Коснись меня, спаси меня

      У Юнги кровь в жилах леденеет, когда он сталкивается с парой глаз, которая его с неприкрытым и больным интересом разглядывает и назад пятится, а Минхёк напрягается, но до приторности мягко просит:       — Юнги, сынок, присаживайся с нами, — указывает альфа на стул рядом, — Господин Хо тебя так ждал.       Омега поверить не может в происходящее, он словно в прострации, словно не здесь вовсе, так не бывает. Его не могут из чана, переполненного счастьем вот так резко опускать в другой, полной осколков, вонзающихся в плоть до конца, так, что не вытащить даже пинцетом, не подцепить. Ноги, как и разум на инстинктах отступают, и он что есть сил уносится в свою комнату, только запереть её не успевает, потому что ручку тянут чуть ли не вместе с Мином и хватая за шиворот в неё же вжимают. У парня сил нет даже слово вымолвить, пока горло сводит проволока колючая, а в носу болезненно отдаётся имбирь.       — Ты не посмеешь мне всё испортить, глупый мальчишка, — рычит Минхёк и сына затылком о дверь прикладывает, — Ты сейчас же к нему выйдешь, сядешь и примешь всё, что он скажет, ты меня понял? — шипит альфа сквозь зубы, а щеки омеги только поток слез обжигает и он мотает головой как сумасшедший в стороны и руки с себя снять пытается.       — Нет… — шепчет он на грани истерики, — Пожалуйста, отец, ты не можешь…       — Я закрою глаза на то, что от тебя воняет им, закрою на то, что ты не ночевал дома только потому что, что ты мне скоро глаза мозолить перестанешь, — сильнее он его о дверь прикладывает, у Юнги помещение плывёт на секунды.       — Я никуда не пойду, я…       — Что? — усмехается Минхёк, — Не будь совсем тупицей, даже если ты сбежишь к своему дорого любимому альфе, даже если семья его спрячет тебя у себя, они до рассвета не доживут, с таким человеком как Хо Хиджин даже я хвост прижимаю, — встряхивает альфа в секунду словно замершего Юнги, — Но… Если так хочется поиграть в роман с печальным концом, хоть сейчас дерзай, но учти, от него тебя никто не спасёт и более того — не захочет.       Он выносит приговор, который не подлежит обжалованию, следствию, судьи куплены, свидетелей нет, один победитель здесь и имя ему — Хо Хиджин. Он словно всё это время наслаждался агонией Мина, впитывал всю его жизнь и сейчас, как только Юнги стал забывать, затянул на его шее покрепче поводок и объявил свою полную принадлежность, словно на прямую сказал, что он им обладает. Юнги словно сидел в закрытом, душном помещении и наконец в нём щелочку нашёл, ею жадно дышал всё это время, даже казалось, что кислорода этого всё больше становилось, вот только дверь снова наглухо заперли, заставляя давиться и задыхаться. Вот только с щелочкой этой в его жизнь имя из шести букв просочилось и омега не может допустить, чтобы оно вместе с ним зачахло, потому что оно единственное в его жизни источает такое живое тепло. Потому что это у Юнги участь жить на земле, которая сотни пожаров пережила и литры крови впитала, чтобы на своей почве даже самые неприхотливые сорняки больше не взрастить никогда. Это Юнги жизнь за что-то видимо настолько невзлюбила, что показала ему свою самую прекрасную сторону, а затем маску с дьявольским смехом сбросила, крича в самое ухо о том, какой же он жалкий. Потому что омега без Чонгука отныне задыхается, потому что отныне он больше не за свою жизнь боится. Он не может позволить самому светлому в его жизни человеку подвергать себя опасности, он не будет его замешивать и более того, хоть что-то рассказывать. Юнги отталкивает от себя отца что есть сил, выставляет руки вперед, а Минхёк впервые в жизни не наступает снова, потому что перед ним не человек словно, а просто существо, ведь невозможно потерять будто весь смысл жизни в один миг и оставаться собой даже снаружи.       — Придумай любой бред, но чтобы его я альфу этого у своего дома не видел и если через пять минут ты не выйдешь к господину Хо, я тебя силком выволоку, даже если ты ногти свои с мясом оставишь на любой поверхности, за которую зацепишься, — отчеканивает каждое слово Минхёк и через пару секунд хлопает дверью, а Юнги сползает на пол.       Он обнимает себя руками, упирается лбом в ковер и бесшумно кричит, роняя слезы, которые ворс сразу в себя впитывает. У него словно не только снаружи, но и внутри сотни осколков кривых торчат. Уродливо кровоточат, оставляя под ним лужу липкой крови. Внутри анархия сплошная, а внешне даже возможности кричать во всё горло нет, кричать так, чтобы себя не слышать, чтобы навсегда сорвать связки, чтобы крик этот заглушил боль внутри, боль, которую глушил только кофе, а сейчас в неё только подливается осознание, что никогда больше не заглушит. Единственное о чём он сейчас сожалеет — Чонгук его полюбил. Что ему придётся сердце разбить в осколки, истоптать и оставить собирать по кусочкам. Лучше бы не любил, лучше бы он никогда не знал такого как Мин Юнги.

