Тени прошлого и будущего
25 августа 2025 г., 14:37
Сентябрьские рассветы в Валенсии случаются столь же небывало знойные, как майские закаты. От жары не спасают даже розовые церковные стены, не успевая остыть за ночь и охладить раскалённый воздух. Впрочем, на лаудах (или, как говорят здесь по-каталански, на хвалитех) духота ещё не ощущалась. Возможно, конечно, дело в молитвенном подъёме, когда растворяешься в своём и общем дыхании, так что ему уже ничто не в силах помешать, и самый невыносимый зной становится свеж и сладостен в преображённом утраченной первозданностью мире. Но подобная благодать ниспосылается намного реже, чем тщеславное воображение готово её измыслить, так что, вероятней, лето всё-таки начало понемногу отступать, согласуясь с литургическим календарём, что с его стороны было, согласитесь, весьма любезно.
Сёстры, привычно наполнившие хоры к утренней молитве, выглядели никак не горлицами, чайками скорее - если вы в состоянии представить себе спокойных и степенных чаек с неожиданно ангельскими голосами. Единый крылатый всплеск земного поклона на начальном псалме, на "Приидите, поклонимся и припадем Ему", чтобы тотчас замереть подобно прибрежным скалам: "Днесь, аще глас Его услышите..." - вновь, как каждое утро, доколе можно говорить "днесь", обращаясь в слух, а не голос, ибо не случайно Спаситель процитировал наивысшую заповедь в Законе со слова "услышь", а не сразу с "возлюби", давая понять, что восхождение ко второму непременно лежит через первое - в отношениях как с Богом, так и с ближним.
Сама мать Исабель, невысокая и худенькая, словно свечка, выделялась из плотно скученной стайки лишь надеваемой на большие часы столой, подобной дьяконской - подарок добрых друзей и соседей, настоятельницы Картуха дель Морведре, с персональным разрешением от Папы (ещё прошлого, Павла II) возлагать её на оффиции яко почётной, honoris так сказать causa, картезианке. На самом деле её тогда больше интересовал повод приблизить свой личный устав к затворническому (время чем дальше, тем настойчивей требовало поменьше маячить перед посторонними взглядами), но возможностью слегка подразнить патологическую мизогинию доктора Хауме Ройга в “холодной войне”, продолжавшейся до его смерти, пренебрегать тоже не стала. Сей дерзкий элемент клерикального облачения выглядел на ней сурово, как рыцарская перевязь, а вместе с тем настолько неуловимо по-женски и трогательно, что это, вероятно, могло бы смутить посторонний взгляд, если бы таковой здесь оказался.
Только откуда ему взяться?
А в духоту и палящий утренний зной окунулась сразу же на выходе из церкви, ещё под навесом галереи-панды, чередой арок - не мудехарских подковообразных, как по всем владениям Соединённых Корон, а типично валенсийских, возносящихся острыми языками пламени, в строгой, поистине цистерцианской простоте согласно вкусам благословенной памяти Марии Кастильской, королевы Арагона. Неприятное, но совершенно безопасное ощущение секундного удушья и тесноты внезапно сменилось болью в давно не беспокоившем шраме. И что было совсем скверно - волна, прокатившись по нему, не ушла, застряла в одной точке тупой иглой, ещё и противно так, впиваясь между позвонками.
Такое никогда не бывало случайностью - по крайней мере, раньше. Конечно, предзнаменования сестра Исабель привыкла встречать спокойно - ещё задолго до того, как стала сестрой и Исабелью. Тем более, когда примерно догадываешься, чего и с какой стороны ожидать. А вот боль хотелось бы вытеснить как можно скорее. Поэтому аббатиса не стала благочестиво огибать периметр под плохо спасающей от утренней жары сенью, а пересекла чисто подметенный квадратный клаустрильо, срезав угол в сторону своей кельи. Иногда не зазорно воспользоваться привилегиями, раз уж они у тебя есть.
Ритм правильных прямоугольных ячеек на жилой стороне квадрата ломался пышными кустами роз, чей аромат, тонкий, но крепкий, настигал уже в сотне шагов, как будто в воздухе разлили розовое масло. Местная легенда шёпотом утверждала, что этот необычный и чудодейственный запах позволяет настоятельнице сохранять молодость. В шутку, конечно (возможно, и не пристало монахиням так шутить, но на всякий рот, особенно скованный дисциплиной молчания, платок не накинешь, а на головах он и так имеется, да без толку). Никакой магии здесь на самом деле нет, просто любить цветы нужно - и слышать, то бишь понимать, а как же иначе. Зато избавиться от ощущения ржавой занозы в шраме он ожидаемо помог.
Только ведь эта боль - следствие, а не причина. От мыслей о причине, впрочем, тоже пока лучше отвлечься, чем сестра Исабель и занялась, погрузившись на ближайший час в уход за розами и вознося ум к горнему, ибо нечего ему пресмыкаться в дорожной пыли и догадках, нисколько не приближая этим чаемую ясность. Уставной распорядок Королевской Троицкой обители шёл своим чередом, повседневные обязанности аббатисы вплетались в него несущим стержнем, и ещё до обеда, когда жара становилась совершенно невыносимой и неприличной (“Мария, тучку!” - жалостно, но дерзновенно простонала молоденькая сестра Хуанита, веселушка и одарённый математик, в силу последнего обстоятельства постоянно не замечающая ничего вокруг, не говоря уж о такой мелочи, как настоятельница за спиной), ясность пришла со срочной корреспонденцией, легшей к ней на стол.
Судя по непривычной краткости письма, самого дона Гонсало Хименеса весть об этом поручении застала врасплох. Из чего в свою очередь с высокой вероятностью следовало, что и кардинал де Мендоза принял решение молниеносно, так что времени на раскачку просто не оставалось. Ну это как раз в стиле примаса. Интересней ещё несколько выводов, которые отсюда с известной долей осторожности можно было сделать.
Во-первых, Верховный Следственный Комитет и лично брат Тома всё-таки начали копать под Мендозу, что для большинства звучало бы абсурдом - настолько неприступной скалой выглядит, в полном соответствии со смыслом своего имени, дон Педро Гонсалес, шёпотом уже вовсю именуемый “великим кардиналом” и “малым Папой”. Вот только золочёные поводья белой лошади - парадная бутафория по сравнению с реальными браздами, вручёнными венценосной тёзкой сестры Исабель своему духовнику, степень чьего влияния на неё при всех их заметных даже издали разногласиях нельзя недооценивать. И коль скоро виденье блага Церкви и объединённых держав оказывается у них не в одном русле, неизбежным становится выяснение сил - где сегодня сконцентрирована реальная власть, под красной ли мантией или под невзрачным чёрно-белым хабитом Ордена проповедников. Мендоза, как видно, не только принял вызов, но и пошёл на опережение в контратаку.
Во-вторых, кардинал тем самым свидетельствует, что уверен не только в крепости своих позиций, но и в доне Гонсало. Особо пристальное внимание к нему со стороны Верховного Комитета как подкоп под самого примаса вполне понятно. Нельзя сказать, что Хименес де Сиснерос так уж прямо его правая рука, но достаточно к тому близок. Тем не менее, дон Педро поспешно выдумывает ему поручение в Валенсию именно тогда, когда Генеральный инквизитор в преддверии собственной ревизитации переданных под его юрисдикцию новых регионов по неозвученным, но очевидным причинам застрял в Сигуэнсе, и так ненавячиво предлагает брату Томе составить компанию. Мол, хочешь чего вынюхать мясистым своим носом - дорога в распоряжении для душеспасительных бесед, а нам с Сиснеросом скрывать и опасаться нечего. Жест широкий и красивый. А версию, что примас допускает возможность уличить его в ереси, но готов пожертвовать им как разменной монетой, сестра Исабель полностью исключает: такими ценными кадрами не разбрасываются. Значит, и впрямь абсолютно уверен, а отсюда, в-третьих, её расчёт достучаться через дона Гонсало до кардинала с глобальным вопросом имеет все шансы на успех.
