Из-под земли и с неба, или Если бы Тотошка-3

Мёртвые реки ласковы и коварны, как народы скипетра. Исколоты пирсами, исхлёстаны вёслами монир, покорно плещут у ног и стен портовых гардищ. А позволишь убаюкать бдительность обманчивой предсказуемостью - жди расплаты за беспечность. То берег подмоет, то посадит на мель. Бессмысленный и бесцельный бунт слепой стихии. Потому что может! Гипань - она такая. Сидит на цепи, в оковах гардищ и станов - гимирские на правом берегу, керкетские до устья Аагды на левом - смирно сидит, пока не рванёт, не взыграет. Но на то и службы соответствующие заведены - цепь одёргивать, укрощать стихию. С бездушной стихией проще, несмотря на её вздорный норов. Что с природной, что с людской. Здесь противоборство силы и разума. Может закончиться чем угодно, в зависимости от расклада, но противники не равны, а значит, средства и меры борьбы не вызывают вопросов. Реку с душой узнаешь издалека. Вольно и величаво катит игривые воды свои, то бурля на стремнинах кудрявой пеной, то плавно простираясь сквозь леса и горы подобно застывшей жиле самородного орихалка и вбирая в свою зеркальную гладь полноту небосклона. Приглядишься и понимаешь разницу. Даже если ты не чародей, а просто наблюдателен. У таких рек не норов, а характир. Как у живых людей и живых народов. Не каждому откроет лик её нияда, но поселиться на её берегах смогут лишь те, кто добьётся её дружбы. Для этого, во-первых, сам должен быть живым, с искоркой, одинокий ли ты странник или народ. Мертвечину нияды не выносят. А вот "во-вторых" зависит от конкретного характира. Причём с обеих сторон. Покорить силой живую реку не удавалось ещё никакому народу и никакому владыке. Судя по глухому молчанию легенд - даже до прежнего потопа и ледников. Тогда и люди были другими, и нияды, а расклад, видимо, тот же. Разумом равны, а силой род людской уступает. Кто пытался бросить вызов,  тех и память течением унесло в Океан. Хотя после случившегося с Аредви-Сурой все знают, что нияды не бессмертны. Возможно, все мёртвые реки были когда-то живыми, а теперь лишь несут имена словесными курганами своим ниядам. Дану такого бестактного вопроса не задашь: если и не обидится до разрыва дипломатических отношений (смотря как и куда настроение потечёт), то не факт, что правду скажет. Она непредсказуема и своенравна. Как любая река. Как любая живая. Как любая женщина. И сверх того - в силу своего характира. С такими всегда интересно вести переговоры и дела. А ещё, как выяснилось с недавних пор, и просто общаться интересно. Хотя и нелегко. Встречу всякий раз назначает на новом месте, вдали от коцакских станов. И всякий раз заставляет себя ждать, как это ни абсурдно. Сейчас - на высокой круче, поросшей густыми зарослями. Лишь в окнах-просветах среди ветвей просматривается с обрыва русло Дану, разливая далеко внизу солнечное пламя, текущее прямиком с востока, где в неё на излучине впадает полноводный, но мёртвый Танай, до самого Виноцветного Понта. Начинаешь понимать, почему тарпеты называют Дану "тихой" - в допотопном майотском наречии это слово означало "радостный, сияющий". Такой эпитет ей к лицу куда больше. - О чём задумался? - прожурчало прямо под ухом. Внезапная материализация Дану давно стала привычным ритуалом наших встреч, но всякий ей удаётся застать меня врасплох. Почему-то её это безудержно веселит и никак не надоест. Хорошо хоть не затеяла свою глупую игру с закрыванием глаз ладонями из-за спины: "угадай, кто?" В самом деле, у кого бы это могли быть такие холодные и скользкие пальцы? - Тобою любуюсь, - отвечаю, не оборачиваясь и указывая на прореху между деревьями. - Там ты, по крайней мере, настоящая. - Я всегда настоящая, - тянет Дану капризно. Голос у неё сегодня какой-то совсем детский. - И всегда разная, - что там, что здесь, - то ли и впрямь обиделась, то ли играет всё. - Это, чтоб ты знал, природа нияд, а не вовсе не притворство. Дальше оставаться к ней спиной неучтиво. Медленно поворачиваюсь. Мда. - Ты в следующий раз младенцем явишься? И вести себя будешь соответственно? - Глупый ты, чародей. Мудрый, а глупый. Я ведь уже сколько раз объясняла: я волна, ты утёс. Я лишь заполняю твои трещины и пазы. Ты сам придаёшь мне эту форму. Я то, чего тебе недостаёт для гармонии и полноты. Тебе комфортней искать в женщине не подругу, а дочь - без проблем, я вода, я послушно принимаю  границы сосуда. Да уж объясняла, знать бы только, когда она правду говорит. Это в деловых вопросах ей можно доверять безоговорочно, а в личных всё забавляется и крутит водоворотом. Вскарабкалась на толстый ствол, наклонно нависший над обрывом, в развилке с густыми ветвями подобие кресла. Ну правильно, заранее место присмотрела, специально здесь назначила встречу. Сажусь на траву перед деревом - мне по статусу положено. - Владычица на троне, посол у ног - официальный визит будем считать открытым? - Вредина! - снова дуется притворно. - Девушка по тебе скучала... Ах, как трогательно! - Сперва - о деле, - отвечаю. - Поболтать потом можем, если у тебя настроение не успеет перемениться. Ноги поджала, качается на гибкой ветке над обрывом. - Ты когда занудствуешь, становишься ещё прикольней! - Дану любит дразниться допотопными словечками, смысл которых для меня туманен. "Прикольно" - это хорошо или плохо? - О деле так о деле. К тарпетам, полагаю, у вас больше нет претензий? Прошлый мой визит касался как раз ситуации на Заболотье. Этот огрызок затопленной при таянии ледников Майотии издавна тревожит сунки Карасуна, и хотя сам я не сильно склонен разделять его беспокойство, мой голос лишь совещательный, даром что колхи и нешли нас почему-то чуть ли не диархами считают. А международные вопросы с магами и нелюдью решать всё равно мне, какими бы надуманными они ни казались. Аррехи, населяющие правый берег Гипани в низовьях, формально под нашим протекторатом, а по сути сами по себе, в добрососедских отношениях с Темутарганью через реку. На севере Заболотья по левому берегу Дану - бойкие и боевые тарпеты, ну а в центральном междуречье ютятся мелкие племена с угасшей искрой, дикая стихия. Только вот тарпеты в последнее время всё больше их к рукам прибирать стали и теснить, так что сункир опасается, как бы те в свою очередь, мигрируя, не нарушили северные пределы аррехов. Союзников придётся ведь защищать, а вводить войска на болота и колыхать тамошнюю мирную жизнь крайне не хотелось бы. И не только потому что Карасун в принципе не любит решать проблемы с помощью оружия (в чём я с ним вполне солидарен, а иначе бы и не служил). Но тут ведь Кудгивский пролив и переправа, а на Понтанесе свои проблемы и брожения... О которых, кстати, я тоже нынче собираюсь поговорить - больше по собственной инициативе, чтобы понять, чего следует ожидать и чего бояться. В общем, проблему, по мнению сункира, надлежало решать заранее, профилактически. И не с междуречными, конечно, и даже не с тарпетами, а с Дану - благо, к ней мною дорожка протоптана. А она уж найдёт к ним подход и на них управу. И ведь нашла же. - Тарпеты притихли, ведут себя примерно, как паиньки, - говорю. - Мы в тебе и не сомневались. Здесь масштабнее беда. - Какая? - Ледяной