Демон, пляшущий в воде

愛してその悪を知り、憎みてその善を知る

(aishite sono aku wo shiri nikumite sono zen wo shiru)

Любя, знай и пороки. Ненавидя, знай и добро.

拒絶

      Ночь прошла порознь.       Аято, невзирая на все свои надежды, мучился от беспокойных снов. Ему не удалось проспать и двух часов, глаза словно заливало остротой — они краснели и слезились. Спина всё ещё болела, хотя предстояло провести день за документами и прочими бумагами. Вадокэй отбивали пять тонких звучных ударов, будто весенняя капель. Стрелка указывала на изображение благородного дракона.       Аято встал, надел юкату, больше не в силах противостоять ночным кошмарам. Возможно, он бы предпочёл всю ночь провести в них, только бы не просыпаться каждые полчаса. Такакурадзи наверняка уже пронзил его своим клинком, и пронзал множество раз, только вот всё это было без толку. Нахмурившись от головной боли, Аято присел около своего письменного стола и поднял затушенную свечу, от которой остался лишь маленький округлый кусочек воска с сожённым фитилем. Мысли о недавних моментах били в нём неотвратимое чувство тревоги. За окном уже светлело, ночное небо озарялось пятнами голубизны, совсем скоро должен был разгораться рассвет.       Мужчина решил поспешить. Взял использованные три свечи и покинул дом, переодевшись в более презентабельное кимоно. Конечно, он не собирался встречаться с кем-то важным и бить челом, но, встреть он прохожанина, стоило выглядеть подобающе статусу. Обул дзори, стал идти по вымощенным камнем тропинкам в сторону города. В такое раннее время не работали даже лавки. Единственный, кого смог застать комиссар — это Томоки. Торговец закусками на главной улице Инадзумы, а ещё тот, кто вкуснее всех готовил чай с тапиокой.       — Доброе утро, господин! — с улыбкой поздоровался продавец, слегка удивлённый тем, что видел в такую рань даймё не в привычном костюме, когда того звал долг за родину, а в тёмно-синем кимоно, слишком простом для поездок по островам. — Поверить глазам не могу, вы отдыхаете?       — И не верьте, Томоки, потому что я и отдых — вещи абсолютно несовместимые, — приятно улыбнувшись и осмотрев скупой ассортимент блюд на лавке, Аято вновь перевёл взор на человека. — Я бы хотел взять мой чай. Сейчас мне кое-куда нужно, но не переживайте, после этого я сразу примусь за положенную работу и перестану отлынивать.       Смысл слов не сразу дошёл до продавца, но когда он всё переварил, сразу стыдливо покраснел и развёл руками.       — Я не это имел в виду, господин! Не это… Совсем, — покачав головой, Томоки поправил пояс и принялся готовить чай с чёрной тапиокой. — Вы должны отдыхать, я просто удивлён, что вы вот так… Давно не видел вас в кимоно. Вам очень идёт!       — Благодарю, — сдержанно ответил Аято.       Несмотря на то, что этот напиток он считал самым насыщенным, полезным и, что не менее важно, вкусным, он всегда задавался вопросом, для чего существует столько цветовых вариантов, если все они на вкус как обычный батат. Напиток в уплотнённой бумаге из тростника пах сливочно-карамельно. Поклонившись продавцу и оставив ему больше монет, чем нужно, он отправился к реке.       