***

      Хосок такие муки никогда в жизни своей не проходил. Никогда не спорил с разумом и желанием и еще никогда не хотел никого так же сильно. Это самая искусная пытка, которую только придумать можно было и, если пытать людей — нужно точно применять именно её. Потому что как только врачи уходят, Тэхен начинает ёрзать и инстинктивно к нему тянуться ближе и выцеловывать его шею. В ход зубки пускать, кожу альфы прикусывать и мучительно медленно отпускать Хосока с того поводка, на который альфа сам себя сажает мысленно. Омега взбирается на него, ерзает на ставшей каменной ширинке и жадно продолжая аромат его вдыхать, так, словно еще немного и его кислорода вообще лишат.       — Хён, — сладко, на какой-то истоме зовёт его Тэхен, у Хосока руки вокруг его талии сжимаются, — Мне так плохо, я горю, — носом по линии челюсти альфы ведет, поскуливает от того как в нём всё сильнее возгорается.       — Ты должен потерпеть, — голоса своего не узнаёт альфа и очень сильно сейчас за омегу своего боится, — Нам нельзя.       — Почему нельзя? Я ведь так хочу, — ноет омега, — Я так тебя хочу, я так сильно хочу, Хосок...       — Я не хочу, чтобы твой первый раз был, потому что это течка, — сжимает челюсти альфа, настолько сильно, что ещё чуть-чуть и треск эмали можно будет услышать, — Потому что так хочет омега внутри тебя, а не ты.       — Но это я хочу, — под футболку Хосока Тэхен руками забирается, проводя по кубикам пресса, у альфы в глазах темнеет, — Ну же, пожалуйста, сделай это, — шепчет он у губы Чона и сам его целует.       У Хосока установки одна за одной по швам трещат, а желание подмять, подчинить и заклеймить с головой его накрывает, когда он отвечает на поцелуй и резко поддаваясь вперед переворачивает Тэхена на спину и углубляет поцелуй, наслаждаясь вкусом сочной клубники на языке. Тэхён пахнет до дури невероятно, так что никакой больше Хосока не цепляет уже десять лет.       — Когда я впервые увидел тебя во дворе нашего дома в Пусане, я уже в девять лет понял, что ты мне голову вскружишь, — выдыхает в губы Кима альфа, а Тэхен за плечи его как за единственную опору цепляется, — Когда впервые нос уткнул в твою макушку, понял, что никто не должен кроме меня вдыхать его так близко.       У Тэхена пространство плывет, он только с ним ориентируется где он, кто он, на его голос отзывается и нещадно ногами подминает простыни, потому что невыносимо становится на одном месте.       — Я люблю тебя, я очень сильно люблю тебя, я тебя так люблю, что пусть весь мир от меня отвернется, я им в дорогу плюну, но если ты отвернешься, умру в тот же день, — расстегивает его джинсы альфа и вместе с бельем их стягивает, а Тэхен выдыхает, потому что одежда на его словно горящем теле ощущается до противности липко и гадко, — Я тебе до мозга костей принадлежу, я твой альфа и это никогда не обсуждалось и не будет, моё сердце в грудной клетке у тебя бьётся вместе с твоим рядом, его хозяин ты только.       Тэхен впитывает как губка каждое его слово, каждый его тон, только его впускает в кровь, в сознание, в жизнь. За ним следует как за единственной лучинкой горящей и только ему верит.       — Но сегодня я твоему омеге внутри не дам себя подчинить, малыш, как бы он не хотел, это не должен быть зов природы, — Хосок взгляд вниз не опускает, потому что у него внутри сводит от парня даже в одежде, а что с обнаженным с ним будет, пока представить даже трудно, он целует Тэхена в шею и рукой член его накрывает, проводя вверх-вниз.       Тэхен стонет в голос, содрогается от ощущения горячей ладони и пальцы вплетает в родные темные прядки. У него в кончиках покалывает, он глаза закатывает, сам в его руку толкается, шею под поцелуи подставляет, а Хосоку дурно становится с каждой проведенной с ним секундой здесь. Тэхен такой до невозможности желанный под ним, сам подставляется под ласки, сам просит, хнычет, хочет, у альфы всё природа вверх над ним пытается взять, только он сжимает челюсти что есть сил и продолжает двигать рукой на его члене быстрее. Покрывает шею поцелуями и каждую каплю пота губами с медовой кожи собирает. В комнате окна закрыты сводящий с ума аромат только концентрируется.       — Блять… — шепчет Тэхен сжимая волосы Хосока пальцами, — Блять, господи, я так горю, я сейчас точно сгорю дотла...       Хосок простынь в руке до треска сжимает, умоляет себя засосы не оставлять, а желание спуститься к ключицам, прокусить кожу и на всю жизнь себе его присвоить грозит достичь своего апогея. Он двигает рукой всё быстрее, по шее языком проводит, по точеным ключицам, кожу оттягивает, примеряет, а Тэхен сжимает его пряди что есть сил и дрожа каждой своей частицей с протяжным стоном кончает, а Чон за секунду до необратимого успевает зубы убрать с кожи и с дури по кровати свободной рукой бьёт. Но омеге мало, он только во вкус вошёл, на вкус оргазм ощутил. Тэхен промаргивается и притянув Хосока ближе пусть и не умело, но жадно целует, а альфа в поцелуй рычит. Он Тэхена на живот переворачивает, лицом в подушки утыкает, а сам носом зарывается в русые прядки и шумно вдыхает сладкий аромат, звонко шлёпая его по заднице. Омега глухо вскрикивает, а Хосок снова ударяет. Под Тэхеном простыни от смазки влажные, ткань к телу неприятно липнет, так ещё его сверху придавливают, лишая возможности подняться. Альфа Кима за хрящик уха кусает и ягодицы раздвигая два пальца внутрь проталкивает, Тэхен стонет в подушки. Сам задницу вверху поднимает, сам насаживается интуитивно.       — Хён, мне мало, — стонет омега, пока Хосок его в прямом смысле пальцами трахает, — Хён…       — Тэхён, мне очень тяжело, — сглатывает альфа, добавляя третий.       — Ты не хочешь? — обиженно произносит он, стонет прерывисто.       — Я очень сильно хочу, малыш, — двигает пальцами чаще Хосок, смазка нещадно по кисти стекает, вызывая у него желание всю её слизать, а потом и Тэхена с ног до головы, потому что так никто и никогда в нём волю крошить не будет, никогда не будет вызывать такое желание сильное, как этот омега, — Но я пока не могу принять факт того, что мальчик, который вырос на моих глазах, превратился в прекрасного омегу, который сводит меня с ума теперь далеко не бабочками от улыбки, я не могу принять так быстро факт того, что я хочу тебя, Тэхён.       Тэхён слушает, он пусть и в своём забвении, но всё кожей впитывает, каждое его слово, а потом его с головой новая волна оргазма накрывает и он поджимая пальцы на ногах, кусая подушку, обильно кончает. Хосок дышит сбито, пальцы с хлюпом вынимает и пользуется тем, что Тэхён кажется выдохся. Переворачивает его на спину и пока тот окончательно не провалился в сон, который в его состоянии будет длиться всего пару часов, даёт снотворное, помогает запить, дожидается пока парень засыпает и с силой вытаскивает себя курить на балкон.

***

      В вечер субботы Чонгук получает сообщение:

«Чонгук, у моей мачехи день рождение, мы уехали загород, не переживай, я буду через три дня».

