Вне времени

В огромной старой квартире на улице Куйбышева было тихо. И лишь доносящиеся со стороны приоткрытого кухонного окна звуки вечерней улицы, исчезающие в осенних сумерках, разбавляли это, воистину, священное молчание. Тени, блуждающие по длинному просторному коридору, пугали Алину не меньше, чем предположение, что, вполне возможно, бывший хозяин жилища валяется на городской свалке с разодранным горлом. Способы незаконного вселения вампиров в чужие квартиры ей были хорошо известны. А методы Дашкова были известны ещё лучше. Но именно с его помощью она, оказавшись однажды в трудном положении из-за окончательной растраты всех своих ценностей, употребленных на бесконечные путешествия в поисках Руневского, получила свою обитель на Петроградской. Жалко ли ей было людей, убитых с целью новоселья? Да, наверное, жалко. Однако, место, которое она теперь с гордостью называла «домом» было Алине дороже. И несколько прерванных жизней, разве, могли они сравниться с возможностью навсегда вернуться в город, который вечная девушка любила всей душой? Касательно Дашкова… Ему она никогда не доверяла. Но, надо признать, что никто кроме него не умел быть одновременно своим для полицейских, местных банд, и продажных чиновников. А это давало ему огромное преимущество. В частности, так, все фальшивые документы вампиров становились настоящими, а квартиры без вести пропавших, без лишних проволочек переходили в частную собственность новых владельцев. Однако, для отвода глаз, сам Дашков был надёжным плательщиком ипотечного кредита. Он никогда не выставлялся, как делал Феликс, с ног до головы увешанный брендовыми шмотками, чей путь можно было легко отследить через поставщиков кокаина и шлюх обеих полов, которые обслуживали отдыхающих в его клубе. А иногда, устраивали для своего господина кровавые пирушки под эгидой закрытых вечеринок. Единственным, кто остался верен государственному долгу был Свечников. Он работал в правительстве Санкт-Петербурга, занимал довольно хорошее положение, пользовался уважением. Его даже несколько побаивались, но, в целом, любили и прислушивались к мнению такого опытного служащего. Алина бесшумно прокралась в кухню и, облокотившись на подоконник, заваленный старыми газетами, закурила. В отражении оконного стекла, она видела оранжевый огонек сигареты и размытое очертание своего лица. Вдруг улыбнувшись, сама до конца не понимая, чему именно, выпустила вверх струйку дыма. Ловким движением вытащила из прически нескольких шпилек, и, когда волосы упали на плечи, с облегчением, вздохнула. Необходимо было о многом подумать. Да, непременно, о многом. Она вдруг ясно ощутила, как тяжесть всего произошедшего за этот день, за последние годы, да, чёрт возьми, всю ее жизнь, разделенную на человеческую и нечеловеческую, свалилась на ее хрупкие плечи, подобно горе сырого песка. Единственное, чего Алине хотелось – уснуть, забыться, переспать все тревожные думы, что терзали ее, заставляя сомневаться буквально во всём. Кроме одного. Руневский крепко спал, устроившись поверх одеяла на огромной кровати в комнате, куда его, совершенно одуревшего от количества выпитого абсента, ответственно возложил Владимир Михайлович. Этот мужчина как-то трогательно подобрав колени, сжался, точно ему было холодно, но, в то же время, продолжал даже во сне выглядеть сосредоточенным и гордым. Подойдя ближе, Алина тихо опустилась на кровать рядом с Александром. Ее пальцы, сначала осторожно, едва ощутимо, коснулись прохладного лба, затем, она сама склонилась ниже, потянувшись к нему всем своим существом. В это мгновение, когда ее губы прижались к впалой щеке Руневского, невероятная нежность, которую она всегда испытывала к своему возлюбленному, все это время обитавшая в одном лишь заточении — темнице ее обиды, вырвалась, наконец, на свободу. Горячие слезы бежали по щекам Алины, громко дыша, она едва не вскрикнула, когда вампир распахнул глаза, и с силой сжал ее пальцы: — Алина, милая, не нужно всего этого, — прошептал он с сожалением: — Не плачь, маленькая моя! И целуя ее, наконец, снова, точно впервые в жизни, он целовал влажные от слёз глаза, тонкие пальцы, касался губами нежных ладоней, прижимал к себе ее всю, крепче и крепче, обещая при этом, что никогда, никогда больше не оставит. Потом, когда они лежали рядом в темноте, прислушиваясь к звукам редко проезжающих по ночной улице, машин за окном, Александр начал говорить. Он говорил долго. Сначала тихо, сбивчиво, будто крепко задумывался, прежде чем произнести то или иное