панцирь продолжает двигаться на юг. И с каждым годом всё быстрее, пусть это пока не очень заметно. Вот сейчас она по-настоящему удивлена. Даже качаться перестала. Взгляд - омут. Глубокий, засасывающий. - А при чём здесь я? Мне его не остановить. Да о таком даже и думать дико. Это всё равно что остановить течение времени к своему устью. Всё равно, что задержать собственную старость и кончину дней. Наш мировой цикл стареет, Зима грядёт. Это естественный процесс. Снова забавляется, объясняя мне, как несмышлёнышу, элементарные вещи. На самом деле, не всё здесь так элементарно, как ей кажется. Но об этом ещё будет повод поговорить, если в её изменчивом настроении сохранится расположенность к праздным (увы) беседам. А пока о деле. - Всё проще, Дану. Лет через тысячу, если не раньше, на твоём правобережье начнётся такое же брожение, как было на Заболотье. Только куда масштабней - и, как ты верно заметила, тебе его так не разрулить. Ледники - не тарпеты. Морщит лобик, соображает. - Понятно. Рош-аланы от ледника и похолодания двинутся на юг. На левый берег, к Гипани (и я им, конечно, не стану препятствовать, если уж речь пойдёт просто о выживании), и на Понтанес через Чонгарский пролив, где тоже ваши владения. Вы, полагаю, хотите с ними со всеми превентивно задружиться, как с коцаками на Запоричке? - Правильно полагаешь. Проблема в том, что их племена предпочитают жить сами по себе каждое - пока ещё просторов достаточно, чтобы не пересекаться и не конфликтовать. А когда ледник начнёт ощутимо теснить к Понту, быстро вспомнят, что они один народ с одним наречием, и лучше держаться вместе. Только ведь тогда взгляд не ограничится вашими с Дану-Прой бассейнами, которые всё равно придётся покидать. Будут искать "своих по крови" и дальше, на новых землях. А что их особо искать-то? Пожалуйста - керкеты ближайшая родня, отделённая не такой уж широкой полосой гимирских владений. Дальше ещё хуже - хатты на южном берегу Виноцветного Понта вперемежку с нешлями, с которыми теперь уже гимиры в близком родстве... Очень соблазнительный расклад, чтобы новое царство, разбуженное ледником и полное свежих сил, бросило вызов старому, которое к тому времени обветшает и заматереет. Нарты против арьянцев... - Вы, люди, такое значение придаёте близости родственных уз, - недоумённо качает головой Дану. - Какая разница, если всё равно все от одной крови, кто ближе, кто дальше? С логикой её не поспоришь - только ведь не всё логикой можно объяснить... - Ты права, конечно. Тем более, здесь, на стыке трёх частей света, все после прошлой Зимы потомки Адапы. То бишь Гай-Мартанды, как называют его гимиры и прочие арьянцы. Родословия практически у всех прослеживаются до самых истоков. Такое перекати-поле, как я, не ведающее своего рода-племени, да и не от Адапы, по крайней мере, по отцу, не часто встретишь. - Этим ты мне и интересен, - смеётся. - Хотя не только этим. - Думаю, тут дело в краткости человеческой жизни. Никто ещё и до тысячи лет не дотягивал. В прошлом цикле, говорят, дольше жили? - Дольше, хоть и ненамного. - Вот и получается, что своих прародителей в лицо знают только до пятого-шестого колена, а дальше одни лишь имена на камне или высохшей глине. Коллективная память рода намного глубже, но тоже до определённого предела. За этим пределом и начинается деление на своих и чужих. Когда умом понимаешь, что вы родственники, и не такие уж дальние в масштабах человечества, а эмоционально это отклика не находит. Язык, культура, технологии - всё другое. Как прикажешь на Понтанесе гимирам и таурекам воспринимать друг друга роднёй, если даже жилища у одних круглые, а у других четырёхугольные, словно могильные ямы? - Ну-у-у, там и без того причин для вражды хватает... - Разумеется. Только ведь никаким владыкам ещё не удавалось столкнуть между собой народы и племена, считающие друг друга братьями. Нияда снова закачалась над обрывом: - Можно подумать, родные братья между собой не воюют! Твой учитель и Ямшут - куда уж ближе пример? Внутренне морщусь от такого примера. Начинаю объяснять: - С отдельными людьми, даже правителями, совсем иначе. Правильней, пожалуй, сказать - "особенно с правителями". В индивидуальных взаимоотношениях кровное родство не играет решающей роли - особенно если речь о конфликте мировоззрений и ценностей, как в твоём примере. Другое дело в коллективных... ну или между теми индивидуумами, чей дух и искра недостаточно развиты и слишком зависят от коллективного и родового. - Сложно всё у вас. Уровни самоидентификации какие-то - зачем? А ведь гимиры и скудаты тоже арьянцы - как же они пошли против Ямшута вместе с сетитами? - Вот так и пошли. Потому его парадатия и не устояла. Здесь тоже единство рода оказалось не решающей ценностью... Прости, но мы отвлеклись. - А я давно хотела порасспрашивать тебя о Ямшуте. Очень давно. Но мы ещё не были достаточно знакомы для столь деликатных бесед. То есть она уже для себя единолично решила, насколько близко мы знакомы. Молодчина, что тут скажешь. - Ну не дуйся, чародей! Я ведь сейчас как раз о деле, чтобы понять, чего вы с Карасуном от меня хотите. - Если ты за столько тысячелетий не научилась понимать людей - чем я тебе помогу? Смеётся: - Веришь ли - за все тысячелетия ко мне никто ещё не дерзал обращаться с такой странной просьбой. Но смысл её я в целом охватила. Чтобы через тысячу лет племена рош-аланов не сбились, теснимые ледником, в недружественное вам царство, надо их сейчас заранее (с моей, разумеется, помощью) организовать в дружественное, да? Вот ещё в чём люди для меня остаются неразрешимой загадкой: вы к началу цикла не хотите глядеть дальше, чем под ноги, собственные родственные связи теряете, сам же говоришь. А к концу его вечно парите мыслями, строите планы на тысячелетия, исполнения которых всё равно не увидите. Но ведь конца ещё нет, и неизвестно, каким он будет. Нельзя увидеть то, что за спиной. Ну, кроме отдельных деталей в зеркале, в пророческом озарении, которые никогда не сложатся в целую картину и могут оказаться не тем, чем кажутся. Думая о конце, вы лишь убегаете от реальности в мир собственных грёз. В чём смысл, Надоди? А впрочем, не отвечай. Потом объяснишь, если захочешь. Мы ведь договорились: прежде о деле. Я правильно поняла суть твоей просьбы? - В целом, да. - Других не будет? - Официально - нет. - Тогда протокольную часть визита я своей суверенной властью объявляю завершённой. Вставай с травы, залазь на дерево. Или боишься? - Чего? - пожимаю плечами. - Что я тебя с обрыва столкну... - Я хорошо плаваю. - Это заметно. С водоворотом моих речей справляешься успешно, даже без магии. Сядешь рядом? Ветка выдержит, я обещаю. Ствол скользкий, как и должно быть. Балансирую. - Здесь сейчас всё в моей полной власти. Без моей воли ни ветка не переломится, ни лист не упадёт. Поэтому вопрос лишь в том, доверяешь ли ты мне. А если боишься вверить себя, то как смеешь препоручать целые народы? Усаживаюсь на гибкую ветку. Обломиться не обломится, если Дану не подколдует (но против этого у нас свои методы - не так уж здесь её власть и абсолютна), однако гнётся угрожающе, свалиться вполне реально. Нияда