Она протекала под городком, там, где заселенная местность переходит в долину с гуляющими лисами, цветами и бабочками. Там любили играть дети из деревни, которым нельзя было заходить в город, из-за чего они гурьбой толпились в стороне, пытаясь разглядеть архитектуру резиденции сёгуна. С этого расстояния было сложно что-нибудь уловить.       Аято не стал переходить по мосту на другую сторону, просто спустился с рваных обрывов к берегу, опустился на колени, смотря на течение. Земля оставила следы на его кимоно. Мысленно комиссар попросил прощения у Томы, отчего вдруг зардел и прикрыл глаза, чувствуя, как наяву, тёплые руки на теле. Узнай Аяка о ночном происшествии, в её глазах он облился бы позором. Мужчина был уверен в этом. Всю его идеальность мог очернить всего один факт, так яро отпечатанный на его губах и скулах.       Аято осторожно пустил свечи одну за другой по реке, наблюдая, как течение уносило их в море. На горизонте кровавыми резцами окрапило небо солнце. Камисато закрыл глаза, уставший не только от будничных дел и домашней рутины, но и от чувств, которые могли полностью раскрыться только в одиночестве. Люди звали его храбрым и бесстрашным, но никогда не задумывались о том, что это абсолютные антонимы. Храброму есть, чего бояться, но он проходит через страх, постоянно пропитываясь им. Аято боялся дома точно так же, как и нуждался в нём. А теперь не было понятно, действительно ли он заслуживал жить под одной крышей со своей дорогой младшей сестрой.       — Аято…       Даймё распахнул глаза, будто прокажённый молнией. Несколько раз проморгал, пытаясь разделить реальность и дрёму, ведь он, казалось, немного задремал, сидя перед водой, что пела ему успокаивающие колыбельные. Позади послышался шорох, и Камисато встал, отряхнувшись, повернулся к подошедшему.       Такой же бодрствующий ранним утром Тома стоял в метре, в той же одежде, в которой и был тремя часами ранее. Он был обеспокоен внезапным исчезновением господина, это было видно по взгляду и по тому, как он потянулся к нему, видимо, чтобы оттянуть подальше от воды. Аято сделал шаг в сторону, разрывая зрительный контакт.       — Я уже иду домой. Не стоит ходить по пятам.       — Вы прогоняете кошмары?       Аято недоумённо повёл бровью, бегло рассматривая что-то на песке, видимо, пытаясь вспомнить что-то очень важное. Тома заметил это и поправил себя, прокашляв в кулак:       — Госпожа Аяка рассказывала мне, что если пустить по реке какую-то вещь, сопровождающую во время сна, то кошмары уплывут вместе с ней из жизни. Кажется, легенда о Камакурадзи?       — Ты прав. Но это не имеет значения, — Аято покачал головой. — У меня сегодня много дел. Я надеюсь, не будет причин этим днем заходить ко мне для отвлечения. Кхм, — выждав паузу, комиссар продолжил. — Всё это было ошибкой. Прошу, пусть сестра не узнает об этом. Доброго утра, Тома.       Он медленно поднялся к мосту и ушёл в городок, в то время как Тома остался у реки, смотря в поспешно бегущую воду. Ошибка — то, что преследовало его с самого рождения. У него никогда не было права её совершать, но он постоянно наступал на одни и те же грабли, ведясь на свои эмоции и желания, совсем не думая головой. И пускай сначала ему показали завесу счастья, сейчас он снова был разбит, и ещё более, чем раньше.       Конечно, он не сказал бы госпоже Аяке. Ведь она была единственной, кому он ещё мог понадобиться. К сожалению, для личных целей.