И более того, в-четвёртых: душка де Мендоза, похоже, проявил трогательную заботу о её недостоинстве. Дон Гонсало в процессе общения тоже ведь составит мнение о Генеральном инквизиторе, которым тут же по горячим следам поделится с ней при нежданной, но приятной для них обоих оказии личной встречи. Правда, едва ли решится увидеться с нею раньше него (и едва ли тот это допустит), ну и ладно. Ничего сенсационного от его впечатлений ожидать не приходится, а ко всему предсказуемому она готова давно. Серьёзно: сама возможность снова поговорить с де Сиснеросом лицом к лицу значит для неё куда больше. Кстати, в-пятых, если всё было так поспешно, то письмо опередило их максимум на два дня...
Куда начинает дуть ветер, ей было ясно с первых лет работы Верховного Следственного Комитета, ещё до того, как брат Тома его возглавил, поначалу не расширяя сферу интересов за пределы чистоты веры новообращённых марранов и морисков да эксгумации трупов всеми забытых еретиков для ритуального надругательства. Однако на предложение дона Гонсало издать часть их переписки согласилась без раздумий и сама присовокупила избранные беседы с сёстрами обители - разумеется, тщательно выверенные на предмет ортодоксальности содержания и формы, чтобы не дать повода ищущим повода. Под псевдонимом, но ни для кого же не секрет, её стиль слишком узнаваем. У Комитета давно в работе, а к соавтору брат Тома теперь всю дорогу в Валенсию будет докапываться с каждой запятой. Но скорее, чтобы подловить на слове - в тексте там всё чисто, любое обвинение развалится, и он это понимает. Хотя когда от этих “Диалогов” пошли круги по воде, Исабель на всякий случай не благословила сёстрам впредь до особого разрешения конспектировать их беседы. Зато они стали откровенней, не под запись.
- Вчера, возлюбленные, мы вспоминали о двух необходимых условиях правильного понимания как Священного Писания, так и книги всеобщего Божия откровения всякой душе, явленного во всяком Его творении и во всей их совокупности, - говорила она после трапезы на ежедневной проповеди в капитульной зале, медленней, чем обычно, то и дело прислушиваясь к шраму под скапуляром: не вернётся ли утренняя боль. - Некоторые из вас остались в недоумении: возможно ли их совместить? Непрестанное деятельное отвержение себя - и вместе с тем внутреннее собирание в сердце с переживанием Его присутствия здесь и теперь. Не противоречит ли одно другому? Не пустая ли это контрадикция, лишённая смысла, дразнящая, как морковка ослика перед носом, своей заведомой недостижимостью, чтобы вызывать вечный комплекс недостоинства и вины? Иные же с радостью узнают в этих словах собственный пережитый опыт, но сокрушаются, будучи не в состоянии его воспроизвести или хотя бы описать. Первым можно лишь по-доброму позавидовать: им ещё предстоит познать радость первой любви, ощутить не на словах, но на деле, что значит “вожделеннее золота чистого, слаще меда и капель сота”, каковы воистину слова и пути Господни. Вторым хочу напомнить, что описывая или формализуя нечто, мы становимся тем самым больше его - а подлинный опыт всегда больше нас и переживается изнутри. Не всегда то, для чего мы не находим слов, подлинно и предельно, но то, для чего находим, всегда ограничено. Этого и будем держаться.
И вот, сестрицы, какие иные два условия или ключа к постижению Господних замыслов предлагаю вам сегодня в размышление на остаток дня. Одно из них простое для понимания, но не так для исполнения: то, что тебе открылось - исполняй, стремись больше к деятельному применению познанного, нежели к познанию нового, которое непременно приложится. Знание надмевает, а любовь назидает, писал святой апостол Павел, а ещё где-то в книгах Моисеевых сказано: “Сокрытое принадлежит Господу Богу нашему, а открытое - нам и сынам нашим до века, чтобы мы исполняли все слова закона сего”. Иное понимание, иное же постижение: первому довлеет разума, второе требует практики как непременной части целостного, холистического познания.
Другое условие, одновременно служащее подспорьем для первого - то, на чём ломались и продолжают ломаться многие умы, мирские и монашеские, что в Писании названо смиренномудрием, почитанием другого высшим себя. Это не просто интеллектуальное согласие с тем, что у нас нет ничего своего и всё, чем хвалимся и располагаем, даровано нам от Бога. Оно было и у фарисея из притчи - и вполне укладывалось в “безумные глаголы” его молитвы. Это не лжесмиренная поза “я хуже всех человеков”, которая чудесным образом испаряется, стоит некой конкретной сестре заявить, что ты и взаправду в чём-то хуже её. Это способность реально видеть в каждом то конкретное, чем он тебя превосходит, познавая тем самым собственную незаконченность, несамодостаточность и непредельность.
Понимаете? Благодарение Богу, остались в прошлом нашей обители дни, когда сёстры, чьи родовые имена гремят славой по всей Иберии, с презрением глядели на новициаток из дочерей бедных кабальеро и идальго, тем более из простолюдинок, пусть даже те превзошли их в науках и благочестии. Когда надмевались принесенным с собой вкладом перед сиротами-бесприданницами, которым нечего было предложить Богу и монастырю, кроме своих талантов и трудолюбия - как будто не нам с вами Христос поставил в вечный пример вдову с двумя лептами, давая понять, что Богу ценен не размер приношения, а то, от избытка ли оно или же от скудости без остатка! Мы все худо-бедно научились ценить друг друга, познавая тем самым собственные недостатки и ущерб, хотя у меня, вынужденно главенствующей над вами, вероятно, получается хуже, так что прошу ваших молитв. Но это, сестрички, только первая комната, первая ступень смиренномудрия. Мы ценим своё монашеское призвание, привело ли оно нас в эти стены или по-настоящему открылось уже здесь - но делает ли оно нас лучше других людей? Нет, но в безумии своём скажу - хуже! Ибо простецы спасаются и служат Богу в миру без монастырских стен, чёток и бревиариев - нам же Он уготовил путь с этими подпорками, зная, что мы без них не потянем. Мы прокажённые в лепрозории, прах попираемый, сор земли - и если Господь благоволит делать нас солью, то лишь потому, что Он Бог, творящий чудеса. Только при таком понимании своего места и служения мы годны быть тем, чем себя мним - ангельским чином и молитвенницами за всех людей, видя в каждом из них восполнение своей неполноты и тем научаясь любить их как самих себя. Понимаем ли мы, сёстры, значение слов “в каждом”? В ненавидящих и обижающих нас, в отвратительных нам до омерзения, в тех, кто реально следует путём зла и расчеловечивания... Слово Божие не делает здесь исключения ни для кого - ни для язычника, ни для сарацина, ни для еретика. Ни для Иуды, ни для разбойника, распятого ошуюю Спасителя. Чьи сердца навыком приучены к различению добра и зла, те способны в каждом человеческом... разумном, говорю, существе отделить грех от образа Божия, который, как учит нас святая Церковь, грехом не упраздняется, и при возможности поклониться этой живой иконе в делах милосердия и любви.