ждёт, чтобы я её обнял - для усидчивости. Перебьётся. Вздохнула, вцепилась мне в руку сама. - Я конечно, не стану хмурить брови и напоминать, что не пристало ниядам настолько глубоко вмешиваться в дела людских народов, - ветка вдруг сама собой убежала далеко от обрыва, повиснув над зеркальной гладью. Дану прижалась ещё плотнее, волосы струятся по моей щеке. - Прямо так, чтобы царства создавать и определять цивилизационный вектор... Почему бы, в самом деле, не попробовать? Меня предрассудки не останавливают. Да только понятия не имею, как. Сам-то как это себе представляешь? Ветка медленно движется назад. - Ну для начала сплотить все племена по твоему руслу. Вокруг дружественных нам коцаков, разумеется. А мы со своей стороны продолжим интеграцию коцаков под Понтийскими клейнодами. - Так всё просто на словах! - насмешливо фыркает Дану. - Дело даже не в брате - с ним-то я общий язык найду. Сами рош-аланы... Думаешь, они такие же покладистые, как тарпеты? Когда коцаки в своё время решили пойти на службу к Карене, я их удержать не могла. - Не могла или не хотела? - решительно выскальзываю из её дружеских полуобъятий и соскакиваю с ветки. Качели, включая словесные, возможно, и забавляют вечно юных древних нияд, но трёхсотлетних чародеев, не так давно провалившихся с разбега в кризис среднего возраста, больше укачивают. Глаза теперь чёрные, тяжёлые, пристально глядит, колючие ресницы неподвижны. - Честно, Надоди? Просто испугалась. Её. Мы и в прошлом цикле старались держаться подальше от йотунов. У них магия очень тяжёлая. А те падшие, которые пережили Зиму... Да ну её, себе дороже конфликтовать. Она меня не цепляла, прошла себе мимо, увела часть коцаков на Гипань - ну и мне до неё дела тоже нет. - Чем же она так страшна? Когда я впервые посетил стрелку Аагды и Гипани, где будущее гардище Пёткво только начинало строиться, для чего активно разбирался опустевший особняк Карены, глаза отказывались верить тому, что видели. Россказни о размерах йотунов, они же титаны (у коцаков и керкетов - уиги), казались мне огромным преувеличением, но теперь скепсис был посрамлён. Коцаки не желали селиться на развалинах её резиденции, они и сейчас не желают, но пришедшие с сунки Карасуном гимиры очень быстро застроили из её обломков склоны и вершину холма вокруг опустевшего фундамента, на месте которого образовалась круглая рыночная площадь - акрополис или просто "верх". Сейчас и она понемногу застраивается, лет через пятьсот уже не каждый сможет объяснить не только необычную планировку гардища, но даже его название - "кольцо" по-гимирски. А к легендам о жившей на этом месте волшебнице-великанше будут относиться с изрядной долей недоверия. - Я же говорю - магия тяжёлая. Тёмная. Отбирает силы. Для реки нет ничего страшней усталости. Не заметишь, как дойдёт до того порога, где ей уже не восстановиться. Или иссякнет, высохнет, или переживёт свою нияду. - Только имя останется в памяти народов, - подхватываю отголоском своей недавней мысли. - Имя тоже может забыться спустя тысячелетия и циклы. Хотя какая уже разница? В общем, с Кареной я тогда связываться не захотела. Да и сейчас не хочу. - Получается, коцаки оказались смелее, раз уж посмели её изгнать? - забрасываю блесну. Клюнула, губки надула: - Ну-у-у... Если бы они к вам в союзники не запросились, и если бы не прогремел по всей Ойкумене ваш победоносный поход на Ямшута, неизвестно ещё, как сложилось бы. Думаю, Карена тоже тогда если и не испугалась, то решила поостеречься. Конечно, слухи-то сразу пошли, что это всё Энмендурана брата вместе с Варой куда-то унёс, да и сам сгинул. А всё равно боязно, ещё и ты, его ученик, у Карасуна теперь советник по магии. Так что зачем идти на конфликт ради своей ставки на Гипани - не стоило оно того... - Хочешь сказать, Карена меня боялась? Как ты её до этого? Глаза теперь небесно-голубые, глубокие, но не омутом - простором. Искорки веселятся солнечными зайчиками - Ага, вот такой ты грозный, чародей, прикинь! Только испуг у Карены, похоже, давно прошёл, раз уж теперь тауреки гимиров на Понтанесе теснят и задирают. Рыбка скользкая и колючая. Но этим и интересна. - Так говоришь, коцаки тебя не смелее, и к Карене тогда ты им просто не препятствовала уйти? Ну так и докажи это себе, нам и им, поработай в этом направлении! - Подловил, да? - смеётся. - Да я же не против, просто пока ещё не представляю, как. - Главное - твоё принципиальное согласие. Детали вместе потом продумаем. Спешить тебе особо некуда, многие столетия впереди. - Значит, мы с тобой будем чаще видеться? - радостно хлопает в ладоши. - Я согласна! Только в разборки с Кареной меня чур не впутывать. - Никто и не собирается. Да и разборок пока что нет никаких. Хотя сункира происходящее на Острове напрягает, конечно. И я, в принципе, не прочь бы понять, чего от неё опасаться стоит. - Тут я тебе не советчик, правда. Не общалась с ней и желанием не горю. А в целом о йотунах знаю только то, что любая нияда: от них лучше держаться подальше. - Получается, я знаю даже больше тебя. Из записей Адъяпакана, в смысле, Учителя. И об их родословии, и о том, как нефилы, падшие, то бишь, начали выбираться из ледяного плена, когда новый мир опять свернул не туда... И пророчество, принятое им у самого престола Спящего Творца, о том, что это только начало, если нам всем не удастся исправить пути свои. Дану ёжится, как от озноба: - Йотуны снова расселятся по Ойкумене? Вместе со своей тёмной магией? - И это тоже. Но лишь потому, что для их магии здесь уже создаётся благоприятная среда. Всё больше людей и других существ начинают требовать себе поклонения и жертв, черпая отсюда источник своей силы. Становясь богами, дзуарами по-керкетски. Даже нияды, - добавляю безжалостно. Забурлила гневом: - Неправда! Это глубоко чуждо нашей природе. Аредви-Сура - трагическое исключение. Её Ямшут соблазнил и подчинил своей чёрной воле! Всякая нияда знает, что люди-чародеи ещё опасней падших йотунов бывают... Не могу удержаться от смеха: - То-то я вижу, как ты меня опасаешься... - Ты другой! И ничего, что столько лет прожил при дворе Ямшута. Ушёл ведь от него. И именно поэтому ушёл, правда? - Поэтому. Только ведь нияды тоже разные бывают, как и чародеи. И Ямшут далеко не сразу свернул на эту дорогу, и Аредви-Сура отнюдь не исключение, Дану. Я ведь рассказывал, что моё раннее детство в Мелуххе прошло. Её столица Рахигар на реке Сарасвати стоит, слыхала, наверно. - Конечно. - Ну так вот нияда Сарасвати уже тогда, триста лет назад, требовала от хараппов поклонения. Мир меняется давно, Дану - и меняется не к лучшему. - Мир стареет, - вздыхает нияда. - Это просто закон природы. - В данном случае, мир портится. Потому что те, от кого зависит его будущее, думают только о себе каждый. Задумалась. Взгляд туманный, словно внутрь себя. В такие моменты кажется милой и беззащитной, прямо обнять хочется. Да, по-отечески, как ни странно. - Что ж, - пряди волос разлетаются, веером по сторонам, - в конце концов, это значит лишь, что мир погибнет и обновится раньше. Мда, ради столь "свежей" мысли стоило ли нырять так глубоко? - Важно ведь не только когда, но и как...