空虚

      Аято всегда держал своё слово, даже крепче, чем клинок — поэтому сейчас нависал над документами. В этом месяце поднакопилось, пока он колесил по окраинам и другим островам. Стоило уладить некоторые вопросы, подписать договоры и разрешения: иностранцы присылали заявки на въезд в страну. Пускай власть сменилась, пока что сёгун никак не решала, стоило ли отменять въезд в страну только по разрешению, или достаточно будет лишь предоставить в порту документ, подтверждающий личность, как это делали в других странах.       Углубляться в работу Аято мог только на десяток минут. В перерывах между подписью бумаг он сидел в кресле, бывало, до получаса, никак не сумевший смириться с реальностью. Он не знал, как теперь относиться к Томе после того, что произошло, и после того, что он сказал ему у реки. Как же быть? Что же он, совсем не мог вести себя достаточно профессионально и дома, не позволять себе излишеств? Закрыв глаза, Аято увидел сестру, огорчённую и молчаливую, увидел Тому, смущённого и отстранённого. Это не давало покоя. Он безумно хотел вернуть с Аякой прежние отношения, очень хотел гулять по городу, слушать её рассказы о прочитанных книгах, смотреть, как она танцует, хотел снова почувствовать себя братом. Но, видимо, этому не суждено было сбыться.       Завтра он уедет. Он принял решение, что пора со всем заканчивать. Будет скитаться дольше, возвращаться реже и только в ночь, чтобы уехать до рассвета. Как и раньше, только причина теперь совсем другая. Он не может снимать комнату в постоялом дворе, потому что он приближённый сёгуна — как такой человек мог позволить себе жить не в предназначенной обители?       Аято зарылся ладонями в распущенные волосы и закрыл глаза. Его дорогая сестра… Ему было жаль, но он не хотел, чтобы позор покинул его комнату, и лучше уж он будет вдали, нежели Аяка прознает обо всём.       Одиночество, конечно, донимало. Оттого и было сложно, когда мондштадский юноша пришёл к нему с заботой. В последние несколько лет проявлял к нему такое внимание только он. Пока все видели в нём высокий чин, видели комиссара, даймё, главу клана, Тома видел в нём Камисато Аято — такого, каким он был. И Тома видел его чаще сестры, опекал сильнее, смотрел ласковее. Возможно, излишняя эмоциональность появилась из-за этого, да и в ночи всё становилось не таким страшным и пугающим — никто не видел. А днём все бодры. Глаза повсюду. Как и уши. И рты.       Он не просто человек, он глава клана. А люди на вершине всегда одни, иначе что-то будет мешать. Мужчина неловко коснулся ресниц и увидел на бледных пальцах каплю.       Казалось, хлопковый платок всё же понадобился.