      Он читает его ровно три раза, расстроено выдыхает уже дома и облизывая губы с вишневым привкусом после фильтра набирает ответ: «Звони, я примчу в любое время дня и ночи если ты только скажешь».       Альфа тушит сигарету и зайдя в комнату всю ночь со своих подушек вишню вдыхает всеми легкими, а уже утром, когда заправляет кровать, находит на полу нарукавники Юнги и весь следующий день их к носу прижимает, где бы он ни был. Юнги пишет, что за городом ловить не будет и он может пропасть, у Чонгука настроение вмиг портится, а сердце просит позвонить папе.       — Сынок?       — Пап, как вы там с отцом? — прикрывает глаза альфа, лежа в гостиной на диване, — Как отдыхается? Вы всех навестили?       — Всего не расскажу, — выдыхает тяжело Лин, — Но мы приезжаем раньше, вместе с папой Тэхёна.       — Что случилось? — моментально поднимается с дивана Чонгук, — Что-то с отцом? С тобой? С дядей Виёном?       — Тише, не переживай так сильно, мы в порядке, дело немного в другом, но объяснить смогу по приезду, ладно? — пытается успокоить сына Лин, — Ты лучше скажи, как вы там? Вы хорошо кушаете?       — Да, конечно, всё в порядке пап, — обратно на диван он опускается, — Но всё же…       — Всё дома, — предугадывает вопрос альфы Лин, — Кушайте хорошо, закажите доставку если что из нашей любимой закусочной, я оставил карточку дома, целую тебя и убегаю, а то ваш отец без меня уедет, — Чонгук не видит, но знает, что на губах папы улыбка блеснула.       Он кладёт трубку и переворачивается на бок, разглядывая рамки с семейными фотографиями, стоящими вдоль комода, а сам скучать начинает до боли внутри. Чонгук так привык видеть его каждый день, что представить себе уже с трудом может любой день без него. Ему Юнги катастрофически мало, его воля он бы заперся с ним в доме, уехал туда, где не будет проблем прошлого, где не будет боли Мина, потому что Чонгук уверен он её мили целые прошёл, босыми ногами по осколкам ходил, кровью их поливая. Чонгук себе обещает его отныне по дороге из перьев вести, клянется ступни его о свои ноги опирать, но его отныне никогда не подпускать к этой боли. Мин Юнги её не заслуживает, а Чонгук больше с неё его не познакомит. Альфа так и засыпает в гостиной, а с утра просыпается от уведомления.

Хосок: Объясню позже, потому что сам охуеваю с того, что происходит. Я у Тэ, буду скорее всего завтра

Чонгук: Оу, неужели мои догадки сейчас верны, и ты приложил участие в новом этапе взросления?

Хосок: Завались? :)

Чонгук: Хотя тебе вряд ли было бы дело до телефона. Ладно, на связи, Тэ привет, ну если он там ещё говорить может.

Хосок: Я тебе ментально послал смачный подзатыльник.

      Чонгук усмехается, а потом заходит в другой чат, с грустью не обнаруживает сообщение, сам пишет: «Скучаю, хочу проснуться уже в завтрашнем дне и прижать тебя к груди на нашем месте.»       Он выдыхает и отложив телефон идёт в душ.

***

      У Намджуна счёт дней потерян, а телефон разрывается от количества звонков и сообщений, но он не здесь. Он в пучине ненависти к себе и бутылки виски под замком в своём собственном кабинете. Альфа лишь выходит по нужде, не открывает окно, даже жалюзи, глушит это чувство, заливая снова и снова. Он кажется одной из статуэток кромсает таблетки в порошок, в десна втирает и запивая крепким алкоголем на всю что есть врубает Канье Уэста, неразборчиво подпевая. Под веками, на сетчатке, только Юнги. Тринадцатилетний мальчик в огромном худи на замке с фиолетовыми следами на запястьях, шее, бёдрах. Он вымокший, брошенный и навсегда в дребезги разбитый этим миром омега. В стену снова летит очередная бутылка, разбиваясь в дребезги, а Намджун лбом упирается в свои колени и вплетая пальцы в волосы, сжимает их что сил только есть, оттягивает, рвёт, кулаком по бедру себя бьёт. Внутри анархия, внутри него ураган из воспоминаний, слов, облика омеги. Внутри гнев на себя, потому что он не сумел стать для него таким как Чонгук, он его не вытащил, но мало бы, он ему снова позволил окунуться в то, из чего Юнги выходил. Его эгоизм изнутри жрет, ревность сжигает, подливает керосин. На бедре точно не будет не один след от сильных ударов.       — Будь проклял тот день, будь проклят, — цедит сквозь зубы альфа, а удары уменьшаются, пока нога отнимается к чертям.