* * *

Месяц, острый, как гарда скудатского акинака, колышется мостом через звёздную бездну прямо над горизонтом. Россыпь зеленоватых светил складывается в мозаику созвездий, чей круг по ночному своду уже близится к концу. Древние утверждают, что очертания созвездий медленно и незаметно для человеческих поколений меняются. Через каких-нибудь десять тысяч лет новые люди будут глядеть в то же небо на те же звёзды и видеть совсем другую картину. Тем более, как вскоре услышу я от Учителя, после Маркусана (если его всё же не удастся предотвратить) средняя продолжительность человеческой жизни должна сократиться до дюжины декад. Мне тогда и было примерно столько, чуть больше, помню, как шокирующе это прозвучит. Звёзды уже таяли в дымке, растворяя свой свет в рождении нового дня, когда из предрассветного сумрака выступили вдали стены Урука. Только в конце пути я не только поверил, что за мной нет погони, но и по-настоящему ощутил, что это был путь домой. А Учитель встречал меня далеко за стенами, на подступах к городу. Увидел? Почувствовал? Ещё в ночи, один, без свиты, пешком... Словно ножом в сердце. Останавливаю коня, спешиваюсь. Бегу навстречу. Долго бегу. Когда между нами остаётся десяток шагов, падаю на колени. Он тоже ускоряет шаг, кладёт руки мне на плечи. - Если сможешь принять меня как одного из своих подданных, Адъяпакан... Энмендурану, известного у арьянцев как Даххак, ишака Зимбира, ставшего во время нашей разлуки урукским лугалем, седьмым от Адапы, я всегда называл и продолжаю называть до сих пор этим хараппским словом. С того самого момента, когда он запретил десятилетнему мальчишке именовать его господином - на невольничьем рынке в Сараппе на реке Иравати. - Я выкупил тебя не для рабства, а для свободы, - объяснял он тоном, казавшимся мне тогда очень суровым. - Потому что увидел у тебя огромный магический дар. Только его нужно развивать. Это тяжёлый труд. Если захочешь, будешь моим учеником. Если нет, обещаю кормить до того возраста, когда сам сможешь зарабатывать себе на жизнь не впроголодь честным трудом. Ученик мне нужен, раб - нет. А волшебником может быть только свободный. Считай это первым уроком, который тебе необходимо усвоить. Но свободный ведь свободен и проявлять рабскую преданность учителю в знак благодарности и признательности... Хотя теперь думаю, что было бы лучше ей не быть рабской. Тогда бы, возможно, преданность не обернулась предательством. Сам же Учитель и внушал мне, как важно знать и помнить свои корни. И именно от него я впервые услышал, что судя по моей внешности и описанию мамы, она происходила из арьянских народов, невесть какими путями оказавшись среди племени в джунглях на юге Хинтустана. Поселившись среди сынов Сетовых, я, тем не менее, воспринимал арьянцев - будь то нешли, скудаты, масакеты или совсем редкие в наших тогдашних краях гимиры - как "своих". И когда царствующий над ними брат Учителя предложил мне перейти к нему... - Ты же свободен, - в который раз напомнил мне Энмендурана. - Поступай так, как подсказывает сердце. Ямшут - хороший маг, сильнее меня. Под его началом ты можешь достичь большего. Я, конечно, знал, что отношения между братьями и тогда уже были натянутыми. Но ведь Адъяпакан не против... И вот теперь это слово по привычке соскочило с уст прежде, чем я сообразил, что оно может показаться намёком на претензию снова стать его учеником - прямо следом за жеманно-лицемерным "прими как одного из подданных". Продолжение заготовленной речи, которую я повторял про себя всю дорогу, застряло в горле. - Мальчик мой, - Учитель тоже называл меня так до самого конца, - тебе не в чем себя винить. Я ведь говорил: ты свободен. Чтобы понять это, чтобы взвесить свой свободный выбор и убедиться в его правоте, порой приходится на практике познать альтернативу. Это само по себе не хорошо и не плохо - это нормально. В этом реализуется и познаётся свобода - до тех пор, пока ошибочный выбор не приносит зла тебе или другим. А о том, почему ты решил вернуться, я послушаю завтра. Сегодня же Урук будет просто праздновать твоё возвращение. Разговор действительно начался на следующий день. И продолжался долго. Да, Дану, поэтому. А может быть, я тоже испугался. Пожалуй, сначала действительно был страх и лишь потом - понимание того, насколько это всё неправильно. - Учитель, он внимательно изучил твоё послание, но выводы из него сделал совсем другие. Ямшут не верит, что Катастрофу можно предотвратить - потому что люди неспособны договориться. Если бы только можно было объединить всех под одной властью с беспрекословным подчинением. Но поскольку это тоже недостижимо, остаётся готовиться к тому, чтобы пережить грядущий Потоп (Маркусан, как называет он его по-арьянски), сохранить свою цивилизацию. - И что он собирается делать? - Для начала - усилить свою магию. Радикальными методами. Учитель нахмурился. - Я правильно тебя понял, что он начинает требовать себе поклонения и жертв? - Не себе - своей нияде, Аредви-Суре. - Сам пока остерегается, осознаёт последствия. Разумно. Только подставить другую - ещё подлее, а значит, разрушительнее для души. Но скажи, понял ли он, что идолослужение и является главным фактором, вызывающим глобальное потепление? - Понял вполне. Он говорит, что оно и так уже охватывает все части света, его не остановить, и если он тоже встанет на этот путь, общий баланс не изменится. А пользу для его парадатии это может принести, защитив её от Потопа. Мне не по нраву были эти речи, поэтому я не мог более оставаться в Ваэдже. Никогда прежде я не видел Учителя таким взволнованным. Позже буду видеть не раз, и под конец всё чаще. - Ямшут, как и я, усердно продолжал дела и завет нашего пращура Адапы, развивая цивилизацию и культуру. Его успехи на этом поприще значительней моих, как и магия его сильнее, он гораздо дольше и дальше меня странствовал по Востоку, перенимая опыт его народов. Мне и в голову не могло прийти, что он поступит так неадекватно. Получается, я собственными руками умножил зло, пытавшись его предотвратить. Что ж, на эти грабли мы все наступаем снова и снова. Только в случае с Ямшутом масштабы зла могут быть слишком велики. Надеюсь, что обойдётся, а вмешиваться теперь боюсь - не навредить бы ещё сильнее. Тогда я спросил: "Учитель, чем же так опасно идолопоклонство? Ведь жертвоприношение даже не является магией". Учитель сказал: "Бескорыстно делясь с другими плодами своих трудов, люди отличают дар от обмена, поэтому посвящают его Спящему Творцу, призывая имя Неименуемого - Олорун, Варуна, Энлиль и прочие имена, которые дают Ему в тайновидении Его отблесков. Если же кто требует приношения даров во имя своё, то порабощает приносящих сильнее, чем берущий в плен мечом. Ибо раб исполняет волю господина вопреки своей, идолослужитель же вовсе лишается своей воли, отвергаясь её источника и склоняя её к пустому". На это я спросил: "А почему идолослужение ведёт к глобальному потеплению?" Учитель сказал: "По законам мироздания, определённым для данного цикла, которые в Уруке называют мэ, а в Мелуххе дхармами. Ибо каждому циклу или веку полагает предел своя стихия. Прежняя цивилизация погибла от холода Зимы и ледников, этой суждено обновиться в водах Потопа от быстрого их таяния, следующая же очистится огнём. Но времена и сроки не предопределены, и сам конец цикла не является неотвратимым. Только беззакония народов земли ускоряют обновление лица её в смене циклов или веков. Идолослужение здесь лишь следствие и венец отклонения наших путей от начертанных мэ, а не причина". И будучи спрошен о причине, сказал: "Люди улучшают и совершенствуют орудия своего труда, а со временем и сам труд всё больше разделяют по занятиям и ремёслам. У них улучшаются условия жизни и появляется свободное время. Теперь они не только заботятся о пропитании, чтобы выжить, но могут задумываться о своих путях и не следовать в них общему круговороту, а определять самостоятельно, по своему разумению. И далеко не всегда это разумение разумно". Я спросил: "Тогда не правы ли традиционалисты, считающие злом прогресс и свободу? Не должно ли каждое поколение не отступать ни на шаг от того, как жили отцы, чтобы идти в круговороте цикла к его концу вместе со всей природой, в изначальной гармонии, ни о чём не задумываясь, ибо знания надмевают, и умножающий знание умножает скорбь?" Учитель сказал: "Не правы. Потому что именно свобода осмысленого выбора делает людей людьми и позволяет нам реализовать своё предназначение, которое тоже является частью замысла мироздания. Потому что цикл времени - не круговорот, не колесо, как считают невежды, а спиральная динамика". Я спросил: "Что сие значит?" Учитель сказал: "Посмотри на лабиринты, которыми украшены стены и пол моего дворца. Ты видел такие по всему Востоку. Этот знак сохранился из прошлого цикла, пережив Зиму, хотя мало кто понимает сегодня его тайну. Представь, что каждый виток - это цикл времени. Видишь - он не заканчивается с Катастрофой в той же точке, где начинался, а смещён, потому что на всём протяжении его радиус незаметно, но непрестанно менялся. Поэтому каждый цикл похож на предыдущий, но не совпадает с ним.  