解決

      Домашние дела никуда не уходили, так что требовалось приготовить госпоже завтрак, подготовить одежды, расчесать волосы и сопроводить до ресторана, где у неё сегодня должна была состояться важная встреча. После разговора он, растроенный и униженный, вернулся в дом и ушёл в сторону кухни. Надел фартук, принялся машинально что-то готовить, мыслями пребывая совершенно не здесь.       Делать ли вторую порцию для Аято? Насколько он понял, пока ходил по дому, тот уже заперся у себя и работал, не покладая рук. Начищая вручную котелки, Тома вкладывал в это всю силу, чувствуя приближающуюся злость. Она была мимолётной, но вспыхнула, как гроза — ему было очень больно из-за поступка господина. Дал надежду и тут же её отобрал — так делали только худшие люди, наверное, как сёгун. Она делала людям плохо, ущемляла народ, а потом вмиг расслабляла хватку совсем на немного, и её начинали любить. И эта давка никогда не прекращалась, только никто не замечал этого, почему-то. Наверное, всё из-за того, что сам он привык к другой власти — свободной. В его родном городе каждый человек мог найти своё место в этом мире. А здесь всё было по-другому. Разве его место было здесь? На этой кухне, где он ежедневно чистил, варил, жарил, тушил, снова чистил? В этом зале, где он мыл полы, выметал пыль, протирал полки, натирал окна? В купальне, где он стирал-стирал-стирал вещи, иногда находя время для ванны?       Было обидно, что этого никто не замечал, а ещё обиднее было то, что от этого никуда нельзя было уйти и не на что было менять. Приходилось закрывать рот и сердце за замками. Иногда получалось неплохо — здесь были и забавы, например, его любимая сябу-сябу. Иногда он играл с Таромару, выгуливал его, учил командам. С ним было правда очень весело, а ещё пёс видел в нём друга, а не слугу.       Тома вздохнул и поставил котелок на печь, налив туда воды. Ему негоже думать так. Камисато дали ему всё и подняли из грязи, всё, что он делал — лишь благодарность и плата, и такие непозволительные мысли стоило гнать кнутом подальше.       Только вот один вопрос оставался нерешённым: что делать с комиссаром? Он просил не беспокоить его, но ведь как можно пропустить приёмы пищи? Госпожа Аяка безумно расстроится. Наверное, ему стоило поговорить с ней об этом и узнать её мнение. Так он и сделает.       Когда мисо-суп, рис и закуски были готовы к подаче, Тома поспешил будить госпожу и помогать ей собираться. Вадокэй указывали на свернувшегося в клубок кота. Как раз время для подъёма. Юная Камисато трогательно лежала на футоне цвета снега, её светлые волосы заплетены в косу. Прижатая щекой к льняной подушке, наследница всё ещё крепко просыпала последние секунды. Она была настолько спокойна, что Тома улыбнулся — госпоже сегодня не снились кошмары. И тут же его улыбка дрогнула, стоило провести параллель с её братом.       — Госпожа, — позвал он, подходя ближе. Он никогда не касался её, чтобы будить: это было пошло и непозволительно, — поэтому юноша раздвинул створки окон и опустился на колени. — Госпожа Аяка, вам пора вставать.       — Ох, Тома… — промямлила она, привычно плямкая губами и осторожно размыкая веки, словно утренний свет способен навредить её прекрасному зрению. Блондин улыбнулся и подал ей юкату, опуская голову и закрывая глаза, чтобы юная леди могла без стеснения встать и одеться. Она сонно присела на колени, завязав пояс, и прикрыла глаза, всё ещё засыпая. Тома расплёл косу и начал гребнем расчёсывать её прямые длинные волосы, пропуская через пальцы, словно сверкающие нити.       — Как вам спалось?       — После вчерашней поездки — очень хорошо, — она застенчиво прикрыла рот, стараясь сдержать настойчивый зевок. — Но я готова сегодня. Мне нужно немного времени, и я взбодрюсь. Проведи меня в купальню.       — Конечно, госпожа. Я уже приготовил вам завтрак, но сегодня без чая. Я думаю, вы сможете отведать его на встрече.       — Ты прав, — она поёрзала, немного помолчала. Тома завязал хвост, увлечённо вдевая в него самурайское украшение. — Ты чем-то обеспокоен?       — Простите?       — Мои волосы. Ты тянул слишком сильно.       — Ох, простите меня пожалуйста, юная леди, — он запаниковал, стараясь ослабить пряди, но Аяка повернула голову и взглянула на него. Тома виновато опустил веки, пытаясь достойно извиниться и не сорваться в отчаяние одновременно.       — Расскажешь?       Ох, как же они были похожи с братом. Как две капли. Тома поднял взгляд и рассмотрел объятые морозным узором глаза наследницы. Ресницы, словно укрытые инеем. Родинка под нижним веком. А у Аято? Под губой?       — Госпожа, ваш брат сказал, чтобы я его не беспокоил сегодня весь день. Он не собирается есть. Что мне делать?       — Возможно, тебе стоит вспомнить мои просьбы? — улыбнувшись совершенно нежно, спросила Камисато. — Что бы ни говорил братец, ему нужны уход и забота. Как ты думаешь, к чему приведут его указы? Может, если он будет придерживаться своего собственного режима, то станет выносливее, здоровее и бодрее?       — Нет, госпожа.       — Ты сам знаешь ответы на все вопросы, Тома. Ты ведь совсем не глуп. Может быть, даже смышлённее меня, — рассмеявшись, она встала, приняв руку Томы, и покинула свою спальню. — Но это не всё. Я вижу, что тебя гложет что-то ещё.       Он молча покачал головой. Аяка всё с такой же улыбкой обошла его и босиком прошла в зал, подошла к висящей картине, осмотрела каждого присутствующего члена семьи. Тома последовал её примеру и заметил, что она с особой любовью смотрела на взрослую женщину, стоящую возле высокого, но ещё не такого статного Аято.       — Моя мама говорила, что жизнь может измениться в самый неподходящий момент и всего лишь за одну секунду. Как всполох. Или разлом. Или молния. Я поняла это, когда она покинула меня. Я поняла это дважды, когда на моём клинке засиял лёд. И я поняла это трижды, когда брат не вернулся домой через месяц после своего ухода. Никогда не знаешь, когда в последний раз видишь человека. Может быть так, что прямо сейчас видишь его, можешь дотронуться, а через час его уже не будет. Не существует предупреждения о последнем разе. Я боюсь, что однажды я увижу в последний раз его. Я вижу, что ты тоже боишься. Тома, — юноша взволнованно взглянул на неё, чувствуя, как руки тряслись от волнения. — Ты остаёшься дома. Позаботься о нём. У меня есть для него письмо… — она отвела взгляд. — Передашь ему, когда я уйду на встречу.       — … Хорошо, госпожа.

