение. Будто почувствовал что-то, неуловимое, но очень близкое. Сегодня с ним уже случалось подобное, в той кофейне на Невском. Опасное предчувствие чего-то неотвратимого. Того, что вот-вот случится, шёпот предсказания, необратимость. Заглянув в глаза Свечникову, наконец, спросил: — Как она живёт? — Живёт, — пожав плечами, Владимир спрятал руки в карманы пальто: — Она тебя искала, долго искала. А меня теперь ненавидит, думает, я знал, где ты, но нарочно не говорил. — Очень на неё похоже, — улыбнувшись одним уголком губ, с теплотой отозвался Руневский. — Я все это время приглядывал, разумеется. У неё голова всегда была горячая, а после того, как ты исчез… — Свечников ненадолго замолчал: — А потом она, вроде, как, смирилась. Вернулась в Петербург, стала жить. Начала помогать женщинам, пострадавшим от домашнего насилия, волонтером была сначала в их организации, потом так втянулась, что, казалось, отвлеклась, развеселилась. Смысл нашла. — Все ещё пытается сделать мир лучше. Чем больше Свечников рассказывал о жизни Алины, тем сильнее Руневский начинал ощущать нехватку бывшей возлюбленной в собственной жизни. Забыть ее он никогда бы не смог, радость приносили ему только воспоминания, но и те были окрашены чёрным, цветом страдания и скорби. Быть с ней рядом он мог лишь теряясь в лабиринтах собственных мыслей, реальность же была полна горького одиночества, что раздирало грудь острым металлическим когтем каждый раз, стоило Руневскому закрыть глаза и вновь представить далёкий, ускользающий образ любимой. Но теперь, когда все было кончено, он боялся лишь одного — быть отвергнутым. Его не страшило одиночество или смерть, в конце концов, он ко всему привык, единственное, чего он по-настоящему страшился, это заглянуть в ее глаза и не найти в их озорном блеске прежней нежности. Словно прочитав его мысли, Свечников опустил руку на плечо Александра: — Поговори с ней, — произнес, точно всё в мире познавший, старый мудрец-наставник: — Она заслуживает объяснений. После стольких лет, Саша… Руневский молчал. — А Юсупов клуб открыл! — посмеиваясь, вновь заговорил Свечников: — Может, хоть к нему заглянешь? Место модное, но, разумеется, не в моем вкусе. Вспомнив чудесный бордель, в котором, в далёком прошлом, им довелось провести немало важных встреч и переговоров, Свечников вздохнул. — Поедемте к Юсупову, — Александр усмехнулся: — Так давно его не видел, что, кажется, и правда, соскучился. Клуб «Faust Blood» занимал теперь целых три этажа. На первом располагался самый большой бар, выше — огромный танцпол с крутейшим звуком, который позволял буквально кожей ощущать непрерывные музыкальные вибрации техно. Наверху были ВИП кабинки, кусочек декаданса посреди каменных джунглей. Уютные комнаты, манящий кровавый бархат, кожа, разлитый в воздухе аромат секса. Проще говоря, это место напоминало своего владельца, который ни в чём никогда не знал меры, и выглядел, как смесь рок-звезды и невинной распутницы. Отчаявшись узнать что-то о Руневском у Юсупова, к моменту ее приезда, он уже вовсю пылесосил кокс с двумя молодыми парнями, которые то и дело намекали владельцу заведения, что, пора бы уже подняться в ВИП, Алина решила: сегодня непременно напьется. За барной стойкой орудовал один из покладистых молодых вампиров Юсупова, которого тот обратил в надежде научить готовить «особенные» коктейли для особых гостей. Кивнув бармену в знак приветствия, Алина заказала две порции «Love/Hate» с кровью и водкой. Опрокинула один за одним, попросила ещё, и лишь после третьей порции ощутила, как в теле медленно появляется та самая волшебная лёгкость, которую дарит влюбленность. Горько усмехнувшись, Алина бросила бармену клатч и пальто, взбила свои темные непослушные локоны, облизнула губы. Поднявшись наверх, туда, где вечеринка уже напоминала череду кадров из фильма Гаспара Ноэ, девушка бросилась в самый эпицентр бури, протискиваясь вглубь танцпола. Здесь, среди густо подведенных глаз, кожи, блестящей от пота, сияющих пайеток на платьях, горячего дыхания, тянущихся вверх ладоней, она ощущала себя невероятно живой. Неоновые лучи скользили по ее идеальной бледной коже, музыка вела за собой, туда, где печаль могла на несколько мгновений стать лишь тихим отголоском, позволяя, наконец, дышать. Забыть и забыться, подчиняясь лишь одному правилу — никаких правил. И вот, в тот момент, когда на лбу ее уже выступили крохотные капельки пота, а мелодия сменилась на ещё более устрашающую прогрессию, Алина увидела его. Медленно опуская руки, она застыла на месте, наблюдая за тем, как лицо Руневского ловит кроваво-красные блики мерцающего света. Он казался ей сейчас практически нереальным, выдуманным, мужчиной из далёкого сна. Теперь его кожа тонула в синем, черты казались острее, он появлялся и исчезал, сливаясь с ритмом бьющего по глазам стробоскопа. Шаг и ещё шаг. Так близко, что казалось, она уже ощущала аромат парфюма, исходящий от его кожи. Что-то чистое и холодное, тайна, которую никто и никогда не разгадает. Когда между ними остался всего лишь один последний вздох, точка невозврата, вся та боль и наслаждение, пережитое в прошлом, Руневский протянул руку и коснулся ее руки, обессиленно повисшей вдоль тела. И все осветилось.