Ось изменения радиуса - это и есть прогресс человеческой цивилизации, а часть её опыта с остатками выжившего человечества переносится в новый цикл - достижения и заблуждения, уравновешивающие друг друга". Я спросил тогда: "Учитель, позволительно ли мне будет узнать: увеличивается или уменьшается этот радиус? И ещё дерзаю вопрошать: развивается ли спираль лабиринта наружу или сворачивается внутрь". Учитель сказал: "Ты задаёшь правильный вопрос, мальчик мой. Но задаёшь неправильно. Ибо в такой формулировке на него можно ответить, но в ответе не будет ни смысла, ни пользы. Разворачивается ли время в бесконечность познания? Сворачивается ли в точку, к вечности, к бесконечной простоте Спящего Творца? Разве можно противопоставить одно другому?" И показал мне орихалковый рог тончайшей работы. Его конец, изгибаясь, пронзал самое себя на середине длины, шёл внутри к краям, расширяясь воронкой, и соединялся с ними плавно изогнутой поверхностью, так что краёв как таковых и не было. И сказал: "Вот сосуд, где нет границы между внутренней и внешней поверхностью. Но в него можно налить вино, и оно не прольётся, хотя будет одновременно внутри и снаружи скрытой части. Представь, что мир устроен подобно этому рогу". И ещё сказал: "Вспомни знак сварги, распространённый в Мелуххе, когда из одной точки выходят по сторонам света четыре лабиринта. Теперь представь, что это один лабиринт в четырёх проекциях. Если он расширяется по сторонам света, то сворачивается. Если же развивается, то заканчивается в точке схода. Или, если хочешь продлить на другой виток, начинает сворачиваться". - Да, Учитель, теперь я вижу, что сварга и этот рог устроены подобно друг другу, сворачиваясь в самих себя и из себя развиваясь. Но трудно удержать в голове, что движение внутрь и вовне - одно и то же, что начало и конец не совпадают в круговороте, и всё же начало является концом, и конец началом... - Ну и не держи! - рассмеялся Энмендурана. - Выбери для себя какой-то один образ, просто помни то, о чём мы говорили. Я сам предпочитаю образ спирали развивающейся, потому что - вот... Он достал из-за ворота амулет на шнурке, сплетённом из разноцветных нитей. Змея, свёрнутая в спираль, голова под прямым углом в сторону, вместо глаза сквозное отверстие, в которое шнурок продет. По всему телу руны неуловимых очертаний - то ли непрестанно меняются, то ли просто невозможно запомнить. Но при этом складываются в надпись, смысл которой кажется интуитивно понятным - вот только объяснять его пришлось бы очень и очень долго. Даже себе самому. - Это оттуда. Не сам форм-фактор, конечно, а заключённый в нём мэ. И я спросил: "Учитель, оттуда - значит, от престола Спящего Творца? Правду ли говорят, что ты был взят к нему, подобно праотцу Адапе, пока я находился в Ваэдже? То о чем ты писал Ямшуту, то, что говоришь сейчас мне - это знание оттуда?" Учитель сказал: "На самом деле Творец не спит. И не умер, как учат безумцы. И не забыл о своём творении, и не безразличен к нему, потому что оно во всех своих частях и проявлениях открывает его пути - стоит лишь приглядеться". Я спросил: "Но зачем обязательно приглядываться? И почему Творец сам не управляет миром? Он не всемогущ, потому что не может открыться воочию и нуждается в помощниках, подобно царям земным?" Учитель спросил меня: "Есть ли смысл в таком мире, какой ты сейчас пытаешься описать и представить?" Я ответил: "Зато в нём есть спокойствие и предсказуемость". Учитель сказал: "Это спокойствие раба, чьи поступки в полной власти хозяина. Раба, который ничего не решает и ни за что не несёт ответственности. Мы же сотворены свободными и призваны управлять миром, разумно и справедливо, являя в нём образ и волю Творца и принимая это поприще опять-таки добровольно, а не по принуждению. В этом смысле по-своему правы те, кто говорит, что мы Ему снимся: не только потому, что наша реальность - его воображение, но и потому, что мы ведём себя своевольно, подобно сновидениям. Только в отличие от нас, Творец над своими сновидениями властен, всегда может вмешаться и даже проснуться. Но лучше не надо". Ещё я спросил: "Значит, Творец не благ? Ибо если бы Он был благим, то не сотворил бы свободу, которая порождает зло из неправильного выбора". Учитель сказал: "Свобода нетварна. Это один из атрибутов Творца, явленных в творении. Атрибуты же сии явлены потому, что творение призвано, укрепляясь в них, уподобляться Творцу". Я спросил: "Учитель, каковы же другие атрибуты?" Учитель сказал: "Ещё - любовь, способность одаривать другого в ущерб себе и обогащаться этим ущербом, не ища ничего взамен. Ещё - творчество, способность осуществлять не сущее - магией, словом, искусством, ремеслом, - так что оно влияет на мир подобно сущему и изменяет его. Ещё - способность истончаться, умаляться, становиться вровень с собственными творениями, не уподобляясь им по существу, но вступая с ними в общение". Я спросил: "Но разве это последнее - не то же самое, что любовь?" Учитель сказал: "Ты правильно понял. Это работает только с настоящими творениями - созданными с любовью, ибо только творящий с любовью творит дела Творца как живое и свободное его орудие. А любовь - это всегда выход за пределы себя и своего, свободно подчиняющий собственную свободу любви к другому. Но довольно сих атрибутов, ибо остальные сводятся к ним". И я спросил: "Учитель, если ты был взят, в теле или вне тела, подобно праотцу Адапе, он же Гай-Мартанда, в место, которое сыны Сетовы называют "третьим небом", не ведома ли тебе тайна отвергнутой Адапой "божественной пищи" и не позволительно ли мне будет её узнать? Ибо даже среди сетитских колен и племён нет согласия в её толковании. Одни говорят, что Адапа отверг дар бессмертия, поэтому с самого начала нашего цикла всё пошло так наперекосяк. Другие же считают, что "божественная пища" - это жертвы во имя Неименуемого Спящего Творца, и Адапа выдержал искушение, которому в наши дни поддаются многие, принимая поклонение и жертвы во имя своё. Кто из них прав? Или не правы ни те, ни другие?" Учитель сказал: "Зачем нам судить Адапу и его ошибки? Мы совершаем свои. Из-за наших ошибок страдают те, кто приходят за нами, но всякий отвечает лишь за свои ошибки, а не за вину отцов. Я, будучи там же, где Адапа, своего искушения не выдержал. Мне было сказано, что мэ, которые я увидел - не для нашего цикла, что люди в массе своей к ним не готовы. Я же решил поделиться ими хотя бы с Ямшутом - в тайной надежде, что общие усилия по предотвращению или оттягиванию Катастрофы помогут нам преодолеть былые разногласия. Но он выбрал другой путь, который может лишь приблизить Катастрофу". Тогда я спросил: "Значит ли это, что услышанное ты сохранишь в тайне, которую унесёшь с собою?" Учитель сказал: "Почему же? Да, когда ты поведал о реакции Ямшута, моим первым порывом было разбить глиняные таблички с записями, которые я начал вести. Но сейчас, поговорив с тобой, понимаю, что это тоже было искушением. Наоборот, я их продолжу. И завещаю тебе, если пообещаешь не обнародовать их в этом цикле, а постараться сохранить для грядущего, после Потопа. Хотя... Не думаю, что после череды переписываний и переводов на новые наречия с дополнениями в каждой итерации собственными домыслами потомки там что-то поймут кроме бесконечных родословий и странно звучащих имён с утерянным для них смыслом и банальной морали на все времена: "дальше будет ещё хуже, но чем ночь черней, тем ярче звёзды". Но мало ли - а вдруг?" Я спросил: "Но помимо мэ для грядущего цикла, не получил ли ты какого слова, полезного и в нашем?" Учитель сказал: "Одну лишь заповедь произнёс мне исходящий от престола голос, подобный грому: делай что можешь - и будь что будет". Я спросил: "Есть ли в этом смысл?" Учитель ничего не сказал, лишь посмотрел на меня в глубокой печали.