...Голос всё-таки дрогнул - отчётливо так, сестрички помоложе удивлённо подняли глаза. Всё как обычно: с утра боль в шраме, за полдень не отделаться от воспоминаний о том, кто его оставил...
- Я снова бью здесь по любимому гвоздю, но вы уж снизойдите по возможности к моему занудству. Нет истинного поклонения Богу кроме служения ближнему. Эта мысль ежедневно звучит на разные голоса в воспеваемых нами псалмах, мы помним наизусть, что Господь “не требует служения рук человеческих, как бы имеющий в чём нужду”, но для природного религиозного чувства это тяжёлые слова. Мы всё время пытаемся развести ответ Христа о двух наибольших заповедях в Законе Моисеевом, забывая, что Его спрашивали об одной, стремимся выстроить между ними иерархию. Но они отождествлены словом “подобная”, simile, а по-гречески ὅμοια, как в геометрии подобные фигуры отличаются лишь размерностью, а не формой. Просто та же глубинная суть, выраженная другими словами. Единственный царский путь, который прямо открывает нам сегодня Господь для установления личных отношений с Собою: “что сделали одному из сих братьев Моих меньших - всех тех, с кем Он породнился в своём воплощении и вочеловечивании, - то сделали Мне”. Всё, что мы воспринимаем как “наши отношения с Богом” помимо этой установленной Им Самим точки Встречи, рискует оказаться неподлинным, нашими собственными психологическими переживаниями (то есть душевными, к духовному отношения не имеющими), морализаторством или просто ритуализмом. Во всём этом вовсе нет никаких отношений, потому что оно исходит от собственного нашего “я” и к нему возвращается, и если позволено мне будет крепкое слово, я бы назвала такие представления о богообщении духовным рукоблудием, не развивая сие сравнение подробно. А образ Бога, ими формируемый - обычным идолом.
Но да не подумает никто, возлюбленные, что я обесцениваю молитву, аскетику или иные обычные дела монашеского благочестия. Их цена высока, когда они употребляются по назначению, то есть ради нашего понимания самих себя и нашего положения перед Богом. Это хороший и обычно необходимый разбег перед прыжком, бессмысленный без самого прыжка. А отношения с горним выстраиваются по горизонтали, и мы не иначе встречаем и познаём Единого, как только во всяком другом и во всей совокупности других на наших путях. И сокровищница таинств Церкви, и идеал монашеского общежития при неизвращённом греховным умом и человеческой немощью понимании преследуют ту же цель, как пишет святой Игнатий Антиохийский: “поэтому все вы составляете из себя как бы один храм Божий, как бы один жертвенник, как одного Иисуса Христа, Который изшел от Единого Отца и в Едином пребывает”. Открыв этот свет в своей малой монастырской общине, достигнув со своей стороны то, где Бог во Христе издавна достиг нас всех и каждую из нас на Голгофе, мы сможем распространять его далее - не столько словом, сколько живым примером - потому что в этом наше призвание и апостолат.
Ну и так далее.
А с тучкой Мария не подвела. Внезапно надвинулась с моря, разрушив покой и девственную чистоту недвижной небесной лазури, тяжёлая от свёрнутых в тёмном чреве молний. Исчезло солнце; вихрь пролетел по городу предвестием, не принося вожделенной свежести, лишь подняв до неба пелену пыли и мусора горбатым облачным столпом. С первыми раскатами грома пекучий туман пылевой завесы начал остывать и темнеть одновременно - и вскоре туча уже легла на город, растекаясь по изогнутым улицам. Облачный столп сменился огненным, глас Господень прогремел, чёрное небо лопнуло и рассыпалось первыми тяжёлыми каплями - и тотчас разверзлись хляби тёмных вод из облаков воздушных, обрушив на монастырь бурлящие потоки, вскипела Турия под стеной седыми клочьями, тщетно пытаясь вырваться из берегов, в панике заметалась по ней застигнутая врасплох лёгкая лодочка. Люди мчали по раскисшей и чавкающей тверди, стремясь укрыться в собственных норах от хлынувшей на головы стихии - и конечно же, промокли до нитки, прежде чем ливень сошёл на нет и шальная туча унеслась так же стремительно, как навалилась.
Всё потому, что желания свои аккуратней формулировать надо, тем более, молитвы! Не знаете вы, девочки, силы слов и чувства юмора Господня...
* * *
Солнце било в висок, звеня и пульсируя, безжалостно, как приговор трибунала, и паляще, словно костёр публичной казни нераскаянных севильских бунтовщиков-вероотступников, пять лет назад ознаменовавшей для обывателя наступление новых времён. Если бы первый Генеральный инквизитор Трибунала Священной палаты Верховного Следственного Комитета Кастилии, Арагона, Валенсии и Каталонии брат Тома де Торкемада, Орден проповедников, страдал мигренью, он едва ли кутался бы в седле в свой чёрный плащ поверх белой рясы. Но будучи непритворно суровым аскетом и постником, фра Тома ею наслаждался, как и любой болью, принимая как благодать от Господа ради умерщвления плоти. Иронизируя мысленно над его “мясистым носом”, сестра Исабель, которой пока только предстояло сомнительное удовольствие познакомиться с ним воочию, опиралась на гравюру, чей автор, вольно или невольно выражая личное отношение к Генеральному, вероятно не очень лестное, сильно утрировал его черты. Нос и в самом деле был выдающимся во многих отношениях, однако вживую вовсе не он первым делом обращал на себя внимание на худощавом, но широком лице брата Томы. Гораздо выразительней выглядели глаза, очень близко к оному носу посаженные, над которыми столь же плотно сходились прямые брови, придавая лицу вечно нахмуренный вид. Взгляд словно обращён внутрь, ничего по этим глазам не прочтёшь, сколько ни пытайся, но если уж вопьётся в тебя, то цепко, не отпустит. Добавим последним штрихом к портрету ямку в форме еврейской буквы “йод” на массивном квадратном подбородке - и станет понятно вызываемое его внешностью смутное беспокойство. Не у всех, конечно. Среди фанатичных еретиков немало таких, что смело и с вызовом смотрят в глаза. Как правило, до первого допроса с пристрастием. Некоторые даже до второго. Дон Гонсало Хименес, хоть и не еретик (ну, пока - как говорят в народе, никто не зарекайся), взгляда тоже не отводил. И нельзя сказать, что Генерального это удивляло. Сюрпризом стала скорее готовность де Мендозы контратаковать его именно той фигурой, через которую он к нему подбирался. Примас казался брату Томе более осторожным, не склонным к рискованным шагам. Его уверенность в своей непотопляемости была понятна - опиралась на обширные связи и поддержку, прежде всего на Орден Калатравы, но с ним-то как раз всё решено. Следующих выборов магистра там уже не будет, папская булла без пяти минут подписана. Мыслимо ли - жировать, злоупотребляя былыми заслугами, и вместо заботы о том, чтоб землю в Гренаде христианам отдать (благо, эмират на последнем издыхании), лезть во внутреннюю политику со всей своей мощью? И если бы действительно вели какую-то чёткую линию, можно было бы думать о конструктивном сотрудничестве. Так нет же - просто банда раскормленных откупщиков-вольнокопейщиков. Продажные, беспринципные и вороватые командоры, позор рыцарства и тормоза Реконкисты, готовые отстаивать интересы того, кто больше заплатит. Ну а кардинал, стало быть, всю конкуренцию перехватил, теперь это его неформальная гвардия, частная