Вне времени

Все происходящее дальше, было точно окутано густым туманом, сквозь который нельзя было ничего разглядеть, невозможно было понять, и оставалось только довериться чувствам. Руневский смотрел на Алину, танцующую в притворном сияние разноцветных лучей, которые превращали все вокруг в хаос, смотрел, и не узнавал. Конечно, он ни за что на свете, никогда не спутал бы ее с другой, потому что помнил даже каждую крохотную чёрточку на прелестном лице, каждый сладостный изгиб манящего юного тела, но… Это была совершенно другая женщина. Она двигалась так уверенно, смотрела с вызовом, во взгляде ее не осталось ни капли этого очаровательного смущения, что, так, порой, его забавляло, лишь твердость и какая-то щемящая тоска. Волосы стали короче, улыбка – острый кинжал. Все противоречия исчезли, перед ним стояла девушка, которую он не знал, и это в несколько секунд разбило все его большие, можно сказать, по Диккенсу большие, надежды. Коснуться её, вот, все, что оставалось Александру. Сначала неуверенно, затем, сильнее, словно от этого зависела вся дальнейшая жизнь, он сжал тонкое нежное запястье, на котором болтался плетёный золотой браслет. Его подарок из того времени, которому они оба больше не принадлежали. — Алина, здравствуй! — пытаясь перекричать музыку, Руневский наклонился к девушке. Та отшатнулась, будто бы в испуге, дернувшись, точно в нее всадили серебряную пулю. — Убери руки от меня! — прошипела со злостью, в миг освободившись от власти его прикосновения, что заставило ее так отчаянно трепетать, позабыв вдруг обо всем на свете. Вырвавшись, Алина, расталкивая танцующих вокруг людей, пыталась проложить себе путь к выходу. Руневский следовал за ней, не отставая ни на шаг. Злость, о, да, жгучая ненависть и обида, все это вновь пробудилось в ней. Закусив губу, чтобы не расплакаться прямо при своём возвратившемся мучитель, та, что однажды должна была стать графиней, выбежала из клуба, даже не вспомнив про свои вещи, оставленные в баре. Холодная октябрьская ночь вцепилась в ее тело сотнями ледяных пальцев, забралась под тонкую ткань платья: — Твою мать!.. — обхватив себя за плечи, Алина бросилась в темноту. Ей необходимо было сбежать, убраться отсюда, как можно скорее. Но Руневский всегда был быстрее. Возникнув прямо перед ней, вампир едва не сбил с ног отчаявшуюся беглянку: — Позвольте спросить, куда вы в таком виде собрались? — как и всегда, в голосе его звучала ирония. Алина резко затормозила. Мужчина, сбросив длинное пальто, укутал в него строптивую барышню, точно ребенка. Сопротивляться, рычать, угрожающе обнажая клыки, было бесполезно — Руневский держал крепко, ведь на этот раз он знал, что больше никогда её не отпустит. Склоняя голову под градом тумаков, которыми награждала его Алина, мужчина едва заметно улыбался. Кажется, он поспешил с выводами, ибо некоторые вещи никогда не меняются, сколько бы времени не прошло. Колотила она нещадно, вкладывая в каждый удар все пережитое разочарование и боль разлуки. Какие-то парни, проходящие мимо, посмеиваясь, присвистнули, с сожалением поглядев на Руневского, который с достоинством переносил истерику своей взбесившейся подруги. — Ненавижу! — выплюнула она прямо в лицо Александру, захлебываясь слезами, сдерживаться не было больше сил. Острое кольцо, которое Алина носила на среднем пальце, оцарапало Руневскому щёку. Порез просиял красным и через несколько мгновений, затянулся, оставив на память о произошедшем лишь пару капель крови. Схватив мужчину за ворот рубашки, Алина приподнялась на носочки и выдохнула: — Лучше бы ты умер! Это была чистая правда, сейчас, когда ей владела злость, смотреть на Руневского совершенно не было сил. Но несмотря на то, что больше всего на свете Алине хотелось разорвать его в клочья, было ещё кое-что. Голод. Почувствовав его, как только Руневский оказался рядом, невозможно было избавиться от этого ощущения. Потому что всё в этом мужчине притягивало её, делало заложницей вновь вспыхнувшей страсти. — Позвольте мне все объяснить, — воспользовавшись ее замешательством, проговорил Руневский. Он осторожно отпустил девушку: — Я знаю, что это ничего не сможет изменить и не ищу понимания, прошу лишь выслушать… Но она не хотела слушать. Не хотела больше ничего слышать, эти пустые разговоры, нескладные попытки извиниться… Какая глупость. После стольких лет, чёрт возьми! Имеет ли это теперь хоть какое-то значение? Подавшись вперёд, Алина обхватила лицо Руневского ладонями и прижалась к его губам. Поцелуй — спасение. Почувствовав, как Руневский задрожал, осторожно, будто, спрашивая разрешения, притянул ее к себе, девушка тихонько застонала. А дальше все происходящее напоминало череду размытых кадров из фильма, который видели только двое. Такси, дрожащие ресницы, тени от жёлтых фонарей на его лице, шёпот, мягкие волосы, пальцы, сминающие ткань платья, жадные прикосновения, томление, дрожь… Добравшись до квартиры Алины, они, сбивчиво переговариваясь сквозь поцелуи, наконец, оказались внутри. С закрытыми глазами, на ощупь дотянувшись до выключателя на стене, задевая мебель и углы в узкой прихожей, они, двигаясь, как единое целое, неразрывное, связанное