Демон, пляшущий в воде

В политике повсюду ловушки. Говорить слишком мало — нехорошо, но говорить слишком много тоже не подобает.

Всего в меру.

      В меру.       Сегодня путь главы комиссии Ясиро был направлен домой. Наконец-то, спустя месяцы переговоров на западном побережье, он мог вернуться в родную обитель. До этого он странствовал до самого Ли Юэ, чтобы настроить торговые пути, ведь почему-то все письма, отосланные в гавань, пропадали по дороге, были выброшены за борт или утеряны среди ящиков в каменном городе. Задержался там: с поставкой товара произошли проблемы, для подписи документов нужна была команда юристов, а на дворе процветал праздник Морских Фонарей. Конечно, потраченного времени не жаль: глава комиссии впервые за прошедшие года смог выдохнуть по-настоящему. Атмосфера праздника подарила ему позитивный настрой, а договорённость о возобновлении торговых путей привела в восторженное состояние.       Когда красочные волшебные фейерверки стали напоминать дом, мужчина отчалил на корабле, желая вернуться к народу с вестями. Может быть, стоило подумать о том, чтобы ввести в жизни его людей немного праздников?       Перед тем как войти в здание комиссии Ясиро, Аято выправил длинные рукава, пригладил белый костюм, отряхнул ладонями в перчатках брюки, очищая от незримых пылинок. Вот оно — чувство волнения; оно не охватывало его в бою или перед высокими чинами, но так не вовремя приближалось, когда предстояло встретиться с родной сестрой.       Сёдзи раздвинулись под натиском длинных кистей.       В доме прохладно, тихо и спокойно. Фусума плотно закрыты, бумажная голубая стенка с изображением золотых цветков притянула взгляд. Он вошёл в дом, неслышной поступью возвращаясь в родные, привычно тихие стены. Здесь всё так же пахло мылом, благовониями, рисовой мукой и сакурой. Но что-то было не так.       Аято осмотрелся, пытаясь понять свои предчувствия. Сегодняшнее возвращение блудного сына отличалось от всех прежних: его никто не встречал. Под сердцем забилась тревога, а взор упал на семейную картину, где были изображены все Камисато. Его милейшая пятнадцатилетняя сестра была в своём лучшем кимоно и прикрывалась веером, как самая достопочтенная гейша. Длинные серебристые волосы заколками были убраны в хвост, а большие оленьи глаза всегда хранили в глубине хитрость. Сестра всегда была такой: умной, находящей подход ко всему, ловкой, сильной. Её долгие упорные тренировки соткали из неё не просто наследницу клана — она стала воином, умело обладающим клинком и острым веером, который разрушал так же, как и очаровывал. Она была словно веретено: быстрая и грациозная.       Аято поправил волосы и прошёл вглубь дома. Из одной комнаты был слышен аромат свечи с пряным перцем. Прислушавшись, он уловил негромкий вздох и шелест расправляемой ткани. Он тихо постучал в сёдзи согнутым пальцем.       Дверца отодвинулась, а на пороге появился управляющий клана. Светлые волосы были по-домашнему растрёпаны, поношенная, но выстиранная алая юката накрывала его тело и хлопковые штаны. Он пытался походить на местных, но лицо выдавало в нём иностранного северянина. Руки с мозолями были влажными, пахли ароматным мылом. Аято поймал улыбку Томы и улыбнулся ему в ответ так мягко, как мог. Но это выглядело очень устало. Управляющий поклонился.       — Господин Камисато, — тихо прошептал он, облокачиваясь о косяк. — Давно вас не было здесь. Сколько месяцев?       — Не было возможности. Но теперь я дома, — глава виновато отвёл взгляд и повернулся к управляющему профилем. Точёный, как статуя. — Где Аяка?       — Уплыла на Ватацуми. У неё там дела. Говорят, ситуация с армией оставляет желать лучшего: генерал и жрица строят козни армии сёгуна. В общем, всё как обычно, — Тома расплылся в улыбке, словно при встрече давнего близкого друга. — Чай с сакурой?       — Если можно, то с гибискусом.