слово. Затем, уже спокойнее, увереннее, излагая события страшные, поражающие своей жестокостью, так, точно он был всего лишь сторонним наблюдателем, а не участником всех этих пугающих своей злобной изощренностью, преступлений. Слушая, похожую на тихую исповедь, застывшую в ночном безмолвии, историю Руневского, Алина сжимала его руку. Она точно физически ощущала всю его боль, внутренне содрогаясь, когда мужчина медленно приоткрывал перед ней завесу своей темной, опасной тайны. Весь страх. Всё унижение. И снова. И снова. И снова... По кругу бессмертных нескончаемых лет, что пролетали год за годом, а казались, вовсе исчезнувшими в кипящей пучине боли и одиночества. — Многие из них, в конечном итоге, были убиты, — продолжал Александр: — Но я не мог вернуться в Петербург. Собственно, я никуда не мог вернуться. — Саша!.. — Алина крепко зажмурилась, прижимаясь к его груди. Затем, подняла голову и прошептала: — Ты должен был рассказать мне… — Это бы ничего не изменило, — отрезал Руневский. Он смотрел в потолок, на котором, время от времени, мелькали прозрачно-белые тени, побочный эффект наружного освещения, погрешность городской жизни, не оставляющая прав на темноту. Приподнявшись, мужчина сел в кровати: — Ты бы не согласилась отпустить меня. А я никогда не позволил бы тебе рисковать своей жизнью ради возможности оставаться вместе. — Но это был только твой выбор! — Алина с раздражением сдула со лба прядь волос, падающую на глаза: — Ты был не вправе решать за меня! Руневский обессиленно прикрыл ладонями глаза: — Неужели ты не понимаешь? — обернулся к возлюбленной и ласково улыбнулся. Затем, вдруг, как-то резко помрачнел. Уголки губ его опустились, взгляд стал безжизненно-скорбным, точно испуганным. Вампир, словно это было вчера, чувствовал жар серебра, которое разрывало его грудь, слышал, как вокруг трещит огонь, и ее глаза, полные ярости и страха, он все ещё слишком хорошо помнил этот взгляд, обращённый к нему в безмолвной мольбе. Прежде чем, наконец, прижаться губами к ее капризным, своенравным губам, Александр тихо выдохнул: — Однажды, я уже почти потерял тебя. Вернувшись домой глубоко за полночь, Дашков с грохотом бросил на тумбочку в прихожей, связку ключей и, не снимая ботинок, прошел в кухню. С прищуром глядя на следы от его обуви, грязные отпечатки на ламинате, толстый трехцветный кот лишь лениво зевнул, удобнее устраиваясь в уголке дивана, куда тяжело опустился и сам хозяин квартиры. На кухонном столе лежало красивое розово-желтое яблоко, источавшее тонкий сладковатый аромат. Вампир долго смотрел на плод своим мертвым, немигающим взглядом охотника-убийцы, точно пытаясь загипнотизировать несчастный фрукт. Собрав всю свою злость, он ударил по столу с такой силой, что яблоко превратилось в кашу под его кулаком. Ошметки разлетелись в разные стороны, один из них угодил в возмущенного такой наглостью кота, который тут же сбежал с тепленького насиженного местечка. – Дима, ты что делаешь? – испуганная Александра возникла на пороге кухни, как по взмаху волшебной палочки. Оглядев потрёпанного Дашкова с ног до головы, подошла ближе: – Чья это на тебе кровь? – Не моя, – со злостью прошипел мужчина. Поднял голову и широко улыбнулся, демонстрируя свой выбитый зуб, который уже начинал отрастать заново. – Мрак! – улыбнувшись, Саша ласково потрепала его по волосам: – Снова работа? – Снова работа, – соврал Дашков, усадив возлюбленную к себе на колени. Он уткнулся лицом в ее длинные русалочьи волосы, которые пахли, уже хорошо ему знакомым, медовым шампунем. Прикрыв от наслаждения глаза, даже практически забылся на несколько мгновений, отпустив всю свою ярость и ненависть. Но это длилось недолго. Вновь подняв глаза, мужчина спросил: – Где ты была? – Не знаю, – она растерянно улыбнулась, совершенно обезоруживающе: – Просто гуляла по городу… – Просто гуляла по городу, – в тон ей повторил Дашков: – Я волновался за тебя. Рассмеявшись, Александра обвила руками его шею и, наклонившись к самому уху, прошептала: – Открываешь для себя новые чувства? – Это смешно, по-твоему? – в голосе его прозвучали угрожающие нотки металла. Тяжело вздохнув, Саша встала и, скрестив на груди руки, принялась расхаживать взад-вперед по маленькой кухне. Перед глазами Дашкова мелькали ее мятые пижамные штаны и футболка с нарисованным улыбающимся корги. Висящие на стене часы слишком громко, раздражающе тикали. Из комнаты доносилось приглушенное бормотание телевизора. – Не знаю, что из этого смешнее, – наконец, заговорила вампирша: – Мой внезапно