* * *

- Значит, к парадату Ямшуту ты подался тоже ради близкой родни? - переспрашивает Дану. - Да, это была тогда единственная причина. И  сто лет спустя принял приглашение сунки Карасуна, которого гимиры позвали на царство, а не остался в Уруке с Убартуту Мечешарахом, тоже поэтому. Я бы предпочёл присоединиться к скудатам, которых знал лучше, но серен Таргитай меня не приглашал. Да, кровное родство тогда для меня ещё имело значение - комплекс сироты, не знающего своего рода-племени, и пришедшего с Востока чужака продолжал меня преследовать. - А сейчас уже нет? - Нет. Сейчас у меня другие ценности и цели. Учитель, уходя, завещал мне бороться с грядущей Катастрофой - а для этого необходимо объединить усилия всех народов, и не только людей. Потому я и остаюсь на службе у Карасуна скоро уж сто лет, что Понтийское содружество открыто для всех племён, не делая различия между арьянцами, сетитами, нартами и прочими. И потому что сам сункир проникся этой идеей и готов ей содействовать в меру своих сил и власти. Молча гляжу нияде в глаза. Сейчас они снова два синих омута - бездонных, затягивающих. - И раз уж мы дозрели до такого разговора, я спрашиваю тебя, Дану: присоединишься ли к ней и ты? Теперь, когда знаешь, что новая грядущая Катастрофа - это не привычная тебе Шитла, Зима, а Маркусан, Потоп? Омут ещё глубже и темнее. - Вода ледников - это мёртвая вода Океана, первозданного Хаоса. Когда ледник сходил и таял в прошлый раз, ниядам и речным потокам пришлось много трудиться, отделяя от неё свои живые воды. Даже тот маленький потоп не прошёл для нас бесследно: мой путь сократился, путь брата - вырос... - Разве Дану-Пра тёк раньше прямо на юг? - удивляюсь. Дану смеётся: - А ты не знал? Да, рассекал нынешний Понтанес, который тогда был частью материка. - Значит, озеро Дануслав на Понтанесе не просто так называется? - Ага, это и есть его бывшее устье. А Славутид - его второе имя. Но ледник двигал скалы, которые перегородили его течение, став порогами и отклонив его русло на запад. Однако нет худа без добра: бывшая полупустыня, где оно пролегло, ожила, став Великим Лугом или Лукоморьем, коцакским раздольем. В природе нет однозначного зла, Надоди: на любой минус найдётся свой плюс. - В природе, - повторяю с нажимом. Но Дану не обращает внимания. - Ну а мою историю ты и так знаешь. Майотскую низменность затопило талыми водами ледника, затем прорвало нынешние Чонгарский и Кудгивский проливы, превратив  Понтанес в остров. Моё низовье отодвинулось, впадаю теперь не в благородные воды Виноцветного Понта, а в болота на краю Майотского залива. Но о чём жалеть? Что было - утекло. А где моё устье раньше было, я тебе не скажу. У девушки должны быть тайны. Может быть, потом, когда сильнее подружимся... - Тебе бы всё резвиться, реченька! - А что остаётся? Да, ты принёс нерадостную весть. Если климат резко изменится, и ледник начнёт таять очень быстро, нияды и потоки просто не смогут справиться с обрушившейся стихией. Получается, этого цикла мы не переживём, все реки в зоне затопления станут мёртвыми. - И ты так спокойно об этом говоришь? - Ты странный, чародей. А что мне, реветь и стонать, как брат на порогах? Мы не бессмертны, всем отпущен свой срок. Только теперь стала яснее его верхняя граница. Ну так ты ведь, прости за цинизм, до Потопа по-любому не доживёшь, так что я в лучшем положении. Правда, у вас бессмертное дыхание, потому вы и боитесь смерти, не зная, что ждёт за ней. Но это не счетово. Ты предлагаешь отодвинуть Катастрофу - но для меня это звучит таким же безумием, как остановить ледник. Это закон природы, это цикл Времени, это стихия... - Ты, видимо, не очень хорошо меня поняла. Это не стихия. К стихии вопросов нет, она не несёт сознательного зла, хотя и причиняет ущерб. А здесь в законы природы вмешиваются своим злом люди и другие разумные, а значит, ответственные за зло существа. В том числе и твой род, Дану - вспомни Аредви-Суру, вспомни Сарасвати. И некоторые делают это, ясно осознавая последствия, как Ямшут. - Вот сам и рассуди: если разумные существа сознательно приближают гибель собственного рода - разумны ли они ещё? Не превратились ли они сами в стихию? И не возразишь! Но я всё же возражаю: - Мы с тобой тоже разумные существа. И при этом понимаем, что зло - это зло. Разве не должны мы противостать этому гибельному процессу? - Ты сам-то веришь в успех? Она умеет задавать болючие вопросы... - Честно - не очень. Но меня об этом просил Учитель, это было его завещание тогда, перед Варой. - Вот и я в это ввязываюсь только потому, что ты просишь, - улыбается. - И с рош-аланами, и ещё о чём попросишь. А если получится - совсем хорошо. - Очередная моментальная метаморфоза, необычно серьёзное лицо: - Змейка у тебя на шее - та самая? Не копия? Теперь я по-настоящему ошарашен. Словно молнией шарахнут. - Откуда ты знаешь?.. Снова смеётся-заливается: - Как мало известно тебе о ниядах, чародей! У нас острый взгляд, одежда ему не помеха... Ой, а чего это мы засмущались? Тебе комплексовать нечего - фигура для твоих лет вполне в форме, и всё остальное... - Ты невыносима! - Ладно, Надоди, хочешь, я тебя больше никогда-никогда дразнить не буду? Честно! Покажи амулет. - Зачем, если ты его и так видишь? - Это совсем не то, что вблизи. Я и внимания никогда не обращала - мало ли чего там висит... Трогать не буду, только посмотрю. Достаю, подношу к её лицу, аккуратно держа за змеиную головку. Впивается взглядом в руны. Цвет радужки становится таким же неуловимым, как их форма. Зрачки расширились, застыли, словно примёрзли. - Можешь дотронуться, - говорю тихо. Одаривает меня таким благодарным взглядом, какого я у неё никогда прежде не видел. Осторожно тянется к змейке дрожащим пальцем, на мгновение касается стыка витков - и тотчас отбрасывает руку, как от огня. - Сильная магия! - шепчет, глотая воздух. - И материал какой прочный... - Ага, головку не отломить. Взгляд уже обычный - удивление смешано с иронией. - Зачем же портить такую красивую и волшебную вещицу? Но этого я ей объяснять пока не намерен. В конце концов, у меня тоже могут быть тайны. Некоторое время молчим. - А знаешь, - говорит она медленно и задумчиво, - есть способ пережить Потоп. Причём нам обоим. Только он... не очень приличный. В смысле, вашим женщинам первым такие речи вести неприлично, по крайней мере здесь, в Ойкумене. Хотя в прошлом цикле было не так. Но я же не человек, мне можно. Слушаю, пытаюсь понять, куда она клонит. - Чего тут непонятного? - начинает сердиться. - Аредви-Сура и Ямшут у тебя перед глазами. Если бы мы, подобно им, стали парой - по-настоящему, на всю жизнь - я бы тоже могла отделиться от своей реки и поделиться с тобой своим долголетием... - Дану, - вздыхаю, - ты же только что обещала, что больше не будешь дразниться и дурачиться. - А я серьёзно! - вспыхивает. И судя по обиде в глазах - и впрямь серьёзно. - Тогда тем более, глупо. Я бы даже сказал, пóшло. Одно дело, если бы ты меня (всякие чудеса и диковинки в жизни случаются) полюбила... А так - ради чего? Ради любопытства и новых ощущений? Или чтобы смерть обмануть? - Чародей, я тебе уже говорила, что ты глупый? Смерти я не боюсь, это раз. Чего её бояться? Пока я есть, смерти нет, а придёт смерть - не будет меня. Это вы с вашим бессмертным дыханием чего-то дрожите. А первой полюбить нияда не может, это два. Только ответить взаимностью, если её полюбят. Или не ответить. Но если уж ответит, то полюбит с полной самоотдачей, без