告白

      Когда Тома вернулся после сопровождения леди, в доме не было никаких намёков на то, что господин хотя бы раз покидал свою комнату. Сердце билось до жара в пальцах. Он помнил наставление наследницы. Письмо было отдано ему перед уходом, и он оставил его в своей комнате, куда никогда никто и не заглядывал. Перед тем, как зайти к комиссару, он всё проверил трижды: горячий обед, письмо, смелость. Последнее было особенно важно.       Ноги тряслись, когда он стоял перед закрытыми фусума, а в голове появлялся ночной разговор и все вытекающие из него последствия. Помнил он и короткий диалог у реки, от которого до сих пор кровь морозило. В комнате была тишина, как и всегда. Тома подумал о том, что было лучше: предупредить и войти, или просто так войти, молча? Это ведь вторжение в личное пространство… Но ведь вчера господин позволил себе вторгнуться в него. Тома решительно нахмурился и отодвинул дверцу.       Аято сидел спиной к нему за столом и что-то усердно выписывал на бумаге. Он был крайне напряжён и, казалось, совершенно не в хорошем расположении духа. Над ним вот-вот полился бы ливень. Чуть наглее, чем вчера, Тома прошёл к столу, что был выше, чем для каллиграфии, и положил поднос на него. Аято раздражённо поднял взгляд и перестал писать, сказал лишь спокойное и сдержанное:       — Я просил меня не беспокоить.       — Вы работаете с самой зари, ни разу не выходили. Я не могу закрыть на это глаза.       — Считаешь, что слова главы клана — просто глупость? Их можно ослушаться?       — Вы говорите это серьёзно?       — А похоже на то, что я выступаю с шуткой?       Тома опустил взгляд на хмурого Аято, у которого были опухшие красные глаза, а ещё он явно что-то спрятал, когда услышал шорох фусумы. Северянин уязвимо сжал губы и пристыженно сложил руки перед собой, кланяясь.       — Это просто не похоже на вас. Но в любом случае я не могу ослушаться госпожу Аяку. Если вы считаете, что я заслуживаю наказание за нарушение приказа, то я с честью приму его.       Аято кусал губы и сжимал в ладони кисть. Он только недавно отошёл от вырвавшихся из оков эмоций, а тут снова заявился помощник и портил к чертям всю идиллию и гармонию, которые с горем пополам настроил глава. Смотря на такого Тому, который кланялся ему почти в пол и был готов на всё ради чужого комфорта, Камисато чувствовал себя монстром и жестоким владыкой, коим никогда не являлся. Наверное, это действительно несвойственно ему — использовать такие выражения. Он постарался мягче коснуться юношеского плеча.       — Я был не прав. Мне не стоило этого говорить. Прошу, просто больше не тревожь меня. Спасибо за обед.       — Я не могу уйти, — Тома, наконец, выпрямился и почувствовал тяжесть в спине. На недоумённый взгляд господина он лишь повёл плечом и взял с подноса аккуратно сложенное письмо с небольшим рисунком снежинки в углу. — Не могу уйти, пока вы не прочтёте это.       Аято принял из его рук прямоугольный лист, сложенный несколько раз пополам. Сначала он подумал, что это пришло откуда-то извне — возможно, ребёнок обратился к нему за помощью, — а потом он раскрыл письмо и увидел аккуратный наклонный почерк.

Дорогой брат.

Я писала тебе много писем, но ни одно не смогла отправить, ведь боялась, что моё среди множества рабочих будет лишь мешать. Но это письмо я хотела бы посвятить другому, нисколько не менее важному, чем всё остальное в твоей жизни. Недавно, когда я ездила на остров Ватацуми, я подумала о том, как хорошо было бы, если бы ты увидел все эти пейзажи своими глазами. Ты, наверное, уже бывал там, но всё было бы по-другому, будь мы вместе. Я вспомнила, как матушка водила нас к морю, когда мы были совсем маленькие. Помнишь, что она говорила? Для создания семьи людям достаточно просто полюбить. А для сохранения — нужно научиться терпеть и прощать. Аято… Спустя столько лет я начинаю понимать, о чём она говорила. Иногда, когда тебя долго не было, я очень злилась и расстраивалась, постоянно тренировалась, чтобы стать сильнее, изводила себя… Тома до сих пор помнит о том, как каждый вечер заботился о моих ранах. Но теперь я понимаю, что для того, чтобы мы всё ещё были счастливы, я должна уметь отпускать тебя, как отпустила маму. Даже если мы сможем однажды лишь поздороваться, и больше ничего не слетит с наших уст, мы всё равно будем счастливы, потому что мы живы и видим друг друга. Мы есть. Нас связывает нить. У родителей нет глаз. У меня тоже, Аято. Помни не только обо мне. Помни о маме.

Твоя сестра.