карманная армия по сути. Нет, с независимостью и вольностями калатравцев пора завязывать, вопрос давно согласован. Король Арагона - великий магистр ex officio, это будет справедливо. Правда, не ко времени, пока они в португальской заварушке вроде как задействованы. И с Её Величеством ещё предстоит долгий непростой разговор. Ибо опять паритет ломается, а как же её клятва кастильским грандам и условие их брачного союза с Фердинандом (тогда ещё номинальным королём Сицилии, но с перспективами на Арагонский престол куда более определёнными, чем на Кастильский у неё, фактически лишённой в результате несанкционированного брака титула принцессы Астурийской), что королевство сохранит свою независимость, формальную и фактическую (а все мы помним, сколь напряжёнными оставались отношения между двумя странами семнадцать лет назад)? Только вот ничего, что Кастилия за последние годы хорошо так приподнялась и расцвела на овечьей шерсти, что земли Арагонской короны в три раза меньше по территории и в четыре по населению, что супруг ваш, донья Исабель, кастильский пленник при вас, а его доверенные лица мало что могут противопоставить напору кортесов и сеньоратов - да и лично он не мог бы, потому что плохо всё и запущено в Арагоне, Валенсии и Каталонии с властной вертикалью? Так о каком паритете речь, Ваше Величество? Это у вас аппетит разыгрался и не успокоится никак, а нехорошо сие, потому что Писание учит, а каноническое право велит жене не властвовать над мужем, и для монархов здесь исключения не делается, раз уж он не консорт, а оба вы на царство помазаны и коронованы. Впрочем, королеву ему с юных её лет и до сих пор пока что удавалось убеждать, если заходить издалека и без напора. Слишком уж многим она ему обязана. Досадно, конечно, что брак, испытанный и закалённый совместной борьбой за престол (за кастильский пять лет, за арагонский все десять), всё чаще омрачается конфликтом интересов. А ведь успешное правление Соединённых Корон и в самом деле могло бы стать стимулом для перехода от супружеской унии к финалу объединения государств Полуострова (взятие Гренадского эмирата, который бельмом в глазу, и в самом деле вопрос времени... а там, глядишь, и Португалия - тем более, Исабель-младшая в Моуре со своим женихом неплохо подружилась, хотя он совсем ещё ребёнок). Но видимо, не в этом столетии - в смысле, не от Рождества Христова не в этом, которое уже на исходе, а не в ближайшем. Личных амбиций у всех через край. Обидно. Ещё обидней, что Их Величествами собственный контроль над Верховным Следственными Комитетом воспринимается средством подчинения Церкви Короне в государственных интересах. Причём здесь, что характерно, между ними никаких разногласий. Но не это имел в виду брат Тома, тайно добиваясь его автономии от Рима. Церковь для её преданного чада и слуги была сверхценностью - разумеется, именно Церковь, а не папский двор, где своя гнилизна и коррупция, которая после долгожданного преодоления Великой схизмы только разрослась, потому-то и продвигал он проект собственной инквизиции Полуострова, чтобы возродить здесь цели и стремления Сан Доминго... А с другой стороны, у каждого своя колокольня и зона ответственности, не так ли? Корона использует Церковь для продвижения своих интересов - значит, и ему незазорно использовать Корону... во славу Божию и Церкви Его, разумеется. Он не королевскую власть укрепляет, а принцип церковной синодальности, иначе консилиаризма, провозглашённый Констанцским собором, который, положив конец Великой схизме и позорному троепапию, диагностировал корнем многолетних нестроений неподконтрольность Пап соборному началу. О, в Риме сегодня совсем не прочь откатить это решение назад, но в том и миссия партикулярных церквей, их примасов и благоверных католических государей, чтобы сдерживать эти хотелки, не позволяя Церкви воинствующей скатываться в тиранию. Да-да, хотя сам брат Тома был кооптирован в Священную палату как папская кандидатура, в рамках его попыток ослабить королевский контроль, но лишь потому, что о своей позиции не распространялся и вместе с королевой смог разыграть эту непростую комбинацию, оставив в неведении насчёт истинных своих приоритетов и её, и Папу. Двойной агент, преследующий на самом деле лишь собственные (нет - высшие!) интересы. И к Мендозе подкапывается совсем не с целью его повалить (хе!), а просто добиться от него чёткости позиций. Ежели тот и в самом деле стремится с комфортом усидеть на двух стульях, играясь в двухвекторность с Соединёнными Коронами и с Римом, надо сделать так, чтобы стул и вектор остался один. Вот место в этой партии дона Гонсало Хименеса Франсиско пока что непонятно, хотя их путь в Валенсию с задушевными (нет, не от слова “задушить”) беседами близится к концу. А значит, они с кардиналом пока что переигрывают брата Тому. Предварительные выводы, впрочем, уже можно сделать, и они скорее благоприятные для обеих сторон. Во всяком случае, он бы предпочёл видеть его вместе с Мендозой своим соратником, а не топить - если, конечно, и в самом деле не замешан в ереси. Только как бы это до него донести, а главное, убедить? На все попытки попытки завести разговоры на отвлечённые или бы бытовые темы реагирует с неприкрытой иронией. - Надо сказать, Валенсия по общему уровню жизни уже обгоняет королевства Кастильской короны, не находите? Я, вспоминая, как здесь всё выглядело лет десять назад, ожидал худшего. - Ну тогда ревизитация Каталонии вас не разочарует, - нервно и напряжённо усмехнулся дон Гонсало. Гримаса его, впрочем, не адресовалась брату Томе и не была реакцией на его слова. Просто он тоже плохо переносил жару. - Там стабильно продолжается упадок, здесь - подъём. Всё закономерно. Торговые маршруты прежде всего. Потому и так благополучно всё выглядит вдоль тракта - а как оно в глубинке, я бы по увиденному делать вывод не спешил. - Да, разумеется. Как раз возвращаясь к нашему разговору о необходимости централизованного регулирования... - Я не уверен, что хочу к нему возвращаться, - де Сиснерос коварно воспользовался манерой Генерального инквизитора делать большие паузы. - Неинтересно и бессмысленно разглагольствовать о том, к чему не имеешь отношения. Вы принимаете в этом непосредственное участие - но не скромный викарий Сигуэнсы. Я могу вас послушать, даже с интересом - всегда любопытно узнавать новое, а в дороге заняться нечем. Могу, если надо, принять исповедь, ибо сие мой пастырский долг. Но вот эти ваши следацкие подходцы - а что вы об этом думаете? - уж простите, фра Тома, пробивают на смех. Да ничего я не думаю о том, что меня не касается! Неожиданно, правда? Генерального этот выпад ни капли не смутил. Понимающе покачал головою: - Неужели вы и впрямь полагаете, - начал он всё тем же спокойным мягким голосом, - что я завёл бы такую тему праздно, не имея в виду вашего и дона Педро Гонсалеса прямого содействия общей нашей задаче блага Церкви и державы? Дон Гонсало внимательно и насмешливо уставился ему прямо в глаза - разумеется, обращённые внутрь: - И в чём же вы усматриваете возможность такого содействия, если не секрет? Взгляд брата Томы даже не дрогнул, оставаясь тем же отсутствующе-бесстрастным: - Ой, я вас умоляю, какие ещё секреты? Исключительно в ваших с примасом прямых