восставший из мертвых отец, или, что ты, такими темпами, имеешь все шансы выиграть в номинации «бойфренд года». В ответ, Дашков лишь сдержанно улыбнулся. Иногда он ловил себя на мысли, что если бы не был так сильно привязан к этой девчонке, то давно бы нафаршировал сучку серебром, за один только ее острый язык. – Кстати, ты не был раньше знаком с моим отцом? – Саша остановилась. Вытащила из холодильника бутылку с греческой кровью, которую ей подарил гурман Феликс, налила себе глоточек и, опрокинув залпом, обернулась к Дмитрию: – Граф Руневский. Говорит тебе о чем-то эта фамилия? Судя по его сегодняшнему рассказу, вы с ним могли бы и… – Нет, я его не знаю, – сохраняя непрошибаемое внешнее спокойствие, дрожащий изнутри, как собака, Дашков продолжал лгать. Александра задумалась. – Давай в отпуск уедем? – пора было применять тяжелую артиллерию. Вампир поднялся, подошел к своей возлюбленной и обнял ее со спины, сжав в объятиях так сильно, что Саша испуганно взглянула на него из-за плеча. – Дима, ты точно в порядке? – улыбнулась: – Я тебя полтора года упрашивала уехать! И ты каждый раз находил причину, чтобы мне отказать! – Считай, что теперь нет никаких причин оставаться здесь, – Дашков развернул девушку к себе, спросил, прошептав это прямо ей в губы: – Ну, куда ты хочешь? Кое-как вывернувшись из его объятий, Саша проговорила в ответ: – Никуда. Сейчас, никуда, Дима. Я хочу узнать своего отца. Неужели ты не понимаешь?! – И это не может подождать? Покачав головой, она с грустью посмотрела на Дашкова и, резко развернувшись, вышла. Уже откуда-то из комнаты крикнула ему: – Я и так повела себя сегодня, как полная идиотка! Не хочу обижать его и маму еще сильнее! На этом разговор был закончен. – Руневский, мудила, блядь!.. – выругался себе под нос Дашков. Ему хотелось выйти на улицу и разорвать на куски парочку каких-нибудь загулявшихся допоздна во дворе малолетних придурков. Но он сделал глубокий вдох, налил себе противной греческой крови, оставленной Сашей на столе, выпил целый бокал и, понемногу, успокоился. Впервые в жизни он действительно был совершенно растерян. Несколько лет назад, когда он встретил Александру, в городе стояло невероятно жаркое лето, духота убивала, казалось, все живое вокруг. Она же стала его спасительным глотком воды, утолившим жажду погибающего. Ничего не зная о том, кто она и откуда, Дашков пошел за ней, как зачарованный. Он до сих пор помнил их первое свидание так, словно это было вчера. Например, он помнил, что на ней было легкое голубое платье, а когда они гуляли на Елагином, плавать на лодке она не захотела, зато, они до самого вечера сидели у воды и ели черешню, наблюдая за стайкой жирных уток, которые бултыхались рядом. Потом, спустя несколько недель, наступила пора сомнений. Глядя на свое отражение в зеркале, Дашков впервые испытывал страх быть отвергнутым. Не из-за своего уродливого шрама или пугающего, безжизненного глаза, а из-за ее нежной хрупкой красоты, которая, конечно же, по законам жанра, не должна была достаться такому чудовищу, как он. Наконец, когда впервые за несколько месяцев непрерывных ухаживаний, Александра обвила его своими ножками, сдавшись под натиском неторопливых ласк, в темноте спальни тогда еще неухоженной холостяцкой квартиры, Дашков уверовал, что Бог – это женщина. Во всяком случае, именно это ему пыталась доказать Ариана Гранде, чья песня на всю катушку звучала у соседей этажом выше, явно устроивших в ту ночь свою собственную вечеринку. – Дима! – голос возлюбленной вырвал его из череды нахлынувших воспоминаний: – Хватит там сидеть, иди ко мне! Она всегда говорила «иди ко мне» вместо «иди спать». И это тоже кое-что значило. Точнее, для Дашкова это значило очень даже многое. Когда Саша крепко уснула, а жирный кот разлегся в ногах (удивительно, как он до сих пор еще эту наглую тварь, хвостатую, не прибил?) вновь ему стало неспокойно. Тихонько, чтобы не разбудить кота (в первую очередь!) Дашков выбрался из кровати. Достал сигареты и закурил, устроившись на кухне. Что он мог сделать теперь? Лежащий перед вампиром на столе телефон, завибрировал. Зажав трубку между ухом и плечом, Дашков ответил, стараясь говорить как можно тише: – Руневский здесь. Он в городе. Послезавтра Саша хочет позвать его к нам домой на ужин. Семейный ужин,– истеричная усмешка исказила лицо мужчины. Внимательно выслушав наставления своего собеседника на том конце, Дмитрий, с едва слышным волнением в голосе, произнес: – Помни, ты обещал мне. Его дочь должна остаться в живых.