чем-то большим, чем любовь, добрались до своей конечной цели. Увлекая Руневского за собой, Алина упала на кровать, даже не позаботившись о том, чтобы скинуть обувь. Да и вообще, какая, к черту, обувь? Каждое прикосновение Руневского превращалось в сладостную пытку. Тонкие длинные пальцы, узкая кисть, руки, достойные музыканта достались безжалостному убийце, этому зверю в человеческом обличии, который был для нее самым нежным. Сегодня и всегда. Вверх, исследуя путь вместе со стрелкой, что поползла на чулке, ладонь Александра замерла, ощутив упругую мягкость девичьего бедра. Он так давно не был с ней, что поверить в происходящее было едва ли проще, чем расправиться с застёжками на ее платье. Издав хриплый стон, Руневский рванул ткань, не в силах более сражаться, та с треском простилась со своей стойкостью. Белоснежная кожа, аромат духов, манящее кружево белья, тонкая шея, острые ключицы с россыпью крошечных родинок, он покрывал жадными, смазанными поцелуями каждый фрагмент ее тела, беззащитного в своей наготе. Столько всего хотелось сказать, столько объяснить, но всё исчезало и растворялось, Руневский сдавался в плен, всего себя отдавая во власть искушения. Заставляя ее дрожать от наслаждения, ласкал мягкую грудь, которая наливалась под его пальцами. Иногда, чуть грубее, теряя рассудок от возбуждения, сжимал розовые затвердевшие соски, чувствуя, как Алина задыхается, выкрикивая его имя. Снова и снова. В нетерпении расправившись с ремнем на его брюках, Алина обхватила ногами худые, точно состоящие из бесконечных углов, бедра, притянув своего любовника ещё ближе. Тонкая полоска белья, последняя преграда на пути слияния и поглощения, была повержена, и почувствовав в себе давно забытую, но такую желанную, твердость, Алина громко застонала. Словно они были на татами, то была не только любовь, но и борьба, и, как сама любовь, она стоила каждой капли крови. Раздирая ногтями его спину, Алина, точно в забытьи, шептала на ухо все эти глупые нежности, продолжая двигаться, резко, точно каждая ласка — пощёчина, удар. Руневский сжимал возлюбленную в объятиях, увязший в ее мягкости, чувствуя, как она постепенно раскрывается, принимая его в себя. Глубже. Становясь единым целым, пальцы их переплелись, губы вновь находили друг друга, в тесноте, горячей, влажной, они отдавали себя до последнего вздоха. Кожа к коже, так чувствовали тепло, дрожа, преследуя наслаждение. Раскачиваясь, точно в танце, пока за окном светит луна, пронзающая серебристым светом, темноту, они любили нежно, жадно, утоляли по капле свой голод, что был сильнее них самих. Они любили друг друга так, точно это была последняя любовь на земле. И за неё, определенно, стоило сражаться. Наступившее утро барабанило в окна осенним дождём. Руневский открыл глаза, растерянно оглядевшись по сторонам, обнаружил, что Алины нет рядом. Все, что прошлой ночью он даже не заметил, при свете дня знакомило мужчину с новой Алиной, той, что жила в этой крошечной, больше напоминающей шкаф, квартире. Дешёвая мебель, несколько кактусов на подоконнике, книги, виниловый проигрыватель, подтёки на потолке, шум автомобилей за окном, и огромный выцветший постер: мужчина стоит на краю сцены, раскинув руки над бушующей толпой, точно бразильский Христос, увековеченный в камне. — Кстати, я была там, — Алина, замерев в дверном проёме, кивнула в сторону постера. Растрёпанная, в широкой футболке, которая доходила почти до колен, девушка сжимала в руках чашку ароматного кофе. — Доброе утро, — произнес Руневский. Приподнявшись, он тепло улыбнулся, однако, в ответ получил лишь насмешливый равнодушный взгляд. — Это был тысяча девятьсот девяносто первый год, кажется, — продолжала Алина. Подойдя к стене, на которой висел постер, бережно подклеила отстающий край: — Уэмбли. Я и обезумевшая от любви к Майклу Хатченсу, многотысячная толпа орущих фанатов. Вот, чем закончилась очередная попытка найти тебя. Руневский опустил глаза. — В то время, из достоверных источников я получила информацию о том, что тебя видели в Лондоне, — Алина опустилась в кресло, заваленное одеждой. Усмехнулась, глядя, куда-то вдаль: — Знаешь, говорят, что есть, например, люди The Beatles или Queen, а я, в таком случае, точно человек INXS. Просто обожаю их. — Алина, вы всегда были мне очень дороги, — чувствуя, как к горлу подступает ком, заговорил Руневский, пытаясь заглянуть ей в глаза, — я ни на минуту не переставал думать о вас. — Собирай вещи и уходи. Ничего не хочу знать, — выпалила Алина, смахнув, предательски выступившие на глазах, слезы: — Все это было ошибкой… — Не было, — встретившись с ней взглядом, едва слышно произнес Александр, — Я вас люблю. — А я вас ненавижу! — в тон ему ответила Алина. Позже, уже уходя, остановившись на пороге, мужчина обернулся: — Прошу заметить, — губы дрогнули в ухмылке, — вчера вы тоже говорили, что ненавидите меня. Один из кактусов, мирно обитавших на подоконнике, пал в это мгновение смертью храбрых. Горшок с растением разлетелся вдребезги, ударившись о входную дверь, которую Руневский, все же успел за собой закрыть. Ведь, если, это, и правда, последняя любовь на земле, возможно за неё ещё стоит сражаться?