обязанностях и сфере служебной ответственности. А вы о чём подумали? Вы ведь сами об этом много говорите и пишете. Повсеместный духовный кризис и упадок, катехизации практически нет, в результате чего расцветают ядовитой плесенью всевозможные ереси - и это на фоне резкого роста мудехарского и иудейского населения, где с наставлением молодёжи в их пагубных лжеучениях всё очень даже на завидном уровне... “Полуостров стремительно перестаёт быть католическим, как будто Реконкиста потерпела поражение”, - разве это не ваши слова? - Мои. - И я с ними полностью согласен, к превеликому сожалению. Так не должны ли мы объединить усилия в попечении об одном? Веками в Кастилии не было никаких ересей, а теперь вовсю гуляет вольномыслие. Что говорить, даже в Осме, где некогда воссияла звезда Сан Доминго и наставника его дона Дьего де Асеведо, тревожные звоночки - а дон Педро Гонсалес этим, похоже, не сильно обеспокоен, хотя его непосредственная юрисдикция... - Его, - резко перебил его дон Гонсало, даже не дожидаясь для приличия очередной паузы. - Но не моя. Поэтому про Осму - не со мной. Со мной можете о Сигуэнсе, если есть что предъявить. - Ну почему сразу “предъявить”? - недовольно поморщился брат Тома, не скрывая досаду. Осторожная попытка прощупать почву, критически высказавшись о примасе, провалилась сходу. Этого, конечно, следовало ожидать. Сама уже биография де Сиснероса многое раскроет понимающему о его психологическом портрете. Фундаментальное юридическое образование в Алькале и Саламанке, карьерный старт в Риме, где был рукоположен и практиковал адвокатом в церковном суде. Семь лет спустя, после смерти отца, вернулся в Кастилию, заручившись от Папы патентом на ближайшую вакансию. Ближайшей оказалась в Уседе, только вот у тогдашнего архиепископа Толедского дона Альфонсо Карильо де Акунья на неё уже была своя кандидатура. Сиснерос, однако, начал качать свои законные права, в результате - предсказуемо! - пять лет с перерывом провёл за решёткой, право своё в суде в конце концов отстоял... чтобы тут же от него отказаться. То ли годы заключения что-то в нём изменили, то ли просто не захотел обрекать себя на перманентный конфликт с Карильо, понимая, что его не потянуть, то ли де Мендоза, покровительство которого он снискал, отговорил его, устроив вместо этого соборным капелланом в Сигуэнсе. Где он, собственно, и пребывает уже больше семи лет, даже после смерти Карильо (место которого де Мендоза и заступил), регулярно отказываясь от более заманчивых предложений. Дон Педро его при этом очень ценит, тот в ответ не лебезит и не скрывает временами возникающих разногласий по тем или иным вопросам. В общем, реакция ожидаемая, но непонятно, что за ней стоит - только ли корпоративная солидарность, или они с примасом напару принципиально не желают идти на сближение с Верховным Следственным Комитетом. Что уже попахивает нелояльностью Кастильско-Арагонскому престолу как минимум - но поди это докажи... - Так если есть что предъявить - предъявляйте! - дон Гонсало, не дожидаясь, пока безобидная болтовня вокруг да около снова приобретёт тревожное направление, пошёл в наступление сам. - Да только ересей в нашем диоцезе вроде как не замечено. Вот всевозможных суеверий и предрассудков хватает. Как, впрочем, и везде. И если вас, фра Тома, интересует моё откровенное мнение о вашей работе, то их профилактикой и элементарным просвещением, мне кажется, стоило бы заняться с не меньшим вниманием, чем к высматриванию рудиментов прежних обычаев в среде конверсо. А то перекос какой-то. - Невежество не столь опасно и пагубно, как лжеучение, - ласково и неподкупно ответил Генеральный инквизитор. - А суеверие, как всякое стихийное зло, может быть обращено во благо. Дон Гонсало удивлённо приподнял бровь: - И каким же интересно, образом? Разве укоренившаяся в народе полуязыческая вера в колдовство, существование ведьм, в порчу и сглаз не является материальной ересью, а в качестве таковой - сферой непосредственного интереса вашего Комитета? Чумные бунты, поиски виновных в очередной вспышке эпидемии - не “ведьм”, так иудеев - тоже могут во благо державе? - Ну-у, - покачал головой брат Тома, - всё не так однозначно, и вы сами знаете ответ. Если вспомнить те первые погромы, в Наваре, а затем в Севилье, которые Церковь, к сожалению, слишком поздно попыталась взять под свой контроль... - А по факту получается, возглавила. В лице конкретных деятелей. - Только не надо таких обобщений. Не пристали они мужу вашего сана и должности, - Генеральный выплеснул наружу суровый ледяной взгляд. - Деятели - это не Церковь. А оперативному предотвращению подобных эксцессов как раз и призван служить Верховный Следственный Комитет, который вам с примасом почему-то так не нравится. - О примасе я говорить не уполномочен и не собираюсь, - напомнил дон Гонсало, - но уверен, что он так же, как и я, не имеет ничего против институции, санкционированной Папой и подчинённой Их Величествам. - Тем не менее, у вас к ней какие-то вопросы? - Не было бы никаких, если бы я видел, что она действительно занимается тем, к чему призвана, что декларирует. А бесконечные раскапывания могил еретиков вопросы вызывают. Равно как и факты заоблачных поборов с семей конверсо за сертификат правоверия. - Вот зачем вы сейчас разносите иудейские и мавританские наветы, дон Гонсало? - Я говорю не о наветах, а о доподлинно известных мне случаях. По каждому из которых, если понадобится, могу привести в суде не только свидетелей, готовых поклясться на Евангелии, но и конкретные материальные доказательства. И если вы в самом деле ни о чём подобном не слыхали... тогда у меня к вам ещё больше вопросов. - Мы это тоже обязательно обсудим, если будет желание, - головная боль стала особо докучливой - сверлящей, ещё и тонким таким буравчиком, с которой нелегко не только говорить, но и думать. - Однако должен заметить, что эти обвинения вступают в некий диссонанс с вашими же словами “не лезу в те вопросы, которые меня не касаются”... - Во-первых, это пока что не обвинения, во-вторых, никакого диссонанса. Меня оно как раз касается, потому что касается моей паствы. - Я знал, что вы именно так выкрутитесь, - скорбно скривился брат Тома - опять же не от слов собеседника, а от новой попытки мигрени стать невыносимой. - Но позвольте мне закончить о погромах. Вы ведь не станете отрицать, что именно они стимулировали массовые крещения иудеев, чего не было в прошлые века мирного сосуществования... - Формальные крещения, лишь бы их оставили в покое? Из-за массовости и притворства которых и создан ваш Следственный Комитет? В чём же тут благо, позвольте спросить? - Вот именно в том, что конверсы теперь в нашей юрисдикции, которой иудеи как “королевские слуги” неподсудны. И мы можем вести с ними катехизационные мероприятия, как с любыми чадами Церкви. Лицемерное крещение “страха ради иудейска” - то бишь христианска в данном случае - открывает двери для Благовестия сынам Израилевым. Вы в самом деле не видите здесь блага? Циничная откровенность церковных функционариев, разумеется, не была для дона Гонсало в новинку. Но в том-то и дело, что сейчас был вовсе не цинизм. Де Торкемада в самом деле считал свои аргументы нравственно безупречными и богоугодными. И это слегка