***

      Если бы тоску можно было назвать человеческим именем, ей бы дали имя Чон Чонгука. Он весь учебный день сидит не проронив и слова. Всё поглядывает на стул рядом со своим, открывает диалог, что-то ему пишет, думает, как связь появится, Мина это обязательно улыбнёт. Весь день не выпускает из рук его розовые нарукавники, то и дело прижимая к носу. Альфа курит один, на их месте и только вкус вишнёвого чапмана не даёт совсем сойти с ума без него. Чонгук едёт домой сразу же, нет желания ни на что, лишь поскорее уснуть, чтобы проснуться уже в следующем дне и снова гнать в школу, чтобы его увидеть. Ужинает сэндвичем с вишнёвым морсом. Чонгук эти дни отказывается свою комнату проветривать, боится даже части аромата вишни себя лишать. Он после горячего душа ныряет в кровать и прижимая к себе подушку, что уже чуть слабее отдаёт любимой ягодой, проваливается в сон. После которого без будильника поднимается, сразу проверяет уведомления, но его не находит.       — Ладно, я всё равно скоро увижу тебя, — выдыхает Чонгук.       Он натягивает форму, зажимает меж зубов бутерброд и небрежно зачесывая назад пушистые, чистые волосы, с улыбкой одну за одной перебирает ступеньки. У Чонгука внутри табун бабочек, сердце в груди бьёт, но ощущение, что оно отдаёт во всё тело свои импульсы, пока до школы остаётся около пяти минут. Из колонок льётся: Cherry Lips - remix, а он барабаня в нервном ожидании пальцами по рулю стоит в утренней небольшой пробке. Улыбка сама с губ не сползает, и он наконец тормозит, чуть ли не вылетая из неё. Ноги останавливаются только в ботаническом саду, а Чонгук садится на скамейку, но и минуты не может простоять, всё ходит, описывает круги вокруг неё, пересчитывает бетон под ногами, даже по цветам распределяет, но Юнги всё нет, а внутри ожидание радости затмевает тревога. Он поглядывает на часы, понимает, что первый урок скоро подойдёт к концу, достаёт мобильный и сам набирает омегу, но слышит только мучительные гудки.       — Может ты забыл о месте? — хмурится Чонгук и выходит из сада.       Он сворачивает в сторону кабинета и подходя к открытой двери, вновь озаряется улыбкой. Юнги стоит у учительского стола, с папкой в руках, крепко зажимая её пальцами. Он прячет глаза под челкой, его плечи опущены, словно на них весь мир взвалился, омега будто даже осунулся, похудел, потому что Чонгук замечает, пока стоит, что у Мина итак острая линия челюсти, теперь как натянута на кость вплотную. Альфа в класс не входит, сам не знает, что его внутрь не пускает, а Юнги кланяется, благодарит преподавательницу и ещё раз оглядывая класс, словно в поисках, разворачивается к выходу и стоит ему только шаг за порог сделать, Чонгук его за руку хватает, сгребая в объятья.       — Я думал если ты не в классе, но я точно поеду к тебе домой, — носом в макушку Мина зарывается Чон, жадно вдыхая, а Юнги так и не рискует обнять парня в ответ, но папка из его рук от бессилия выскальзывает, потому что он последние трое суток находился в сплошном аду, — Я так скучал, боже как же я скучал, Вишенка, — шепчет альфа, омега ком сглатывает, а Чонгук его от себя отпускает и лицо к себе поднимает его, — Что случилось? Почему ты не пришёл сразу на наше место.       — Чонгук, я…       — Ты выглядишь каким-то подавленным, что-то случилось, — утверждает.       Юнги опускает взгляд, а затем и вовсе глаза закрывает, ему кажется, что как только он на альфу информацию обрушит, он сам же здесь и рассыпается, потому что больше его жизнь не будет имеет даже малейшего смысла. Он чувствует, как под грудью сердце начинает давать трещины и с кровью вырывать того, кто стал настоящей панацеей. Юнги кажется, как только он откроет рот, то кровь из него течь начнёт, потому что омега сам его наперекор жевать начинает. Пальцы подрагивают, а он сжимает руки в кулаки и до железного привкуса кусает внутреннюю сторону щеки. Под ногами пол будто расходится начинает и Юнги только рад был бы провалиться и навсегда исчезнуть, только бы полные глаза боли не видеть напротив и свою не проходить, потому что от неё он не отойдёт никогда. Юнги глотает кровь во рту и найдя в себе точно последние силы в грудь Чонгука толкает, отходя на шаг.       — Юнги?..       — Я не пришёл к тебе, п-потому что не вижу больше смысла, — голос предательски выдаёт, Юнги ничем это скрыть не может, устремляя взгляд в пол, у Чонгука по коже холод проходится.       — О чём ты?       — Я больше не хочу быть с тобой, Чонгук, — у альфы словно опору из-под ног выбивают и только он рот открывает, Юнги продолжает, — Я не вижу отныне в этом никого смысла.       — Что ты такое говоришь? — голос свой Чон не узнает, ближе подходит, но Мин руки выставляет впереди, закладывая первую стену прошлого между ними.       — Я… — делает паузу Юнги, царапает ладонь в кровь ногтями, — Я забираю документы из школы и переезжаю.

Говорят, что есть пять стадий горя и пять стадий принятия неизбежного.

Отрицание.

      — Нет, — усмехается нервно ничего не понимающий Чонгук, — Юнги, пожалуйста, ты ведь шутишь, да? — растеряно смотрит он на парня, который взгляд свой так и не поднимает.       — Нет, Чонгук, я уже забрал документы, — омега тише отвечает, боится, что ком наружу вырвется, — Я переезжаю, а через месяц, я… — осекается и роняет он одинокую слезу, отвечая шепотом, — Выхожу замуж.       У Чонгука волосы на затылке дыбом встают, глаза округляются, а он руки его сам опускает и за плечи притягивает ближе, всматриваясь в родные черты лица, в глаза пытается всё заглянуть, но тщетно, Юнги зажмуривается.       — Юнги, я прошу тебя, скажи, что это розыгрыш, ранний первоапрельский, — растеряно просит, — С чего вдруг такие новости, мы с тобой провели такую прекрасную ночь, ты после ведь уехал на день рождение мачехи, что могло случится?       — Так нужно, — вырывается Юнги и отворачивается от альфы, роняя вторую слезу, — Я не обязан объяснять тебе.       — Обязан, — разворачивает его к себе Чонгук за локоть, не даёт от ответа уйти, — Я никуда тебя не отпускал, — строже произносит.       — Чонгук, я всё сказал, — на грани истерики отвечает Мин и больше не пытается вырваться, — Пожалуйста, просто прими это.       — Ты издеваешься надо мной?! — чуть ли не рычит Чонгук, — Ты просто сваливаешь на меня информацию о том, что бросаешь, уезжаешь, и блять, выходишь замуж?! — чуть встряхивает он парня, — Я не принимаю это и не проси! — Юнги губу в кровь кусает, что есть сдерживая истерику.       — Так надо.       — Мне не надо.       — Чонгук ты не знаешь из какой я семьи, — Юнги сдаётся и мокрые глаза к Чоновым поднимает, — Тебе не место в таких кругах, это мои проблемы, и я…       — Все твои проблемы — мои проблемы тоже, — строго прерывает Чонгук.       — Нельзя! — шепчет Юнги, — Тебе нельзя! — слезы градом скатываться начинают, — Прошу тебя, я умоляю, послушай меня, Хо Хиджин никому не по зубам…       — Хо Хиджин? — щурится Чонгук, — Это человек за которого тебя отдают? — сжимает на его плечах пальцы альфа, делая логичный вывод, — Нет Юнги, ты никуда не едешь, я заберу тебя, — отпускает он и за руку омегу берет, за собой утаскивая, Мин руку что есть сил одёргивает.       — Он меня не убьёт, Чонгук, он на мне помешан, но ты в опасности просто потому что со мной, — отчаянно умоляет Юнги, — Я прошу тебя, пожалуйста, просто прими и живи дальше без меня.       — Я без тебя жить не смогу! — повышает голос Чонгук, — Какая разница умру или буду без тебя, и там и там смысла больше нет, — притягивает его к себе Чон, — Я тебя не отпущу, я не смогу Юнги, мы сбежим, я умоляю тебя, — прислоняется лбом о его лоб альфа.       — Чонгук, я не пришёл договариваться, — упирается ладонями Юнги в его грудь, чувствуя, как бешено сердце Чона бьётся, — Я пришёл проститься.       — А я нет, — рявкает альфа, — Я еще раз говорю, я тебя никуда не отпускаю!       Но Юнги что есть сил его отталкивает и отходит назад.       — Да что ты заладил?! — повышает голос омега, — Раз я так говорю, ты это просто принимаешь! Что ты сможешь то, Чонгук? Что ты сможешь? — нервно он усмехается, бьёт себя по груди, запрещает сердцу рваться, понимая, что любимым способом должен его остановить и оставить, — Погеройствовать? Сыграть в Ромео? Так вот я вовсе не Джульетта, Чонгук, — разводит руки Мин, слёзы всё равно скатываться продолжают, — У нас с тобой не получится, потому что ты всего лишь школьник, а я обречён, — всё дальше отходит, — Ты не сможешь меня спасти, у тебя сил не хватит, — Юнги каждым словом сердце Чонгука проволокой с шипами всё сильнее обматывает, а глаза не смотрит, боится столкнуться с тем, чего не вынесет, — Так не становись в моих глазах влюбленным в меня идиотом, который бессознательно подпишет себе смертный приговор, потому что меня он не тронет даже под страхом смерти, а ты не сам умрёшь даже, он всю твою семью загубит!       — Не смей, — шипит Чонгук.       В него словно на живую тысячи осколков вонзили, он хоть и стоит стойко, только мозг всё равно в любой момент готовится ухватится хоть за что-то, потому что он уверен, если Юнги сейчас уйдёт, он себя здесь и потеряет, его здесь и погребут и на гроб его не горсть земли кинут, а сердце альфы, которое омега с мясом на живую сейчас рвёт.       — Я не хочу, Чонгук, — тише произносит Мин, а альфе наоборот отдаются его слова как через рупор в самое ухо, перепонки лопая, — Я не хочу с тобой быть, — Чонгук головой в отрицании мотает, — Я желаю тебе поскорее меня возненавидеть, потому что я не тот, кто тебе нужен, — Юнги не выдерживает, он разворачивается, кусает губы, слизывает соленые, даже словно горькие слезы и сбегает, но не успевает выбежать, как его у самого выхода ловят за локоть и вжимают в стену.