期待

      Закат в Инадзуме прекрасен. Аято всегда любил родину именно за её невероятный ландшафт, природную красоту и соприкосновения солнца с горизонтом. К этому моменту любимое дорогое кимоно уже было заново выстирано и высушено паром; длинные рукава тепло окутывали сложенные на животе ладони. Кожа, пропитанная нежным эфирным маслом, была успокоена после долгого путешествия в море. Было тяжело перенести эти дни — лицо было сухим и шелушилось без должного ухода, которым он обычно занимался в родных краях ночью и утром. Вместе с вечером пришла и прохлада, и Аято поправил воротник, прикрывая оголенную шею.       В детские года они с сестрой так любили выходить на свежий воздух и играть во дворе, игнорируя веранду — наказанное отцом место для уличных забав. Они представляли себя молодыми самураями, сражались на импровизированных катанах, хотя сестра всегда предпочитала короткие вакидзаси. Она всегда была ловчее его, всегда на шаг впереди, хотя это он занимался боевыми искусствами всю жизнь. Наверное, его сестра чего-то не договаривала, и в темноте ночи шла вовсе не любоваться пейзажем.       Аято улыбнулся и закрыл глаза, вспоминая беззаботное детство, когда они должны были только учиться и принимать новые знания, а не осуществлять практику и искать решения. В детстве на уроках решение было лишь одно, но когда мужчина вырос, он понял, что никогда не бывает лишь одного верного решения. И оттого самостоятельная жизнь стала ещё сложнее. После того, как его нарекли главой клана, не было и дня, когда он не блуждал по стране, решая постоянно возникающие проблемы. Сначала всё было неплохо — сестра ждала его дома, даже если он не являлся больше двух дней, а по приходе рассказывала что-нибудь новое, делилась прочитанными книгами и показывала то, чему научилась за всё время. Но чем дальше, тем сильнее они стали отдаляться друг от друга.       Аяка росла вдали от него. Он не видел, как она помогает народу и беседует с важными чинами, не видел её совершеннолетие, её взросление. Они стали видеться редко, потому что он всегда был в разъездах, возвращался домой поздно, исчезал слишком рано. Когда им всё же удавалось пересечься, она всегда оставляла ему наставления правильно питаться, не забывать об отдыхе и следить за здоровьем. Она выросла из увлечённой девочки в мудрую женщину, а он и не заметил.       — Господин.       Аято слегка повернул голову в сторону. Это был Мадарамэ — один из представителей комиссии Ясиро, советник семьи. Он поправил квадратные очки и пояс, удерживающий халат.       — Слушаю тебя.       — Госпожа Камисато явилась.       Аято распахнул глаза от удивления и обернулся. Он не ожидал, что сестра вернётся домой сегодня, ведь путь к Ватацуми был нелёгок и далёк, понадобилось бы трое суток, чтобы со всем справиться. Но его сестра всегда могла его удивить. А ещё она была потрясающе быстра.       Поклонившись, Мадарамэ отошел в сторону, и взору мужчины предстала молодая наследница клана в роскошном укороченном кимоно. Её гэта удерживали стройные ноги, хвост ныне был украшен самурайским гребнем. Она, загадочно улыбнувшись, подняла веер к лицу и сощурила хитро глаза. Да, это определённо была его сестрёнка. Всё такая же, какой была всегда.

