Вне времени

Иногда лучшее, что можно сделать – не делать, решительно, ничего. Руководствуясь этим принципом, Алина кое-как пережила несколько беспокойных дней, и ещё менее спокойных ночей, после встречи с Дашковым. Рутинные занятия, пользу которых, она частенько ставила под сомнение, начинали тяготить. Даже излюбленная работа волонтёра не приносила более удовольствия, ее буквально наизнанку выворачивало от одного только вида всех этих униженных, оскорблённых и несчастных женщин из центра. К тому же, Алине хотелось крови. Настоящей крови. Горячей крови. Не той, что она привыкла покупать или доставать другими безобидными способами. Встреча с Руневским, как и его внезапное возвращение, грубое посягательство Дашкова на тайну, которая ему не принадлежала, раздумья, переживания... Внутри у неё шла ожесточенная борьба. Алина пыталась победить Алину, которая хотела победить другую Алину. Тем же вечером, когда на губах ее вспыхнул алый росчерк помады, оттеняя и без того яркую, нервозную бледность, вампирша вышла на прогулку. Было немного ветрено, над городом сгущались тяжёлые дождевые облака. Постепенно, здания начинали желтеть мягкой подсветкой, люди спешили домой, сбивались в стайки, заполняли крохотные бары, которыми в изобилии располагала Петроградская сторона. Но сегодня оживленность Каменноостровского проспекта действовала на Алину, как красная тряпка на небезызвестного парнокопытного. Хотелось скрыться от излишней суеты, но, вместе с тем, не исчезнуть из сердца города. И она отправилась туда, где впервые, когда-то очень давно, порвав с воспитанным воздержанием, совершила убийство. Набережная канала Грибоедова всегда казалась Алине чем-то устрашающим, неподвижным, холодным, загадочным и, вместе с тем, притягательным. Это место одновременно привлекало и способно было довести до отчаяния, размахом своего застывшего одиночества. Как и Руневский, думала Алина, сворачивая с набережной, на одну из оскверненных осенней грязью, улиц. И почему снова он? Одинокими, в данном случае, были они оба. Почему же она не дала ему возможности все объяснить? Зачем прогнала? — Действительно, почему? — пробормотала себе под нос Алина, натягивая на озябшие ладони, которые уже давно никто не пытался отогреть, кожаные перчатки. Обида и гордость выступали против ее любви единым фронтом, а с другой стороны баррикады, стоял Дашков, его подозрительность и рассказы про кровавый след, ведущий к Александру. Когда-то давно, она готова была поклясться, что Руневский ни за что на свете не причинил бы ей вреда. Его жестокость была лишь жестокостью воина, не зверя. К тому же, именно он однажды спас ее от смерти, в тот момент, когда человек, которому она безоговорочно вверяла свою жизнь, ее, на эту самую смерть, обрек. Однако, сейчас она уже ни в чем не была уверена. Время разрушило все, что между ними было, оставив лишь размытые границы безграничного притяжения. Наконец, Алина добралась до дома некогда другого Александра. На крошечном мосту, женщина остановилась, устремив взор вдаль, туда, где простирались Адмиралтейские верфи, охваченные свинцом вечернего небосвода. Затем обернулась и подняла голову. Второй этаж дома номер пятьдесят семь по улице Декабристов. Квартира Блока. Окна его рабочего кабинета. Вот, кому нужно было непременно остаться. Вот, кому необходимо было подарить спасительный поцелуй смерти. Однако, ничего более, сегодня не могло спасти ее саму. Мысленно попрощавшись с любимым поэтом, Алина неспешно последовала за молодым человеком, который прошел мимо, бросив на неё, украдкой, полный восхищения, взгляд. Быть осторожной, становится для своей жертвы лишь тенью, этим искусством она овладела в совершенстве. Чувствуя дыхание мужчины, идущего впереди, она жадно втягивала носом воздух, ловила запах его горячего тела, точно волчица. Уже во дворе, среди глухих, ободранных жёлтых стен, там, где почти чёрное небо было лишь квадратом колодца, вершиной безнадёжности и