Гнев.

      — Я не верю ни единому твоему слову, — шипит Чонгук, по стене ладонью бьёт и смотрит в упор, — И не поверю. Дай мне время, год, два, три, но я приду за тобой, потому что ты мой Юнги, — подцепляет его подбородок альфа, выдыхая чуть ли не в губы, — Ты у меня под грудью бьёшься, я без тебя себя и представлять не намерен, я приду за тобой и такой стеной огорожу, ни одна тварь к тебе не подберется, я никого не боюсь, Юнги, абсолютно, у меня один страх в жизни — тебя потерять и я его исполнять не планирую, мы с тобой не расстаёмся, вбей себе это крепко в голову, держи и жди меня, тебя касаться имею право только я и обещания данные тебе я исполню, мне плевать какой бог стоит за ним, я ради тебя спущусь в преисподнюю, плевать на всё что ты сказал, если ты меня любишь, если ты будешь меня любить и ждать, меня никакая сила не остановит в мире.       Чонгук говорит с такой сумасшедшей уверенностью в голосе, что в Юнги каждая клеточка замирает. Он не может ему не верить будто, в нём сломанная надежда свой каркас восстанавливает. Юнги не читали сказки, он не знает во что ему верить. Обещание данные для Юнги никогда не сдерживали, но появился тот, кто обещать ничего ему не стал даже. Он ворвался в жизнь с самым ярким источником света и разогнал всех демонов внутри. Юнги не может ему не верить, потому что Чонгук всегда был сплошь и рядом ходячей истиной. Юнги не говорит ему, что цепляется за его слова как за последнюю и единственную надежду.       — Не приходи за мной, -дрожит у Мина челюсть.       — Неубедительно, — рявкает Чонгук и притянув его за шею впивается в губы, а Юнги срывает все свои установки и крепко обнимая альфу за плечи, отчаянно отвечает.       Каждый из них знает, что означает этот поцелуй сейчас. Он как пожизненная клятва друг для друга, как обещание быть и существовать. У Юнги кроме Чонгука никакого в жизни больше нет. Он сам умрёт, ему не даст себя сгубить. У Чонгука под грудью Юнги бьётся, и он костями ляжет, его защитит. Чон чувствует привкус его крови на своём языке, глотает, делит, не даёт одному ей давиться. Мин его щеки своими слезами мочит, сжимает Чонову рубашку и чувствуя, что ещё чуть-чуть и он будет молить его остаться с ним и не отпускать, отталкивает Чонгука от себя и со всех ног уносится прочь, сбегая к машине Лиён. Женщина трогается, а Юнги кулак в рот пихает, чтобы в голос не заорать и так и сидит на заднем сидении, согнувшись пополам, до самого дома.       Чонгук буравит взглядом пустое место напротив себя, а перед глазами только Юнги. Внутри разливается такая ненависть к себе, что её размерам не сравниться даже миллиону Тихих океанов. Её несоизмеримое количество на каждую клеточку. Она на коже липким слоем осела, её не содрать, Чонгук пытается. Он кулаком в стену со всей дури бьёт, кость отчетливо хрустит в переломе, но кости внутри гнуться сильнее. Стоит оперевшись рукой о стену, а сам словно видит, как на аорте из грудины сердце его собственное висит, грозится сорваться, прекратить свой ритм, рука снова бьётся о стену, снова, снова и снова, удары оставляют за собой кровь, а аромат кофе сменяется на горький, глушащий всё вокруг его оттенок. Такой въедается внутрь, жжет на поверхности лёгких и вытесняет любой аромат в радиусе ста метров, горечь и обида подливают только, усиливают. На шум наконец из кабинета выходит учитель, что-то кричит, только у альфы в барабанных перепонках звон стоит и скулёж боли внутри него. Чонгук в семнадцать её почувствовал на языке так отчетливо. Он не верил рассказам из книг, что люди от любви загибаются, а сейчас стоит, молотит стену, дробит кости и только за физическую, отрезвляющую боль держится. Ему на плечо кто-то руку кладёт, Чонгук её моментально отбрасывает, отталкивая её хозяина, а классный руководитель не отлетает к стене только благодаря вышедшим ученикам. Альфа орать готов, разнести всё кругом, только чтобы унять то, что сгибает невидимой силой его пополам. Выбегает из коридора, а затем и из школы, дрожащими пальцами, пачкая одежду кровью достаёт ключи от машины и заводя, резко с территории уносится. Он мчит на красный, рубашку расстегивает, оттягивая воротник грубо и выезжая на трассу, давит на газ до упора, раскрывая все окна. Чонгук гонит, сжимает руль, плюёт на адскую боль в руке, он её не ощущает даже, потому что душевная боль ломает кости без физического на то воздействия.       Встречный ветер в лицо бьёт, волосы путает, а влага в глазах жечь начинает, она словно под порывами ветра и отлетает назад, он её сушит, оставляя только крупицы горькой соли, которая и щиплет.        — Чёрт, — шипит он, по рулю бьёт, сигналит, — Черт, черт, черт! — удары всё хаотичнее, руль в крови пачкается, — Какого черта?! — он кричит в эту пустоту, рычит движком, старенькая Киа выжимает из себя последние силы, делит боль с альфой, пытается усмирить, облегчить, помочь, только гнёт его всё сильнее, — Да какого же, блять, чёрта это с тобой происходит?!