вымораживало - от мысли, как далеко можно зайти с такими ориентирами. - Вы сейчас серьёзно, фра Тома? - А я похож на шутника? - Сначала накрученные ненавистью толпы вместо того, чтобы быть остановлены пастырским увещеванием и властью, шли, причастившись, в состоянии освящающей благодати, проливать невинную кровь... Дайте мне закончить, фра Тома. Все эти ваши софизмы про “наказания без вины не бывает” в равное возмездие можно распространить и на святых мучеников. Скользко, не находите? Затем без разбора, без положенного Церковью испытания и наставления, в Источнике возрождения массово производили заведомо мертворождённых. Хотите сказать, то и другое не было кощунственным осквернением Христовых Таинств? Или подобная профанация в самом деле может быть благом? - Не нам судить ошибки отцов, - елейным тоном начал Генеральный, но дон Гонсало не дал ему договорить: - А по вскрытым вами склепам еретиков не скажешь. - Дались вам эти склепы... Нам остаётся исходить из той плачевной ситуации, которую мы унаследовали. И действовать адекватными ей методами. Вы мне в начале пути закидывали: если, мол, ссылаетесь постоянно на Сан Доминго, то и действуйте как он - босиком к еретикам, со словом Божиим, а не со взводом Святой эрмандады. Только вот еретики нынче другие, а значит, требуют другого подхода. Миссионер должен говорить с каждым на его языке. Это в Лангедоке тогда ценили бедность, простоту и аскезу, с помощью которых до них можно было достучаться - а иудеи и притворные конверсы, с их неправедным богатством, накопленным ростовщичеством и воровством, с их огромным глубинным влиянием включая даже королевский двор, понимают только силу и власть. Их сердца окаменели и закрыты для убеждения - значит, прежде надлежит размягчить их принуждением. Наш брат-проповедник Алонсо де Охеда почти десять лет назад предоставил эту дорожную карту Её Величеству, несмотря на противодействие примаса и его влияние на королеву. Пусть не сразу, но жизнь доказала нашу тогдашнюю правоту... Ага, мысленно усмехнулся дон Гонсало, жизнь. Точнее, ваше с Охедой окучивание короля, игра на его мужской и государевой гордости. Донью Исабель тогда сломить всё равно не удалось (и нечего валить всё на де Мендозу - у Её Величества вполне хватает державной мудрости и христианского здравомыслия, которыми и сам кардинал в частных беседах не раз восхищался), дала добро на работу Следственного Комитета лишь под условием строгого надзора над его деятельностью и методами, подчёркивая приоритетность в работе с “новыми христианами” катехизации и убеждения. Что, впрочем, не мешает Комитету гнуть свою линию, и чем дальше, тем уверенней. Улыбка наверняка вышла не только мысленной и, конечно же, не ускользнула от брата Томы, как и её прозрачный смысл, но тот не отреагировал. Да и что тут скажешь? А дону Гонсало тоже возразить нечего. Смысла нет. Он и молчал, разглядывая руки собеседника, по-доминикански холёные, с простым железным перстнем-печаткой, эмблемой Ордена проповедников, собака с факелом, похожим здесь почему-то больше на метлу. Как непритязательно шутят братья-франсисканцы, “не давайте святыни псам... даже Господним”. Справедливости ради, он и сам не так давно мыслил где-то подобным брату Томе образом. Не хватало цинизма (или наоборот, фанатизма) довести логические выводы до конца, но вот в посылках... В тюрьме было время многое пересмотреть, к чему подтолкнула вышедшая книга сестры Исабель ”Пути и перекрёстки”, так называемое “второе макси”, знамение пререкаемо многим. Не то чтобы она так уж сразу в нём всё перевернула - и переписка-то между ними завязалась поначалу полемическая. Даже не верится. А теперь их дружба и особенно соавторство последней книги сослужила аббатисе медвежью услугу: де Торкемада перероет у неё всё в поисках компромата на дона Гонсало, а через него и на примаса. Всю дорогу ходит вокруг да около, вплотную подбирается и всякий раз не переходит черту. Ну и пусть играется, не на того напал, чтобы такими приёмчиками вымотать. Главное, письмом она предупреждена, уже должно дойти. А остальное - на волю Божию, и пусть Он Сам рассудит правоту каждого, ежели не тщетна вера наша. - Фра Тома, а вы ведь, насколько мне известно, и сами... Не смутился ничуть. Был готов к этому вопросу. - Да, среди моих предков были обращённые евреи, - ответил спокойным мягким голосом. - Вполне засвидетельствовавшие искренность своего обращения. Те, кого иудеи называют марранами, - уточнил зачем-то, с напором раскатив языком звук «р», - свиньями... - “Марраны” - это не свиньи, - возразил де Сиснерос. - Зачем вы передёргиваете, прибегая к народной этимологии, неизвестно ещё, их или нашей? На самом деле מר אנוס означает “принуждённые”. - Вы в Сигуэнсе хорошо продвинулись в древнегебрейском. Есть у кого консультироваться. - Это же естественно, разве нет? Primo, глубже вникнуть в язык оригинала Священного Писания Ветхого Завета, secundo, оружие в полемике с иудеями и в катехизации конверсов (которая, позволю напомнить, остаётся высочайше утверждённым приоритетным направлением работы с ними, а отнюдь не выслеживание сохранённых связей с синагогой). - Да-да, конечно. Естественно и всячески похвально... если только не содержит подспудной мысли, что Церковь за полторы без малого тысячи лет чего-то недовыяснила в общепринятых трудах её Отцов и Учителей. Знаете ведь: чем больше слов и мнений, тем размытей представляется истина и тем живительнее почва для ересей... Я вас, разумеется, ни в чём не обвиняю и не подозреваю - напоминаю просто, что усердное рвение всегда сопряжено с искушением гордыней. Особенно когда ищет новых путей, не довольствуясь глубоким укоренением в том, что принято... - Например, когда вы заявляете, что методы проповеди Сан Доминго сегодня не работают, и прокладываете новые, вызывающие столько кривотолков и соблазнов? По-прежнему сама невозмутимость: - Совершенно верно: всегда - значит, и здесь тоже. Потому я и стараюсь об этом не забывать, и вам напомнил без всякой задней мысли... А чтобы не сказали потом, что я опять ушёл от темы - да, “принуждённые”, анусим. Именно так называют они всех крещённых евреев, независимо от того, правда это или нет. - А не потому ли, что это в значительной мере (пусть даже только по их мнению значительной) всё-таки правда? Сначала принуждение погромами, а теперь вы уже прямым текстом обосновываете необходимость принуждения для смягчения жестоких сердец... Каждый неудобный вопрос дона Гонсало эхом отдавался в головной боли, не давая ею аскетически наслаждаться. - Дело не в том, было ли принуждение и в какой мере! Важно, кем сами они считают конверсов. Не торнадисо, не мешумадим, не заживо погубленные для синагоги, а насильно, то есть под страхом смерти, пленённые иудейские братья, остающиеся своими. Причём все, без разбора. Понимаете? Они почти открыто заявляют о своём праве на часть членов Церкви, похищая души подобно еретикам. Что и послужило конечным аргументом для учреждения Священной палаты в Кастилии. И как вы верно заметили, меня оно касается лично - а значит, я имею особое моральное право об этом судить по сравнению с “исконными христианами”. - Как же это ловко у вас получается, фра Тома: то, что на других - даже на епископов! - наводит подозрение, для вас