уныния, преследуемый, остановился. Оглядевшись, достал из кармана ключи, и двинулся к двери парадной. Вокруг, в тишине, замерла точно сама жизнь. Рывок, сдавленный крик и, вот, уже через несколько секунд, острые клыки, раздирающие кожу, вонзились в шею незнакомца. Обмякнув в ее руках быстрее, чем Алина то себе представляла, мужчина опустился на колени. С каждым жадным глотком, жизни в нём оставалось все меньше, и останавливаться голодной убийце явно не хотелось. И она бы не остановилась. Если бы только… — Оставь его, я уже вызвал скорую, — голос Руневского раздался над самым ухом. Вздрогнув, Алина, подняла глаза. Ее перепачканный кровью рот, ужасающее зрелище, глаза, полные безумия, все это выглядело пугающе и одновременно, так волновало. Настолько, что по телу Александра пробежала возбужденная дрожь. — Ты следишь за мной?! — отпихнув обескровленное тело несчастного, Алина бросилась на Руневского. С ловкостью перехватив ее руки, вампир строго, но негромко произнес: — Нужно уходить. Через несколько минут, уже в машине, за рулём которой сидел Руневский, Алина брезгливо стирала с лица чужую кровь. Осознание вновь совершенного убийства ещё не пришло, но тяжесть жестокости, холодности исполнения, давили на грудь камнем. Свою звериную, бесконтрольную проклятую сущность, она начинала ненавидеть уже сейчас: — Куда мы едем? — бросила Алина, сверкнув глазами. — Туда, где нас не найдут, — ответил Руневский, обернувшись. Его губы тронула едва заметная ухмылка: — Включить радио? — Что? — рассеяно прошептала в ответ девушка, чувствуя, как ее начинает колотить от озноба, сменившего недавнее возбуждение после нападения на человека: — Что?.. Резко повернув руль вправо, Руневский перестроился в первый ряд: — Скольких ты убила в последнее время? — Смотря, с какого времени считать, — в тон ему, произнесла, Алина: — Начнём отсчёт с момента твоего исчезновения? — Лучше, с момента моего возвращения, — лицо Александра в свете фар проезжающих мимо автомобилей, в темноте, которая становилась все более уютной на двоих, пока они сидели рядом, казалось девушке демонически прекрасным. Все те же тонкие, плотно сжатые губы, заостренные черты на границе с мягкостью, задумчивость и серьезность, за которой граф частенько прятал свои остроты и дерзкие, глумливые замечания, которые так раздражали, в свое время, того же Дашкова, и всегда так смешили ее саму. Коснувшись его щеки кончиками пальцев, Алина прошептала: — И вообще, это мне полагается задавать вопросы, Руневский. Резко отстранившись, Алина поежилась, точно от холода. Сложив на груди руки, она бесшумно выдохнула, внезапно почувствовав себя совершенно без сил. Бороться с собой более было бесполезно. Она проиграла. Устало улыбнувшись, Алина вновь посмотрела на мужчину: — Прости, что повела себя, как идиотка, Саша. Руневский раскрыл было рот, чтобы ответить, но Алина подалась вперёд, и прислонила к его губам палец, умоляя замолчать. Все было так размыто. Улицы в электрическом синем свечении, гирлянды фонарей, отражающихся в темной, окрашенной ночью, речной воде, места, одновременно до боли знакомые и чужие. Потому что, спустя столько лет, они впервые были здесь вдвоем. Набережная, щедро одетая в камень, встретила их тихую прогулку, резкими порывами ветра. Точно сам город выступал против их любви. Только теперь, сегодня, в эту самую минуту, когда Руневский сжимал ее ладонь в своей, Алина больше ничего не боялась. Позднее, на заднем сидении автомобиля, в блаженной тесноте, спеша выпутаться из одежды, они оба, жадные до ласк, прижимались к друг другу, дрожа от возбуждения. Поцелуй, как побег от реальности. Глубокий, неразрывный, что-то настоящее, невозможность фальши. Лаская Алину, Руневский ещё ощущал на ее губах привкус свежей человеческой крови, но это лишь сильнее распаляло его желание. Резко, глубоко, жарко, влажно, Алина, хотела чувствовать каждый миг этой любви внутри себя, двигаясь с каждым вздохом мужчины, все быстрее. Запрокинув назад голову, развязно улыбалась, чувствуя, как Александр целует ее грудь, возбужденно бормоча какие-то бессвязные грязные нежности. Через несколько мгновений, когда она обессиленно склонила голову на его плечо, пытаясь восстановить дыхание, на радиоволнах ночного Петербурга эфир защекотали меланхолично-мечтательные Mazzy Star: Я растворяюсь в тебе, Странно, что ты никогда этого не замечал. Я растворяюсь в тебе, Мне кажется, это странно, что ты никогда этого не замечал...