остатка. И проживёт лишь до тех пор, пока ей не изменят. - Вот в это "если" всё и упирается, - говорю. И снова взгляд моментально переменился - не сердитый, а обиженный, пуще прежнего: - А я тебе не нравлюсь? Совсем-совсем, ни капельки? Нет, я понимаю, что сейчас выгляжу для тебя слишком юно, но это ведь легко исправить, ты же знаешь. И вообще, это я ведь так, на перспективу, время-то у нас ещё есть. Глядишь, и полюбишь как-нибудь... Пытаюсь подобрать слова, чтобы опять не обидеть. - Дану, милая древняя нияда... Ты вот меня глупым назвала - а сама-то? Такое не меряют "капельками", это как магия или беременность - или есть, или нет. И "как-нибудь" оно тоже не приходит. Ты говоришь, что не способна полюбить первой - но и я, дожив за триста лет до первых седин в бороде, толком не знаю, способен ли я любить. Не только в этом смысле, а вообще. - Ты ведь так красиво говорил сейчас о любви! Я аж заслушалась. - Уметь красиво говорить о любви и уметь любить - не одно и то же, Дану. К тому же я просто пересказывал слова Учителя, а он их принял свыше. Морщит нос. - Но женщины-то у тебя были? - Бывали. Немного и недолго. Потому что сами по себе ни к чему не обязывающие отношения - ужасная скука, как и любые примитивные чувственные удовольствия. Особенно для мага. А чтобы, как ты говоришь "по-настоящему, на всю жизнь"... Первые сто лет я считал, что моя жизнь безраздельно принадлежит Учителю, который выкупил её в Сараппе за серебро и орихалк. Чувствовал себя в неоплатном долгу перед ним. Вторые сто ему столь же безраздельно принадлежала моя любовь, если это действительно была она. А может быть, просто благодарность и признательность за то, что он принял меня снова, не отвратившись от моего предательства. В любом случае, уже не долг, а нечто принциально иное. Третьи сто моя жизнь принадлежит мне самому, я волен уйти от Карасуна, когда сочту нужным. Имя, которым ты меня называешь, я принял тогда же. На хараппском наречии оно означает Кочевник, Бродяга. В напоминание о моей свободе, о том, что я странник и пришелец на месте своего пребывания. Но именно поэтому я считаю себя не вправе думать о спутнице жизни, о законном потомстве, чтобы не обрекать их на возможные скитания. Если бы моя жизнь сложилась иначе, вероятно, опыт был бы другим - но сейчас вот так. - Ладно, - улыбается Дану, но кисло как-то. - Как я уже сказала, время у нас есть. Всякое может случиться... А скажи, что означало имя, данное тебе при рождении? Можешь не говорить, как оно звучит, но хотя бы значение. Знаешь же, что для нияд это важно. - "Крадущийся перед рассветом" на языке отцовского племени. Не знаю, почему мама меня так назвала. Наверное, просто по времени моего рождения.

* * *

Пыльные курганы выступают из глубокой лиловой дали. В горячем воздухе висит равнодушие и безмолвие, тихая грусть, спокойная и тяжелая, словно степная синева, разливающаяся под опрокинутым небосводом. Но в молчании этом нет торжественности или покоя. Оно - точно жизнь и смерть - далеко внизу, и здесь, в разрыве тишины, слышен лишь слабый шорох - это спешат куда-то глухие шаги времени. Ускоряю коня, свита не догоняет, держит дистанцию. Знают, когда я стремлюсь к одиночеству и меня лучше не трогать. Особенно на пути, лежащем среди курганов и дольменов, где мёртвые бредут в тумане навстречу живым и ведут с ними неслышную беседу,  где пурпурно-лиловый полог облаков окрашивает горизонт в цвет раскалённой меди и где нет для человека ничего, кроме желания лечь и уснуть навсегда, чтобы ничто не мешало его спокойному сну. Только сейчас, в окружении выжженных сердитым солнцем  ковылей, начинаю понимать, чем так задело меня шутливое - надеюсь! - предложение Дану. Сама мысль о том, что помимо предотвращения Катастрофы или принятия её неизбежности существует третий путь - подготовиться и пережить -  не только для нияд естественна, но и для рода человеческого не является чем-то шокирующе новым. Переживали же прошлые мелкие потопы пастухи на высокогорьях, сохраняя крупицы знаний и опыта погибшего предыдущего цикла, мигрировали от холодов Шитлы в таинственную глубь Чернолибии, к верховьям великой реки Хапи, которую нынешние народы земель Маср и Кермы суеверно считают выходящей с небес. Но в моём сознании этот путь неразрывно связан с тем, как пытался реализовать его парадат Ямшут, с его чудовищной Варой, с тёмной магией, питаемой поклонением покорённых народов Аредви-Суре, а после её растворения - ему самому... Собственно, даже предложенный Дану способ продлить обоим век после Потопа, при всей его хулиганской экстравагантности, я бы не воспринял так болезненно и в копья, если бы она сама не провела столь неприемлемую параллель с Ямшутом и его ниядой. Но если разобраться - почему одно должно исключать другое? Кто сказал, что продумать и подготовить запасной план - значит, изменять основному и не верить в его успех? У любого правителя и любого военачальника продумано даже несколько уровней запасных вариантов на случай, если что-то пойдёт не так. Не думаю, что Учитель осудил бы меня, если бы параллельно я занялся поиском способов для понтийских народов пережить Потоп на случай, если предотвратить его не выйдет. Помнится, отвагу тауреков, которые, приплыв на Понтанес, сожгли свои корабли, он не счёл мудростью. Тем более, что способ вдруг сложился сам собой с предельной  ясностью. То ли и впрямь нашептала мудрость предков в туманной дымке между курганами, то ли (что скорее) на него тоже тогда ниядочка натолкнула, вспоминая, как образовалось после прошлого таяния ледника Майотское озеро, а затем стало заливом Виноцветного Понта. Уровень воды в Понте значительно выше, чем в морях, соединённых с Океаном. Если прорыть исполинский канал, соединив его с Западным морем... Конечно, не сейчас, потому что тогда его вода смешается с солёной морской и станет непригодной для питья. Когда ледник уже начнёт таять... несколько перемычек, которые можно будет относительно быстро разрушить... Котловина Понта соберёт тогда талые воды со всего побережья, а поднимаясь до критического уровня, они будут сливаться в Западное море и дальше, в Океан... Дану и Дану-Пру это, пожалуй, не спасёт, но сейчас речь хотя бы о людях. Звучит бредово, но ничего технически невыполнимого здесь нет. Конечно, для столь грандиозного проекта придётся объединить усилия всех народов Побережья. Но если они будут знать о сути грозящей беды... Ведь без малого двести лет она остаётся тайной для широких масс, даже о Варе все до сих пор уверены, что Ямшут строил её как убежище от новой Зимы, чтобы скрыться от холода за гигантскими стенами. А сплотившись в общем деле для общего выживания... Начиная со стран Понтийского Содружества - в первую очередь на южном побережье, Синопское царство, родина сунки Карасуна... вокруг него объединятся и нешли, и хатты. Конечно, помощь и от нас, восточных... Думаю, колхи тоже присоединятся к Проекту. И не только они... Вот чем ещё может это увлечь сункира - Проект, помимо прочего, возвысит Понтийское Содружество, а может быть даже соберёт под его клейноды новые страны. Ну а у меня тут тоже скрытая цель: вдруг народы, сплочённые общей задачей, научатся слушать, слышать и понимать друг друга? Вдруг им сообща удастся исправить свои пути в согласии с мэ века сего - тогда потепление и Потоп удастся если не отменить, то отложить на тысячелетия... Вроде бы как ни посмотреть - везде плюсы. Возможно, минусы всплывут позднее, но надо хотя бы