вдруг оказывается преимуществом, - рассмеялся дон Гонсало. - Моя верность Церкви тщательно испытана и удостоверена, - пожал плечами собеседник. - Равно как и моих предков в трёх поколениях, включая дядю-кардинала. Потому и доверил мне Папа это служение. И задача Следственного Комитета как раз в том, чтобы подобным образом вывести из-под подозрения всех честных католиков еврейского и мавританского происхождения, а притворщиков - на чистую воду. То, что вы высокомерно назвали “выслеживанием”. Одновременно это отобьёт охоту колеблющихся к лицемерным номинальным крещениям. Раз уж иудеи, в отличие от нас, считают смертельную угрозу извинительной причиной для притворного перехода в другую религию, остаётся уравновесить угрозы. Ну а подсудность совращения конверсов на путь прежних заблуждений умерит пыл упорствующих в них. Если цена будет слишком высокой, желающих рисковать состоянием и жизнью заметно поубавится. - Ладно, с этим более-менее понятно, - аргументы де Торкемады до некоторого момента выглядели здраво и разумно, сразу и не поймёшь, где начинается гнилизна. - Только ведь интересы Священной палаты в последнее время почему-то начинают выходить за рамки проблем конверсо, ради которых она единственно создавалась... - Э нет, дон Гонсало, не путайте! Эти рамки определялись в своё время только для земель Кастильской короны. Но уже три года как в моей юрисдикции находится и Арагон, а теперь вот и Валенсия с Каталонией. А здесь всевозможные лжеучения издавна давали себя знать, и Римское Расследование вело свою работу... - Но ничего существенного так и не нашло, лишь дискредитировало свою деятельность. - Возможно потому, что не располагало всеми звеньями цепи? Кастильское вольнодумство и арагонское сектантство - сообщающиеся сосуды. И только теперь открывается возможность охватить всю систему целиком. Вы не понимаете глубины проблемы, дон Гонсало. Семена ереси проникли всюду. Об Осме я уже вспоминал, но даже в Толедо... - И что в Толедо? Брат Тома скосил взгляд на чётки у пояса собеседника. Не такие, как у него, полученные Сан Доминго в видении от Пресвятой Богородицы, а франсисканские, на семь десятков, каждый шарик с хороший орех, массивный крест-тау, хоть для дисциплины используй, хоть для самообороны. Если, к примеру, нервы сейчас не выдержат его провокаций, загасит с размаха в висок, то моментально осиротеет Священная палата (странные мысли порой лезут в голову с мигренью, надо бы сегодня увеличить число поклонов). Дон Гонсало уже два года как терциарий при Толедском монастыре святого Иоанна, взял себе третье имя Франсиско, и, по доносимым слухам, подумывает оставить должность и вступить в обитель - но это уже сомнительно. - Ну вот, например, у вас в Сан Жоане замечается странный интерес братии к трудам Раймунда Луллия... - Даже так? - дон Гонсало высоко вскинул брови. - А Луллий у нас уже снова еретик? - Ну что вы, помилуй Боже, разве я такое утверждал? - параллели с Николау Эймериком, которые собеседник уже второй раз ненавязчиво проводит, брату Томе сейчас совсем некстати: его критика Directorium Inquisitorum за излишнюю мягкость успела вызвать волну возмущения, и не только у тех, кого можно спокойно игнорировать, а то и прижать. - Заблудившийся миссионер - увы. Особых успехов в проповеди сарацинам, будем откровенны, не достиг, зато набрался, как собака блох, сомнительной арабской мудрости. Нет, я не против стремления к знаниям, - торопливо добавил, пока де Сиснерос не начал снова портить ему головную боль своими язвительными репликами, - а также верю, что Отец Небесный повелевает солнцу восходить над злыми и добрыми, посылает дождь на праведных и неправедных, и мудрость Свою может открывать даже иноверцам. Просто есть у этой монеты и обратная сторона: верным чадам Своим Он тоже не всегда даёт дар различения духов. Вы вот сами опечалены засилием в народе невежества и суеверий. Но оно отражает общее состояние нашего общества, нравственное и интеллектуальное. И если при таком уровне тянуть всё в рот без разбора, можно и отравиться. В Эдеме, знаете ли, тоже потянули. Вы думаете, дон Гонсало, нам от хорошей жизни приходится делать упор в контрмиссии на принудительные и репрессивные меры? Просвещение, говорите... А кто им будет заниматься в нашем ведомстве? Такие интеллектуалы, как вы, не станут - брезгуют белые ризы замарать. Всё, что я реально могу сегодня требовать от назначаемых инквизиторов - чёткого и буквального следования своим Инструкциям. Это потолок для того человеческого материала, с которым приходится работать. - Я вам вполне верю, фра Тома, и вполне сочувствую. Но при чём здесь Раймунд Луллий и обитель Сан Жоан? - Просто пример очага потенциальных проблем. Да, потенциальных. Но тем не менее. И не единственный даже в Толедо. Взять хотя бы так называемый мосарабский обряд, который там не только искусственно поддерживается, но опять-таки начинает привлекать нездоровое внимание... Дон Гонсало понимал, что начались прицельные удары, что это пока не обвинения в чём-то реально серьёзном, а несколько наивные попытки впечатлить своей осведомлённостью насчёт сферы его интересов, и самое главное - что они плавно подводят к главной теме, к сестре Исабель. Поэтому на сей раз и бровью не повёл, продемонстрировав Генеральному инквизитору, что тоже умеет оставаться каменно невозмутимым. - Вы, брат Тома, ставите под сомнение подтверждённую пять лет назад Их Величествами привилегию древним толедским церквям служить по прежнему обряду? - коварно поинтересовался равнодушным тоном. - Упаси Господи! Это решение как раз безупречно: отними четрехсотлетнюю привилегию - поднимется вой. Лучше дать спокойно умереть близкому к смерти - или церкви развалятся, или книги истлеют, или некому будет разбирать визиготские письмена. Но лишний раз напоминать о его существовании, смущая неокрепшие умы... Там ведь огромный корпус текстов, которыми давно никто не занимался. Сие море великое и пространное. Вы уверены, что они не были искажены со времён Исидора Севильского? Причём намеренно! От визиготов скрытое арианское влияние, а уж чего и как могли наизменять при маврах, даже вникать не берусь. - Так может быть, как раз и стоит вникнуть? Это ведь наследие Церкви, в конце концов. - Вот Церкви и решать, какое наследие заслуживает внимания и будущего - в лице Вселенского собора или Папы решать, но уж точно не нас с вами. Я же пока что в меру своей ответственности вижу его опасность. Там ведь свои Евхаристические молитвы чуть ли не на каждый день, не так ли? - Ну далеко не на каждый... - Ага, всего лишь до сотни вариантов! А то и больше. И где гарантия, что ни один из них не испорчен, что Таинство с ними вообще совершается, и действо сие не является в глазах Божьих еретическим кощунством? Имеем ли мы право на такую беспечность? Церковь ведь не случайно повсеместно отвергла галликанский обряд с этой вариативностью молитв над Приношением, куда легко проникнуть скверне и прикровенной апостасии, в пользу единообразия Римского канона. Единообразие - залог единства и гарантия неповреждённой чистоты веры. И только в Толедо осталась опухоль - способная, однако, пойти дальше. Особенно если начать её ковырять из любопытства... - Стало быть, фра Тома, вы считаете подозрительными любые