Торг.

       — Ты думаешь я сдамся? Ты думаешь я это приму?! — кричит Чонгук надрывая связки и начинает скидывать скорость, а потом разворачивает машину и едет в совершенно противоположную сторону, — Плевать как, я тебя заберу, — рявкает альфа, — Я твоему отцу голову снесу, но ты не уедешь.

***

Лиён молчит. Она с досадой поглядывает на омегу через зеркало заднего вида и старается ехать не быстро, потому что дома их уже ждут.       — Прости меня, Юнги, что я так беспомощна и ничем не могу помочь, — тихо, виновато она произносит, когда они начинают подъезжать к дому, — Но у меня есть своя дочь, я просто не могу, — шепчет она.       Юнги роняет беззвучные слезы, сжимая волосы в руках. Он покачивается из стороны в сторону сидя на заднем сидении. Готов здесь же вскрыть себе горло, наглотаться, он бы из машины выпрыгнул, только Лиён никогда не гонит. У него внутри кровавое месиво и с каждой последующей секундой в него вбивают старые, ржавые, кривые гвозди, объявляя своё полное господство. Подле дома уже стоит процессия из пяти тонированных лексусов, а скудные пожитки Мина грузит охрана. Лиён паркуется, Юнги забивается в угол машины.        — Пора, Юнги.       Омега впервые громко всхлипывает и дёрнув за ручку машины, вылетает из неё, пробегая мимо того, кто показал ему ад на земле. Он старается бежать быстро, пробегает мимо отца и запирается в ванной. Юнги впивается пальцами в раковину, не смеет глаза на своё отражение поднять.        — Не задерживайся, — грубо стучат с той стороны в дверь, — Скоро уедите, — ядовито издевательски произносит Минхек.       У омеги смех нервный начинается, который отражаясь от стен по осознанию бьёт. Юнги боится. Он боится до дрожащих коленей за себя. Он всего лишь маленький омега, который каким-то случайным образом попался на глаза ни тому человеку. Человеку, которому плевать на человеческую жизнь ровно так же, как выкинуть хлам. Юнги для него красивая игрушка, которая должна стоять на полке и радовать его и омеге ясно дали это понять. Юнги боится смерти, боли, громкого тона, он боится альф и людей, которые к нему подходят. Мин Юнги всего лишь ещё ребёнок, который хочет, но боится умереть. А теперь кажется и всякий страх из него выветривается, потому что он хватает стеклянную мыльницу и разбивает о край раковины, хватая один из осколков.       — Прости меня, прости, прости, — шепчет он себе под нос, пока с подбородка слезы стекают вниз, — Прости, пожалуйста, — навзрыд он произносит и что есть сил вонзает острие во внутрь запястья и вдоль вниз проводит, смешивая слезы с криком, в дверь стучать начинают словно снести пытаясь.       — Юнги! — Лиён кричит, — Юнги, ты что там делаешь?! Открой дверь! — хаотично она бьёт, — но омега бросает осколок и оседает на пол, сжимает меж зубов школьную рубашку.       — Какого черта?! — он сквозь шум в ушах слышит громкий голос отца, — Что он здесь потерял?! Ты его привёл, Мин Юнги?! — пытается дверь вскрыть Минхек, а омега промаргивается, понимая о ком идёт речь.       — Чонгук… — одними губами он произносит и подрывается встать, только в глазах темнеть начинает, и он опирается о стену, но упорно промаргиваясь, не дает своему сознанию уплыть, оставляет кровавый след на стене и проворачивается ключ в двери.        — Я тебя предупреждал, — ему опомниться не дают, хватая за шиворот, а Лиён вскрикивает с исполосованной руки омеги, — Сколько раз я тебе сказал, чтобы ноги его здесь не было?! — встряхивает он сына как тряпичную куклу, — Если он всё испортит, я тебя сам в могилу отправлю, — шипит альфа, грубо отпуская Юнги, который что есть сил вырывается, пачкая его белоснежную рубашку и дыша тяжело, цепко удерживая туманный взгляд идёт к выходу.       Чонгуку голову приходится даже поднять слегка, чтобы лица увидеть. Он упирается в них всем телом, но его не подпускают.       — Чё встал? — рычит Чонгук, — Силы много? Уйди с дороги, — он пытается оттолкнуть охранника, только он усмехается только с попытки.        — Зейн, кто это?        — Понятия не имею, господин Хо, — мотает головой стоящий рядом с альфой начальник охраны, — Мальчишка отчаянно рвётся.       — Приведи.       — Да, господин.       — Пустите меня к нему, — рявкает Чонгук, — Я хочу увидеть этого Хо Хиджина.       — Мальчик, проваливай пока кости целые, — гогочет подошедший второй альфа,        — А то к родителям в коробочке с крестиком поедешь.        — Эй, — окликает Зейн охранников, — Тащите пацана к господину.       — Доигрался, — хмыкает один из альф и Чонгук под руки поднимая, несут к Хо Хиджину и ни смотря на то, что альфа вырывается, так и доносят до него, грубо бросая чуть ли не под ноги, но Чон не падает.       Он сталкивается с парой жёлтых глаз. У него усы формы карандаш, блондинистые волосы в низком коротком и жидком хвосте. Белоснежный костюм тройка, золотые часы, свисающие цепью из кармана на жилетке и стойкий запах имбиря. Он смотрит сверху вниз, кривит губы в ухмылке и по усам пальцами проводит к подбородку.        — Ты Хо Хиджин? — порывается Чонгук у которого в глазах Хиджин видит, как плавится в огне, но его охрана вновь скручивает.       — Что за прелесть? — усмехается Хо.        — Я тебе Юнги не отдам! — пытается вырваться Чонгук, словами чуть ли не плюётся, — Расшибись, но он меня любит только!        — Чонгук! — кричит выбежавший Мин, но Хиджин кивает в его сторону и омегу тут же останавливает охрана, — Чонгук уходи! — Юнги чувствует, как у него болью в затылке отдает от потери крови, потому что даже сейчас она капает и капает на асфальт, продолжая свой кровавый след.        — Ну надо же, — ухмыляется Хиджин, — Пока меня не было, мой мальчик завел себе любовничка.       — Юнги! — кричит Чонгук, замечая, как капает кровь и как чуть ли не вся рубашка омеги в ней.       — Господин, омега кажется ранен, — предупреждает рядом, стоящий Зейн.       — Затолкай его в машину и перевяжи раны, бегом, — рычит вмиг помрачневший Хо. Зейн срывается к омеге.       — Пустите меня, блять! — кричит Чонгук, — Не касайтесь его!       Юнги пытается вырваться, кусает за руки Зейна, волочащего омегу к одному из лексусов, а соседи становятся молчаливыми свидетелями, видя процессию машин и людей в костюмах через свои окна. Юнги отбивается ногами, пачкает альфу кровью, кричит, рвётся к Чону, в надежде спасти, потому что жить в неведении для него будет хуже жизни с Хо.       — Чонгук уходи, умоляю тебя! — истошно кричит омега, пока его запихивают в машину, а картинка в глазах темнеть начинает, — Уходи!       — Да успокойся же! — закрывает и блокирует двери Зейн, пытается руки перехватить его, но Юнги не даётся, часто-часто моргает, альфа парня затылком слегка о стекло прикладывает, Мин сглатывает, дышит шумно и когда его ударяют еще раз, теряет сознание, а Зейн слышит слабое шёпотом: «уходи».       Хиджин равнодушно смотрит на попытки Чонгука, пока к нему подбегает Минхёк.       — Господин, простите, это правда какое-то недоразумение, — извиняется Минхёк как нашкодивший ребенок.       — Недоразумение — это ты, — брезгливо отвечает Хо переключая на него внимание, — И я бы своё слово сейчас нарушил, если бы не мой мальчик, которому ты вдобавок позволил вены порезать. Должность твоя, а теперь скройся, — Минхёк кивает, несколько раз глубоко кланяется и отходит, а Хиджин возвращается к матерящему его Чонгуку.       — Я не дам тебе его увезти, — плюётся Чон, — Он – мой омега.       — Прежде чем тяфкать, трезво оцени возможности, — усмехается Хо и достаёт из кармана толстую сигару, внюхиваясь в неё, — Ты — никто, я даже имя твоё запоминать не собираюсь, а пока даю возможность уйти живым.       — Я тебе глотку перегрызу, — пытается ногами его пнуть Чонгук, Хиджин только ухмыляется, затягиваясь, — ты пропахший нафталином урод, ему всего семнадцать.       — А мне всего сорок пять, чей возраст подсчитаем ещё?       — Ублюдок! — кричит альфа.       — Вырубите его, он действует мне на нервы, — скучающе произносит Хиджин и разворачивается к своему авто, — Пора наконец повеселиться, — затягивается он и отбрасывает сигару под ноги, топча носком коричневых туфель с заостренным носом.       Чонгук не успевает опомниться, как ему коленом в живот прилетает, а затем этим же коленом по носу. Ему разбивают бровь, губу, прикладывают о капот его же автомобиля и всё никак не могут отключить альфу. Чонгук пытается вырваться, кричит, плюётся кровью, но никакой физической боли не ощущает, когда видит, как черные машины одна за одной покидают территорию двора.       — Я его убью! — кричит Чонгук, пока двое альф его отрывают от машины, а один из них достаёт пушку из-за пазухи и вжимая Чона в капот машины, ко лбу прикладывает пушку.       — Я тебе мозги выбью сейчас, — рычит альфа, но Чонгук не сдаётся ни смотря на холод металла меж своих глаз, у него такая агония, что он с трудом вообще понимает происходящее.       Он бьёт коленом в пах мужчине, падает на асфальт, промаргивается, но ему носком туфли прилетает в ребро и Чонгук харкая кровью на бок заваливается. Он порывается встать, только его берут за волосы на затылке и поднимая бьют головой о Киа. Снова, снова, расшибая лоб, из которого по всему лицу кровь стекает вниз, по щекам, по шее.       — Сукин сын! — бьёт его что есть сил охранник, которого друг начинает оттаскивать.       — Чао, тихо, не было приказа убивать, он уже в отключке! — за плечи он друга назад отводит, — Иди в машину, с остальным я разберусь, — он толкает альфу в сторону лексуса и нагибается к Чонгуку, который на его огромное удивление ещё сознание не потерял, — Что же ты слов то не понимаешь? — осматривает он его раны.       Альфа открывает дверь Киа, запихивает туда Чонгука и огладываясь мельком назад, вызывает скорую, диктуя адрес, он смотрит на Чона с жалостью, а затем и сам идёт к автомобилю, уезжая. Скорая приезжает к тому времени, когда альфа полностью теряет сознание.

***

      Лексусы тормозят перед трехэтажным особняком в стиле барокко. Юнги на руках вносят внутрь, где уже находится частный врач и начинают обрабатывать раны. Хиджин переодевшись в шелковый бордовый халат сидит с ним рядом, упивается его видом, с улыбкой смотрит на все увечья, раны и перевязки. Приказывает хорошо следить за омегой и позвать сразу, как он придёт в себя. Врач кивает, продолжая делать свою работу, но предупреждает, что проснётся он не скоро.