начать. Свите позволяю себя догнать только под стенами Эритродора. В город въезжаем уже в сумерках. Улица Красная тянется стрелой от городских ворот до дворца, перестроенного из стен коцакского гардиша Новосечье. Всего год спустя после того, как переселившиеся с Запорички на Гипань коцаки обосновали здесь, в извилистом гипанском меандре кошевую базу, волшебница Карена решила расширить её в настоящую презентабельную столицу, "скромно" названную Каренодором. Длинная прямая улица, сомнительная в оборонном плане, но поражающая гостей города эффектной перспективой и видом на дворец, тоже строилась по её плану. Поскольку гости города, в отличие нас, непутёвых, въезжают при свете дня, для них название улицы не составляет загадки. Обычные на вид круглые дома по её сторонам, с низкими округлыми кровлями или с высокими, на опорном столбе, напоминающими остроконечные шапки гимиров, облицованы добываемым неподалёку красным камнем, играя в солнечных лучах. Собственно, отсюда и весь город получил нынешнее название после того, как коцаки, недовольные порядками, которые пыталась навязать им Карена вопреки первоначальным своим обещаниям, отказались ей служить как нарушившей взаимную присягу. Из такого же красного камня высечен и возвышающийся перед дворцом пьедестал с лепящимися к нему по всей окружности фигурами гипанско-коцакской старшины в полтора человеческих роста искусного литья - кошевые отаманы из орихалка, полковники из бронзы. На пьедестале в своё время стояла, словно поддерживаемая или несомая ими, огромная фигура Карены - не в полную величину, конечно, но всё равно впечатляло. Во дворце мне первым делом сообщают, что сункир желает со мной говорить. Ясное дело, встречи советника по магии за городом, как некогда Энмендурана встречал заблудшего ученика, от него не дождёшься, но если разговор не откладывает до утра, то дело довольно серьёзно. Так и есть. Карасун взволнован и хмурится. Об идее насчёт канала в Западное море ему сейчас говорить точно не стоит. Он и отчёт о переговорах с Дану выслушал вполуха, без особого интереса: - Тебе всё будущая миграция народов с севера покоя не даёт, а между тем с запада она куда обозримей. Ты вообще следишь за ходом экспансии Атлантиса? - Признаться, не очень, - об огромном острове, прикрывающем узкий выход из Западного моря в Океан, ещё сто лет назад ничего не было слышно, кроме того, что он есть, и его население живёт своей жизнью, практически не контактируя с народами Ойкумены. И я до сих пор не привык, что его теперь пора воспринимать всерьёз. - Знаю, конечно, что он присоединил к себе западные пределы Средиземья и обосновывается там... - Не только Средиземья, - морщится от моего дремучего невежества, - Либии тоже. И не обосновывается, а продвигается дальше и по северному, и по южному берегу Западного моря такими уверенными темпами, словно в рассчитывает рано или поздно сделать его своим внутренним, замкнувшись на востоке. Мда, в таком контексте рассказывать о планах сделать Виноцветный Понт фактически частью Западного моря было бы и впрямь неосмотрительно... - Далеко не всем по душе ярмо молодой, но неудержимой империи, - продолжает. - Фактически начинается Великое переселение народов. Атлантис идёт по пятам, от его новых границ предпочитают отступать дальше, потому что сражаться получается не очень. Пока ещё есть куда. Разумеется, на восток. Разумеется, не только на пустующие земли, которых не так-то и много. Получается цепная реакция - локальные стычки, дальнейший отток вглубь Ойкумены теснимых народов. Как скоро это может коснуться нас? - Если всё именно так, как ты говоришь - действительно, раньше, чем ледник. Даже если молодая, но неудержимая империя в ближайшее время выдохнется, процесс уже запущен. - Именно, - удовлетворённо кивает сункир. - Хотя пока что не видно, чтобы она выдыхалась. А чтобы подготовиться, к испытаниям, идущим издали, надо наконец-то с актуальными проблемами разобраться. Откладывать больше нельзя. - Ты о ситуации на Понтанесе? - уточняю. - О ней. С неопределённостью пора заканчивать. Если не удастся поладить с Кареной и заключить с ней союз перед лицом идущего с запада вызова, то хотя бы границы на острове между Киммерией и Таурией пора чётко определить. Разумеется, с возвращением нам Южного берега - это даже не обсуждается. Понятно, речь не о Палакии, которую они включили в состав своей столицы, пусть даже Спету, где Карена построила свою резиденцию, себе забирают, и Алепику заодно. Но начиная от Гьялиты всё должно быть наше, и никакие компромиссы тут невозможны. Огонь в круглодонных глиняных светильниках трепещет на сквозняке, гоняет тени по полированным орихалковым пластинам, инкрустированным золотом и серебром с рельефными львами и турами. - Ты чего-то не договариваешь, сункир, - хмурюсь. - В чём срочность этой беседы? Почему ты затеял её, не дожидаясь утра? - Потому что Карена внезапно сама предложила нам встретиться и провести переговоры, - отвечает после недолгой паузы. - И потому, что её посол сейчас ждёт ответа. Интересный поворот. - Вот с этого и стоило бы начинать. А не издалека, с Атлантиса... Седобородый старец в гаптованной ризе буравит меня сердитым взором: - Мне лучше знать, с чего начинать, чародей. Ты должен понимать контекст и перспективу происходящего. Уж прости, но твой взгляд витает в облаках и редко опускается под ноги. За дальней опасностью не видишь ближней. Атлантис - это очень серьёзно. И Карена наверняка из этих же соображений пошла на столь неожиданный для нас шаг. - Где она предлагает встретиться? - На Понтанесе, в горах на спорной территории. - Разумеется, ты предполагаешь моё участие? - Нет, чародей, я предполагаю нечто большее. На встречу поедешь ты один. То есть с гвардией, конечно, но без меня. - Почему? - Не вижу смысла в моём присутствии. Если на встречу явится сама Карена, ты встретишь её как второе лицо в Содружестве и волшебник волшебницу. А если кого-то пришлёт, мне тем более в таком формате участвовать не пристало. Хотят видеть меня лично - включим это в повестку первоначального торга. Я догадываюсь ещё об одной причине. Если эпохальная встреча окончится ничем, провал останется висеть виной на переговорщиках, а не на самом сункире. Думаю. - Мои условия. Первым своим помощником я беру Лигтамия. И пусть он сам решает, какой легион взять с собой для охраны. - Разумно. А кто второй помощник? - Кошевой отаман Созурко. Соответственно, он тоже выберет коцакский полк на своё усмотрение. Сункир, как и ожидалось, изумлён: - Ты уверен, что задействовать коцаков, ещё и на первой же встрече - хорошая идея? Не решит ли Карена, что мы дразнимся, не разозлится ли? - Если она всерьёз настроена на переговоры и выстраивание отношений - проглотит. Если просто прощупывает наши настроения - что ж, мы их этим покажем. Никакого заискивания, никакого стремления обходить острые углы - а значит, нечего и пытаться говорить с нами с позиции силы и корчить из себя невесть что. Ну а если - вдруг! - уже на этой встрече удастся договориться о чём-то конструктивном, закрепить его участием первого лица среди гипанских коцаков прямо на месте будет эффектным ходом. Теперь думает Карасун. Недолго. - Согласен. Похоже, в истории Понтийского содружества начинается новая глава, обещающая быть как минимум интересной. Вот не случайно мы с Дану о Карене так много говорили - как чувствовали что-то оба. А уж для моих дальних планов заручиться согласием тауреков тем более необходимо.