失望

      — Как прошли переговоры?       — Ох, — Аяка махнула рукой с улыбкой и опустила изящную белую ладонь на чашу с чаем из цветков сакуры. Рисовые моти, присыпанные толченым тростниковым сахаром, лежали нетронутыми. — Ты же знаешь их. Генерал оправдывался несправедливым отношением и вынужденным решением, и его преданные воины согласились с каждым словом. Иногда генерал и правда похож на щенка, но мне удалось уладить ситуацию. Божественная жрица пообещала не атаковать первой и отозвать армию, так что ближайшее время предстоит спокойная жизнь. Осталось, чтобы люди сёгуна не начали планировку по нападению.       — Как же ты так справляешься? — усмехнулся он, пряча улыбку за чашей чая. — Совсем выросла. Мне даже не нужно оберегать тебя.       — Приятно слышать, — мягко ответила Аяка. — А ты что делал всё это время?       — Много всего… Но последний месяц я пребывал в гавани Ли Юэ, — он заметил удивлённый взгляд и кивнул. Тома, всё это время находившийся в кухонной части, принёс полотенца для рук, чтобы сестра и брат не испачкались, пробуя моти. Удалился, чтобы не мешать беседе. — Я попал на праздник Морских Фонарей. Не описать словами эту красоту. Наши праздники нельзя сравнить. Я думал над тем, чтобы явиться к сёгуну с предложением объявить день отказа от вечности нашим праздником свободы.       — Если сёгун согласится, будет прекрасно.       Аято кивнул.       Они замолчали. Разговор больше не вязался, и Аяка взяла один моти, приготовленный управляющим кланом, надкусила. Она очень любила их с детства, и Тома долго нарабатывал руку для того, чтобы радовать госпожу. По её блаженному лицу было видно, что рецепт полностью соблюдён и доведён до идеала.       Вскоре они разошлись — Аяка сообщила, что очень устала, и удалилась в свою спальню, закрывая сёдзи и туша свечи. После разговора у Аято не было облегчения, наоборот — под сердцем появилась пустота. Они давно не разговаривали, но всё, что смогли обсудить — только дела государства, затрагивющие сёгуна.

自信

Daniel May — Flower

      После хорошей бани в голове не оставалось никаких мыслей. В комнате горели всего несколько свечей из алого воска, озаряя комнату всеми оттенками заката. Узкая кисть выводила смольными чернилами письма на дорогом пергаменте. Он разучился писать: его ладонь знала только рукоять катаны, — и прямо сейчас занимался любимым делом: выводил стихи росписью, наслаждаясь поэзией. Его кимоно расплылось водяной лилией по полу, холодные ступни совсем не грели хлопковые носки. Пальцы уже болели от непривычного положения, плечи тянуло от долгого сидения. Всё-таки мужчина не привык долгое время находиться в сидячем положении — его образ жизни заставлял много ходить и даже бегать.       В комнату учтиво постучали.       Аято взглянул на золотой вадокэй, стоящий на углу низкого стола. Стрела указывала на выгравированное изображение мыши. Было очень поздно для того, чтобы кто-то являлся к нему. Это точно была не сестра. Аято поднял голову, прикрывая глаза и смотря на высыхающие чернила.       — Войдите.       Сёдзи осторожно шаркнули, тихо задвинулись обратно. Шаги, словно рокот костра, прекратились совсем рядом, и на краю стола появился поднос, плетёный из бамбука. В красивой пиале был выложен плотный рис, сверху уложен горячий угорь на пару с соусом. Аято поднял взгляд. Тома, немного сонный и оттого неловкий, снова поклонился.       — Вы не спите, господин… Я подумал, что вы могли проголодаться. Этот рецепт я недавно выкупил в одном магазине, попробуйте, — он улыбнулся.       Тома уже был одет как обычно: в широких тёмных штанах, в привычной накидке, так сильно напоминающей ему родные северные края. При наследнице он не рисковал носить слишком открытые и тонкие вещи: это могло смутить юную госпожу. Аято опустил взгляд и растянул губы в улыбке.       — Присядь. Тебе тоже стоит отдохнуть: ты весь день занимался уборкой, готовкой и стиркой, а теперь опекаешь меня, будто я совсем ребёнок.       — Господин, я не…       — Я знаю, — мягко ответил глава клана, вытирая кисточку о специальную ткань. Он закрыл плавным движением банку с чернилами и услышал, как футон зашелестел. Тома всё-таки последовал просьбе. — Но тебе стоит больше заботиться о моей сестре. Я всё равно скоро уеду.       — Я дал клятву следить за вами обоими, — шёпотом ответил Тома. — Иначе не могу. Это мои обязанности.       — Ах, да, обязанности… — кивнул Аято.       Мужчина запрокинул голову и повёл ей по кругу, чувствуя, как приятно тянулась кожа. Ладонью накрыл выпирающий позвонок, помассировал напряжённые мышцы. Чувствовал взгляд на себе и всё думал, когда же управляющий решит заговорить. Но он всё молчал, словно рыбёшка, и только смотрел.       Тогда Аято перевёл взор на услужливого друга, встречаясь с ним взглядами. Тома сконфуженно моргнул и посмотрел в сторону. Тогда мужчина усмехнулся и достал с полки эфирное масло, положил его на стол, отодвинул в сторону каллиграфию вместе со всеми инструментами.       — Моя шея затекла. Ты не мог бы немного расслабить её? Если мой комфорт всё же входит в твои обязанности.       Тома непонимающе посмотрел на господина, который выглядел более чем спокойно, но во взгляде его отражались огни свеч, и, возможно, именно из-за этого казалось, что он задумал что-то неладное. Но, если подумать, они с сестрой всегда были очень хитрыми и умели обвести человека так, чтобы он даже и не понял. Да и, если честно, у Томы выбора особо не было. И против он не был. Аято прав — это его обязанность в некотором проявлении.       Он сел позади господина и уложил бутылёк с маслом рядом. Аято распоясал кимоно и стянул его с плеч, оголяя шею и широкую молочную спину. Тома неуверенно взглянул в окно, в котором отражались они вдвоём, и мужчина улыбался, смотря прямо на его полупрозрачное явление на стекле. Тома спешно разорвал зрительный контакт и открыл бутылочку, выливая масло на кожу. Аято вздрогнул — холодно, словно касание зимы. Немного грубые пальцы коснулись его, надавливая, размазывая жидкость и втирая её в шею и спину.       Волосы Аято были удобно убраны в хвост, поэтому совсем не мешали. Тома думал о том, как же могла кожа господина оставаться такой белоснежно бледной, когда он круглыми сутками находился на улице, даже в знойную летнюю жару. Он мельком глянул на светлые волосы, омытые морской водой, сейчас окрашенные в оранжевый, словно экзотический фрукт. Кончики ушей казались красными. Наверное, тоже из-за свечей.       Аято прикрыл глаза, чувствуя, как всё тело начинает расслабляться. Ему давно никто не делал массаж, и он даже забыл, каково это — когда кто-то мнёт его, разгоняет кровь, позволяет выдохнуть. После массажа всегда приходил спокойный, не нагруженный тревогами сон, будто у младенца. Руки у Томы были тёплыми, почти горячими, из-за чего ему казалось, что кожа текла, словно кипящая вода из горячего источника.       — Есть ли что-то в мире, чего бы ты не умел, Тома?       Руки вздрогнули и остановились, а взгляд изумрудных глаз снова поднялся и врезался в отражение. Аято мягко улыбнулся. На плечах больше не чувствовалось лоснящееся масло, и он немного отклонился, ложась спиной на укрытую накидкой грудь. Положил голову на напряжённое плечо, помог опустить в замешательстве замершие руки, слегка жирные от эфира. Тома зардел, заморгал удивлённо, почувствовал, словно дуновение ветра, запах реки с пыльцой призрачных бобов токоё. Было ощущение, что он рухнул в душистое поле — аромат был повсюду.       