      Комиссар не сразу отложил письмо, не сразу почувствовал, что поддался чувствам и окропил кимоно пятнами слёз. Тома обеспокоенно заходил, пытаясь как-то помочь, но всё это, наверное, выглядело так жалко и беспомощно.       — Господин?       — Пустяки…       — Господин, позвольте, — заприметив в отдалении платок, укрытый книгами, Тома взял его, влажный, и вытер мокрое лицо даймё. Тот лишь покачал головой, пытаясь убрать чужие руки от лица, но так и застыл, сжимая пальцами загорелые кисти.       — Я так глуп…       — Господин, перестаньте, — Тома замотал головой, пытаясь посмотреть в синие глаза. — Сестра любит вас. Так всегда было. Вы просто давно не показывали свою истинность, и сейчас она выплеснулась наружу. Так бывает, если очень долго отдавать всего себя только работе…       — М, — Камисато моргнул, судорожно выдыхая и расслабляясь. Он опустил руки и разомкнул пальцы, встал, подошёл к окну и задвинул створки, чтобы сокрыть свою комнату от чужих глаз. Мало ли, советники захотят поинтересоваться, что же происходит внутри дома. Он остался, прижимая руки к деревянным створкам.       — Господин? Вы как?       — Ты думаешь, лучше будет, если дать волю эмоциям? Перестать сдерживаться? Тогда это пройдёт?       — Если под «это» вы имеете в виду неконтролируемые срывы, то да… Иногда показанная вовремя эмоция помогает избавиться от таких неприятных моментов. Вы ведь можете быть собой дома. Почему же…       — Не могу, — хмыкнул он. — Не могу… Если я буду собой… Если я перестану быть главой, если хоть немного очерню репутацию, то всему клану грозит позор. Я не могу быть собой, я должен быть главой клана всегда.       — Почему вы так считаете? Как вы очерните репутацию? Показывая эмоции, вы, наоборот, становитесь искреннее, человечнее, ну… Люди станут больше доверять вам, господин. Как я.       Тома заметил, как небезопасно на рабочем столе искрился и вибрировал облачённый в белое золото элементаль. Его хозяин был на пике. Тома чувствовал, что это его долг — успокоить, приласкать, позаботиться. Как и всегда, правда ведь? Он сделал шаг навстречу и заставил господина развернуться, мягко давя на плечо.       Аято больше не плакал, он был внешне крайне спокоен, совсем как вчера, только вот улыбки на его лице не было, а Глаз Бога всё ещё заходился в тряске.       — Не нужно держать в себе. Дома вы можете показывать то, чего никогда не покажете прилюдно, и никто вас за это не осудит. Понимаете? Тем более я.       — Да что ты можешь знать?..       — Может, и ничего. Я ведь просто помощник, управляющий, верно? Я просто слежу за порядком в доме. По сути, меня легко заменить, и я здесь почти никто, поэтому мои слова не имеют для вас веса, господин?       Аято оскорбился больше, чем Тома. Он никогда не смел и думать о таком, а тут… Тут его выставили в таком свете, словно он не ценил чужой труд и место в мире. Но прежде, чем комиссар успел не только разомкнуть губы, но и придумать ответ, блондин дополнил:       — Если вы хотите что-то сделать, то делайте. Если хотите сказать — говорите. Если хотите отдохнуть — отдохните. Это ведь ваш дом. Вам здесь распоряжаться всем. И мной тоже. Я ведь здесь для того, чтобы выполнять ваши наказы, — он неловко отвёл взгляд в сторону. — Если они, конечно, не противоречат просьбам юной леди.       — Значит, вот как… Выполняешь мои наказы? — спросил он просто ради того, чтобы юноша утвердительно и безоговорочно кивнул, будто бы поставил печать в документе. — Тогда я требую, чтобы ты снова нарушил его.       Тома непонимающе смотрел на мужчину, прокручивая в голове всё, что могло бы послужить ответом на эту загадку. Господин смотрел с надеждой, будто если он не разгадает, то случится катастрофа. Он сглотнул.       Тома чувствовал, как жар обдавал лёгкие, выходил к коже, заставляя её краснеть. Он сделал шаг к господину на пробу, чтобы увидеть, действительно ли его догадка верна. Аято не сдвинулся, не испугался, казалось, его взгляд стал более снисходительным и терпимым к чужим глупым промедлениям. Он лишь прижался спиной к закрытому окну, юката поднялась, сползла и остановилась на остром изгибе плеч, обнажив только ключицы. Тома почувствовал толчок в груди, когда даймё опустил взгляд ниже его глаз и слегка потянулся к нему рукой. Вот, значит, какой наказ.       