***

      Чонгук открывает глаза и щурится от яркого, белого света. Рядом пищит кардиограф, отдавая боль в виски, и он болезненно стонет, пытаясь подняться.       — Ты очнулся, — подскакивает на ноги Хосок, который чуть не заснул на диване, — Чонгук, слава богу, — альфа садится на кровать рядом с братом, а Чонгук осматривает миллион проводков вокруг себя, — Я так испугался, засранец.       Чонгук поднимает глаза к брату, у которого мешки под глазами, словно он не спит уже не первые сутки. Вид усталый до жути и полные глаза волнения.       — Откуда ты меня забрал? — слабо спрашивает Чон.       — Оттуда, где Юнги живет, и я хочу знать кто это с тобой сделал, — отвечает Хосок сжимая челюсти, — Кто черт возьми так зверски моего брата избил?       — Сколько я здесь?       — Днем привезли, сейчас уже вечер.       — Мне надо к Намджуну, — начинает Чонгук подниматься, хоть и с трудом, а затылок боль ударяет, но его за плечи опускают обратно.       — Ты сдурел?! — чуть ли не кричит Хосок.       — Хосок, если ты меня не отвезешь сейчас же, я с ума сойду, — рычит Чонгук и упирает его руку, — Мне нужно к нему срочно.       — Да на кой чёрт? — возмущается старший, — Ты понимаешь в каком ты состоянии?!

Депрессия.

      — Я сейчас сам за руль сяду! — находит в себе силы Чонгук голос повысить и пока в глазах искры взрываются он, держась за кровать на ноги поднимает, — Я прошу тебя, пожалуйста, мне больше некого, — умоляюще произносит младший, — Пожалуйста, Хосок, я расскажу по дороге.       Хосок выдыхает тяжело и помогает. Переодевает его из больничной одежды в грязную, испачканную в крови одежду Чона, отказывается от пребывания в больнице. Помогает сесть и по дороге требует всё рассказать и Чонгук рассказывает. Он сжимает челюсти, скуривает пять сигарет Хосока, матерится и рассказывает всё, а у Хосока от подробностей желание найти и отомстить за брата переполнять начинает, он, не смотря на третьи сутки без сна, ясно раскрывает глаза и чувствует силу в кулаках. Тормозит у бара, помогает Чону выйти из машины, доводит до кабинета Кима, который оказывается не заперт, а Намджун, который только сутки как в более разговорном состоянии, в секунду с кресла подлетает, видя в каком состоянии его друг.       — Кто? — цедит Намджун сквозь зубы, — Кто это сделал? Мы сейчас же с Хосоком поедем к ним.       — Сядь, — давит на плечо альфы Хосок, — Разговор будет долгий.       Хосок выходит из кабинета за виски, а Чонгук придерживаясь за голову, сразу выдаёт вопрос.

Принятие.

      — Что ты знаешь о Хо Хиджине?       У Намджуна холодок по коже проходится из воспоминаний от вопроса, а руки сами сжимаются в кулаки.       — Я уверен ты хоть что-то знаешь, ты ведь столько знаком с Юнги, — поднимает растерянный взгляд Чонгук, — Я прошу, Намджун.       Хосок входит с тремя бокалами и бутылкой. Ставит на столик, садится рядом с братом на диван и разливает алкоголь, выпивая залпом свой бокал.       — Что с Юнги? — мрачнеет Намджун, — Где он?       — С ублюдком этим, — отвечает за брата Хосок, — Поэтому не тяни время, расскажи нам всё.       Намджун переводит взгляд на Чонгука, который словно придавленный в этот диван. С перемотанной бинтами головой, ссадинами, сломанными пальцами на руке, понимает, что этот мальчишка один поехал, в одиночку пытался что-то предотварить и раз спрашивать приехал, значит не вышло ничего. Ким выдыхает тяжело, хватает свой бокал, пьет залпом, ещё наливает, снова осушает и понимая, что разговор неизбежен, опускает с шумом бокал на столик.       — Юнги говорил тебе, как мы с ним познакомились? — издалека начинает, Чонгук мотает головой в отрицании и взяв свой бокал, откидывается на спинку, Намджун тяжело выдыхает и складывая руки в замок, локтями о колени опирается.       — Четыре года назад, когда я еще не имел свой бизнес в этой сфере, я работал на побегушках, как и вы сейчас, — лижет нервно губы Намджун, — Отвез товар далёко за город, на скажем так тусовку, это был август, я возвращался уже в ливень. Пока ехал, я заметил, как босиком по обочине, в одном тонком худи идет парень, еле идет, я остановился не думая даже, у него был еще мутный взгляд, трясло челюсти, я усадил его в свою машину, довез до бара, адрес узнать так и не смог. Он говорил невнятно, я понял сразу что у него ломка, дал ему обезбол, а он сам мне всё слёзно на отходнике рассказал, — Хосок видит как напрягается Чонгук, отрываясь от спинки, — Юнги тогда было всего тринадцать, — зарывается пальцами в волосы Намджун, — Он рассказал мне, что он с семьей поехал на какое-то мероприятие за городом, где были очень большие люди, Юнги сказал, что они должны были уехать, он вышел подышать свежим воздухом во двор, но его заволокли внутрь и отпустили только в одной из комнат, он рассказал, что их было двое, но один уехал сразу после, а второй продолжал делать это на протяжении четырех дней.       — Что делать? — сжимает в руке бокал Чонгук, а тот начинает давать трещину.       — Хиджин привязал его к кровати, насильно что-то вколол, напоил алкоголем и продолжал это всё все четверо суток, — рвет волосы на голове Намджун, — У Юнги ведь так и появилась зависимость.       — Что он сделал с ним? — бокал лопается в осколки, впиваясь в кожу.       — Он под дозой насиловал его на протяжении четырех дней, а после выкинул на одну из остановок как ненужную вещь.       Чонгук моргать перестаёт, внимая сокрушительную правду. У него в ушах шум поднимается, его как отключают от мира, а изображение начинает даваться словно в замедленной съёмке. Он сжимает кулаки, в руку здоровую впивается стекло, но он не чувствует ничего кроме дыры внутри, которая с каждой секундой расширяться начинает, а в голове только образ маленького Юнги, что отчаянно борется. Перед глазами каждая его агония проносится, его просьбы не касаться, испуганный взгляд, когда Чонгук отвез его в поле. Всё, абсолютно всё начинает смешиваться в глазах. Чонгук сглатывает, смотрит в одну точку и что есть силы бьёт кулаком по стеклянному столику. Он не слышит, что говорит дальше Намджун, не понимает, он только сжимает челюсти и бьёт вновь.       — Я убью его.

Говорят, есть пять стадий горя и пять стадий принятия неизбежного.

Отрицание. Гнев. Торг. Депрессия. Принятие.

Но стоит добавить ещё одну.

Месть.