* Точно это была их личная молитва. Алина повторяла слова песни, улыбаясь Руневскому, который продолжал сжимать ее в объятиях. И целый мир мог исчезнуть за одно мгновение, лишь бы эта ночь никогда не заканчивалась. Нежность, вновь обретенная, точно вместо крови по их венам бежало молоко, этот тихий шепот, блеск в глазах, когда важнее всего - чувствовать. Руневский осторожно убрал со лба возлюбленной прядь темных волос, коснулся губами горячей щеки: — Как же я счастлив… И прежде чем Алина успела ответить, слова его, и руки, и дыхание, и полный нежности взгляд, все вдруг исказилось, медленно, растворяясь в небытии под звуки The Smiths, которые умоляли забрать их куда-то, неважно куда, врываясь в ее реальность из динамиков смартфона, валяющегося на кровати. На силу разлепив глаза, Алина приподнялась и огляделась вокруг. Перед ней, с виноватой улыбкой на лице, стояла девушка, на вид, которой, нельзя было дать больше семнадцати. Худощавая, бледная, с огромными глазами цвета зелёной яшмы. Точная копия мужчины, из объятий которого во сне, ее только что вырвал проклятый телефонный звонок: — Мам, прости, — она бросила на кресло сумку и размотала шарф: — Разбудила тебя? — Когда ты приехала? — зевнув, Алина потянулась к дочери, чтобы поцеловать. — Только что, — девушка опустилась на край кровати: — Решила к тебе заглянуть, потому что на звонки и сообщения ты не отвечаешь. Хорошо, что у меня ещё ключи от твоей квартиры остались. Все в порядке? Алина лишь неуверенно кивнула в ответ. — Кофе хочешь? — Хочу все, но только вместе с тобой, — прихватив девушку за кончик носа, как она частенько делала, пока дочь была маленькой (когда-то очень-очень давно), рассмеялась: — Хорошо, что ты приехала, моя птичка. Мне нужно поговорить с тобой. Очень серьезно поговорить. — Поговорить? — приподняв бровь, девушка с интересом уставилась на Алину: — Прям, вот, серьезно? — Очень, Саш, — только, с чего, собственно, начать, женщина не знала. Но, сыграть на опережение, чтобы избежать семейных драм в духе лучших голливудских кинофильмов, было необходимо. Александра, дочь, что носила имя своего отца, перестала взрослеть и меняться, достигнув полных двадцати лет. Но это с ней случилось уже давно. И только по взгляду, в котором не было и капли от внешней беспечности, можно было безошибочно определить ее внутреннюю зрелость. Задумчивость граничащая с мечтательностью, жила в ее горящих глазах, обрекая их обладательницу, всегда казаться обычным молодым людям, несколько странной. Довольно странной. А порой, пугающе странной. Вечная юность, как и одиночество среди юных, шли для Александры рука об руку. Пока Алина собиралась с мыслями и прогоняла от себя остатки сладостных сновидений, в дверь позвонили. — Это пиццу привезли, — Саша резко вскочила и улыбнулась: — Ещё по дороге сюда заказала. Тем временем, Руневский, стоявший перед дверью квартиры Алины, готовился к самому сложному и, возможно, самому важному в своей жизни разговору. Дверь открылась. — Вы не курьер, — оглядев Руневского с головы до ног, пришла к заключению молодая девушка, встретившая его на пороге. Отчего-то растерявшись, Александра напрочь забыла об их выдуманной для простых смертных легенде о родных сестрах. Отступая на несколько шагов вглубь квартиры, она крикнула: — Мам! К тебе пришли! Букет роз цвета крови, который все это время сжимал в руках Руневский, упал на грязный, потрескавшийся каменный пол лестничной площадки.