Прикосновение к его губам — словно знойное лето, когда воздух раскалялся до миражей и становился горячее металла. Аято чувствовал перец, много перца вокруг себя — Тома был острым и пряным, таким, что Аято стал корить себя за излишне гневные мысли, преследовавшие его с ночи. Вибрация на столе утихла, но теперь вода внутри элементаля волновалась, словно в такт сердцебиению. Огонь элементаля на бедре Томы искрился точно так же, как и пылкое зарево в груди. Это было подобно чуду.       Аято подтолкнул его назад, держа тонкими пальцами за плечи, и малехонько прошептал что-то про футон. Тома обошёл комнату, потянул господина за собой, боясь, как бы юношеское молодое и неподвластное тело не подвело его. Даймё совсем слегка надавил на его плечи, но помощник опустился быстро, словно его придавило камнями. Смутившись, глава приподнял края юкаты и опустился следом, приземляясь на дрожащие длинные ноги, сгибая собственные в коленях и разводя в стороны. Увидел во взгляде зелёных глаз искру страха — и сам поддался этому чувству, замешкал, поворачиваясь лицом к дверям, профилем к юноше.       — Господин…       — Знаешь, — вдруг начал чуть спокойнее мужчина, совладав с дрожащим голосом. — Я хотел тебе вчера кое-что сказать, но не решился… Я не знал, как ты отреагируешь на это, но сейчас, думаю, ты сможешь принять, так ведь? Ты говорил, что мне незачем бояться своих слов, — Тома заторможенно кивнул. — Не отворачивайся от семьи, даже если она отвернулась от тебя. Мне кажется, я знаю, почему твоя матушка не присылает письма… — Аято мельком глянул в сторону рабочего стола. — Она боится. Боится, что ты стал таким же, как и…       — Мой «папаша», да? Не бойтесь говорить это, мне не обидно.       — Я не могу звать его так, благодаря ему я могу видеть тебя. Я подумал… Ты обязан вернуться домой.       — Простите?       — Ненадолго, — поправил себя Аято, чуть расслабившись и убирая фалангами пряди блондинистых волос за алеющее ухо. Тома стыдливо прикрыл веки. — Простись с матерью должным образом. Она любит тебя. Слышишь? Любит так же, как и ты любишь её.       — Говорите моими фразами…       — Да, потому что ты прав, — он за весь день впервые улыбнулся и почувствовал себя лучше. — Ты во многом прав. Кажется, мне впрямь стоит иногда прислушиваться к тебе, как думаешь?       Юноша встретился с ним взглядами и неопределённо хмыкнул. Он думал, пока Аято прижимался ближе, давая возможность подготовить приемлемый ответ. Комиссар был холодным, и руки помощника потянулись согреть его, опоясали вокруг, а сам он коснулся носом шеи, пахнущей тем самым эфирным маслом. Хвоя, голубая мята и клён.       — Я думаю, что вам стоит ещё раз заставить мой элементаль звенеть.       Аято несдержанно улыбнулся, даже не ожидая такого высказывания. Он снова наклонился, закрыв глаза, и прикрыл их поцелуй ладонью, чтобы этот секрет не вытек за пределы двух душ. Из-за перепад температур казалось, что от соприкосновений шёл пар. Аято было жарко, даже слишком, он плохо переносил любое повышение градусов. Даже вода в купальне у него была прохладная. Но сейчас он чувствовал лишь лёгкое головокружение, не более.       — Я поплыву с тобой.       — Простите?       — Любишь извиняться, — мягко подшутил Аято. — Я отправлюсь с тобой к дому. Тебе не стоит бояться возвращения. Я буду рядом. И, я думаю, Аяка тоже сможет уделить время небольшому путешествию.       — Я буду рад, если это поможет вам сблизиться вновь, господин.       — Зови меня Аято. Мы ведь в моих покоях… Думаешь, я буду осуждать тебя? «Дома можно показывать то, чего никогда не показать прилюдно, и никто за это не осудит» — твои слова?       — Это так хитро. Милостивые Архонты…       — Ну так?       — Хорошо, Аято, — Тома с поражением поднял белый флаг. — Это звучит заманчиво. Могу я попросить тебя об услуге?       — Слушаю.       — Заставляй моё сердце биться почаще.