Услышал, как господин усмехнулся.       — Стесняешься?       — Ох… — всё, что мог он выдать. Слов совсем не было, голова пуста. Камисато смотрел на него снизу вверх, улыбаясь, и видел всю ту гамму эмоций, которую сумел вызвать простым движением.       — Стеснение — это нормально, — Аято улыбнулся и закрыл глаза. — Было бы странно, если бы ты без колебаний окутал меня объятиями, не так ли?       — Оу… Да, наверное…       — Позволь мне, — его тонкая кисть скользнула по штанине и коснулась ладони, что вздрогнула, чувствуя прикосновение прохладных пальцев. Ему пришлось повиноваться и разрешить господину взять себя за руку, пускай всё это звучало и выглядело совсем неправильно.       — Но ведь…       — Конечно, Тома. Я понимаю. Но я так устал, — пожаловался Камисато, выдыхая. — Пускай я дома, мне всё ещё тяжело. Признаться… я не чувствую себя дома. Словно бы всё здесь изменилось. И пускай в моей спальне всё на своих местах — спасибо, что следил за порядком, — но я будто бы чужой. Знаешь… Словно мы с ней больше не брат и сестра.       — Господин! — чуть громче шёпота воскликнул Тома, сразу становясь на тон тише. — Это ведь всё не так. Ваша сестра… она часто просит меня писать вам письма и говорит, что я должен заботиться о вас каждый раз, когда вы являетесь домой. Даже когда вы приходите только в ночь… Я всегда меняю вам постельное бельё, всегда сушу вашу одежду по утрам. Это всё, потому что ваша сестра просила меня об этом. Чтобы я заботился о вас сильнее, чем о ней. Она ведь любит вас. Так же, как и вы её.       — Но мы совсем другие. Стали другими. Между нами больше нет связи…       — Господин, связь есть и будет всегда, — вмешался он, словно бы его самого задели заживо. Аято открыл глаза и чуть сжал чужую ладонь, пытаясь успокоить хоть на каплю. — Как бы ни повернулась жизнь, вы всегда будете скреплены общими воспоминаниями, детством, вы всегда будете семьёй. У меня такого нет, и я могу только предполагать, что это — иметь настоящую семью. Мои родственники не пишут мне, не присылают открытки, вряд ли узнают, если я появлюсь на пороге. Не поймут. Может быть, посчитают предателем. Я ведь пришёл за отцом. А он не принял меня… Не хотел видеть. Наверное, он поэтому и уплыл. Ох… Господин, я не хочу сказать, что ваша ситуация глупость, просто…       — Я понимаю, Тома, — был страх, что голос зазвучит, словно бушующий ливень, но нет: он всё ещё был мягок, словно вода из горного ключа. — Тебе не нужно оправдываться. Возможно, я действительно не прав. Но это мои чувства, — Камисато выпрямился и медленно развернулся, теперь сидя лицом к управляющему клана на коленях. — Я совсем не знаю, как теперь вести себя с сестрой.       — Так же, как и всегда, — поддержал он, положив несмело руки на плечи, всё ещё открытые, но уже холодные. Зато Аято показалось, будто пальцы в мозолях грели сильнее кухонной печи. — Единственное, что будет неизменно в нашем мире — это семья. Никто не сумеет разорвать кровные узы. Попади вы в передрягу, ваша сестра станет первой, кто придёт с защитой. Она училась бою не для того, чтобы обеспечить защиту себе… Она собиралась отдать её вам.       Аято растроганно опустил взгляд, дёргая пальцами края рукавов. Разговор заставлял его чувствовать себя очень эмоционально уязвимым, словно любое слово могло заставить его воспользоваться хлопковым платком. Поэтому он решил закончить — поднял ладонь и накрыл ею огненные пальцы на шее.       — Спасибо. Мне стало легче.       Последняя свеча в комнате потухла, оставив их в ночной темноте. Когда затухли первые две, было совсем незаметно, возможно, они даже и не думали об этом. Аято смотрел на смущённое лицо напротив, пребывая в своих мыслях, далёких отсюда, а вот Тома всё никак не мог подумать хоть о чём-либо, кроме руки хозяина на своей вновь. Сердце билось сильнее, чем в день, когда он обнаружил свой элементаль. Один он здесь так волнуется? Аято, казалось, был совершенно спокоен, словно угорь в воде.       — Ты злишься на отца?       — Простите?       — Ты сказал, что отец отверг тебя. Я думал, ты не сумел с ним встретиться.       — Ах, это… — Тома закусил губу и разорвал зрительный контакт. — Да, я просто не люблю затрагивать эту тему. Я решил, что если сказать, что просто не нашёл отца, то это вызовет гораздо меньше вопросов, чем… Ну, вы понимаете.       — И ты был прав, — мужчина начал ласково гладить большим пальцем по тыльной стороне ладони, чтобы успокоить и передать своё состояние юноше. — Так ты злишься?       — Я… Я не знаю, если честно. Я не могу сказать, что мне его сильно не хватало дома, но я всегда горел идеей найти его, несмотря на упрёки матери. И вот… Теперь я сожалею об этом решении.       — Почему ты не поговоришь об этом с матушкой?       — Бросьте, она была очень… строгой женщиной. Она говорила, что если я сорвусь в Инадзуму, то могу больше не возвращаться домой, потому что буду таким же, как и мой «папаша», — Тома опустил голову и усмехнулся. — Как видите, я здесь.       — Ты стал великолепным и незаменимым помощником, — прокомментировал Камисато. — Посмотри на меня, — и, когда его просьбу всё же исполнили, продолжил. — Ты пережил многое. Мне жаль. Но счастлив ли ты сейчас?       — Я… не знаю. Не знаю, господин.       — Что нужно для того, чтобы ты ощутил себя счастливым? Личный дом? Должность? Семья?       — Ох, нет, — он закачал головой. — Нет, не это. Я просто… Я ведь могу? Аято…       — Не ожидал, что ты осмелишься звать меня по имени, — тихо засмеялся мужчина и кивнул. — Что такое, Тома?       — Позволишь мне?       — Что именно?       Глава смотрел выжидающе, ловил любой взгляд, направленный на себя, замечал, как Тома лихорадочно оглядывал его лицо, шею, плечи, возвращаясь восвояси. Зелёные, словно трава, глаза глядели так неуверенно, что Камисато снова рассмеялся так, что по юношеской коже прошлись мурашки, а кончики пальцев кольнуло пульсацией.       — Могу я угадать?       Тома не ответил, но молчание — это такое же согласие, особенно когда взгляд молящий и робкий. Ладони, освобождённые от перчаток, легли на лицо, мягкое и ухоженное, пускай целыми днями его обладатель трудился до седьмого пота. Блондин вздрогнул, его руки соскользнули вниз, случайно проводя ленту прикосновений по ключицам и едва оголённой груди. Дорогое голубое кимоно затерялось в складах у локтей. Снежные волосы будто светились в темноте, как и глаза, окрашенные водяным элементом. Тома моргнул, пытаясь увести взор, но не выходило. Он, кажется, проиграл. В дуэли с Аято проигрывали все.       Прикосновение к его губам — словно наступление весны, когда оттаявший снег позволял раскрыться бутонам сакуры. Он сильнее вдохнул — свежесть реки вскружила голову, слабая тяжесть, словно туман, поселилась в лёгких и, кажется, в рассудке. Тома потянулся навстречу, чувствуя ладони уже не на лице, а на шее. Длинные прохладные руки окольцевали его, пястье запуталось в волосах, которые успели высохнуть после ночной бани. Его собственные руки потянулись к стоящему на коленях господину, обхватили его аккуратно, боясь сдавить. Камисато нависал над ним, словно бы доминируя, но сам был нежен, как японская горная вода, позволял собой омыть руки и овладеть, как адепту.       Вода всегда тушила огонь. Но иногда он разгорался сильнее, стоило капле упасть в костёр.