формы Мессы и Оффиция, отличные от стандартного римского Ритуала? - насмешливый взгляд выразительно пробежал по доминиканскому хабиту собеседника и тоже остановился на его розарии. Генеральный, разумеется, намёк понял. - Особый обряд Ордена проповедников - это другое! Он не преследует целью литургическое многообразие, особенно в чине Мессы - скорее, смиренно предлагает Святому Престолу для всеобщего употребления лучшую её форму. Которая сохраняет древние черты или упрощает там, где форма legis orandi может ввести в заблуждение недостаточно утверждённых в истине. Например, римский офферторий с его многословием и отдельными формулировками легко истолковать в том смысле, что Евхаристическая жертва уже совершается. Раньше здесь, может быть, и не было соблазна, но в наш век духовного кризиса и упадка... А вот если взять особенности... к примеру, картезианского чина... - Хорошо, давайте возьмём, - снова перебил его дон Гонсало. - На начальном исповедании грехов в стандартной римской Мессе слова “моя вина” повторяются трижды, в Мессе вашего ордена звучат только один раз, а в картезианской тоже единократно, но раньше. Арифметическая задачка: чей lex orandi выражает меньше всего смирения и во сколько раз? - Вам доставляет удовольствие доводить мои слова до абсурда? - недоумённо поморщился Генеральный инквизитор. - А разве ещё есть куда их доводить, фра Тома? Официально у доминиканского и картезианского обрядов идентичный статус - привилегий монашеским орденам... - Вот только статусы этих орденов несколько отличны! Именно на нас уже традиционно возлагается Святым Престолом инквизиционная миссия, и это что-то да значит, дон Гонсало. А картезианцы, скажу я вам, заносят из Франции всё ту же галликанскую закваску велеречивой нечёткости, которую так любят использовать ересиархи и лжеучителя. Причём их обрядовые особенности даже не к святому Бруно восходят, вообще происхождение туманное. Особенно у женской ветви. И нельзя исключать, что французские спецслужбы пользуются этим для нашей дестабилизации. - Фра Тома, вы сами-то слышите, что говорите? Сейчас, когда Францию трясёт от борьбы за трон между Луи Орлеанским и Анной Валуа, их спецслужбам нечем заняться, как только вести подрывную деятельность через монахов! - Вы, отец, непростительно наивны. Невидимый фронт не знает пауз и перемирий. - Может быть и наивен. Но к чему вы сейчас картезианцев (особенно картезианок) приплели, прекрасно понимаю. Плавный такой переход к Морведре... а затем и к Реал де ла Тринидад, правда? - Вы сами и сделали этот переход, дон Гонсало, при чём здесь я? - пожал плечами Генеральный, внутренне торжествуя. Он всё-таки сумел его дожать. Как ни держался дон Гонсало Хименес Франсиско, а прогнулся-таки под психологической пыткой, не вынес ожидания, пока брат Тома выплеснет ему обителью де ла Тринидад и её аббатисой, сделал это сам. И эмоций сдержать не получилось, как ни старался. Да там, похоже, или в самом деле блудная страсть, возможно даже взаимная и, так сказать, реализованная, или они её благочестиво подавляют своими духовно-интеллектуальными упражнениями по переписке. У любого постника и ригориста отыщутся скелеты в ризнице - по себе ли брату Томе не знать? - Так уж и не при чём? - Ну... если хотите об этом поговорить... Да у меня есть вопросы к монастырю, к настоятельнице, и к вашей совместной книге в частности. И я собираюсь их для себя прояснить, а вовсе не спешу вынести обвинения, как вам это почему-то представляется. А вот ваша нервная реакция настораживает. То ли вам и впрямь есть чего бояться... то ли вы опасаетесь, что Комитет примет ошибочное несправедливое решение - и мне это уже как-то обидно даже! - А подозрение в ереси, которое вы мне сейчас высказали в лицо, стало быть, не обидно? - Да не в ереси, Господь с вами! По крайней мере, пока уж точно. Разве что в неумеренном пристрастии к сплетению красивых слов, за которым теряется догматическая однозначность. В стремлении к творчеству и самовыражению, - брат Тома произнёс эти слова с подчёркнуто ядовитой насмешкой, - мирском и суетном, дон Гонсало, скажем начистоту. А уж ереси на этой почве буйно расцветают - но вы ведь не станете упорствовать, если и в самом деле вдруг обнаружатся незамеченные вами сорные семена? Да и вопросы, повторюсь, не столько к вам, сколько к вашей соавтор_ке, - спровоцируем на её защиту. - К вам - разве что за нетребовательную редактуру её писем и бесед. То ли по невнимательности, то ли по снисходительности из каких-то своих соображений, - а теперь подхлестнём эмоции высказанным в лицо полунамёком. Но не реагирует. Крепкий орешек. Понять бы, что под скорлупой. - Женское писево на духовные темы - всегда головная боль... Опять вы улыбаетесь, дон Гонсало, и пялитесь на мои доминиканские чётки! Нет, Екатерина Сиенская как раз приятное исключение. У неё даже если видения, то чёткие и конкретные. Практика языком мистики, всё безупречно. И главное - ко благу и обустройству Церкви. А сестра Исабель вроде бы рассказывает притчу как притчу и сон как сон, а своей манерой вызывает совсем не безопасные ассоциации. Маргарита Поретанская, которую полтораста лет назад сожгли в Париже, похоже писала, да. Де Сиснерос скорчил гримасу, будто от приступа зубной боли: - Фра Тома, попытки провести параллели между “вторым макси” сестры Исабель и ”Зерцалом простых душ” начались сразу после его публикации. И сразу же заглохли по причине очевидной абсурдности. - Да я ведь только о форме! Ну и вообще нелегко продираться через её образность, все эти “изумрудные чертоги разума”, “грани, преломляющие и раскладывающие Свет”... Вроде бы всё понятно, и на первый взгляд ортодоксально - но знаете ли, какой-то такой привкус... Вот к чему он? Потому и хочу ознакомиться дополнительно с её трудами, не покидавшими стен монастыря. Разобраться окончательно, чтобы не осталось место сомнениям. А то ходят слухи, будто в поэме “Жизнь Христа” она мало что неумеренно превозносит женщин, чуть ли не выше апостолов, так ещё и опирается на апокрифы, в том числе гностические, которые и катары цитировали. Это ведь уже не шутки, дон Гонсало! Вы её, случайно, не читали - при посещении Валенсии хотя бы? - Случайно нет. Я вообще по-каталански плохо понимаю (и да, Луллия тоже читал только на латыни), тем более, на валенсийском диалекте, которым, насколько знаю, она написана. А вы, фра Тома? - Разберусь как-нибудь! Но тоже вот взяли моду - народными идиомами писать. Кастильским, а теперь уже и валенсийским. Нет, всякие фривольные романсеро о плотской любви и прочем непотребстве - пожалуйста, оно для того в самый раз. Но с духовными темами в свиное корыто зачем лезть? А дальше что - будем требовать мессу на варварских наречиях? Слыхали мы уже такое - известно от кого... У этих разговоров цель всегда одна: пользуясь неприспособленностью грубых диалектов к богословским глубинам, протащить ересь. Ну и вообще - размыть грань между сакральным и профанным, чистым и нечистым, истиной и ложью (а “всякий человек есть ложь”, как мы помним)... - Et Verbum caro factum est et habitavit in nobis, фра Тома. Чтение по отпусту на каждой мессе, когда туда рядовое Евангелие не смещается праздничным.Тоже вроде от обряда Ордена проповедников пошло. Или ухо латынью замылено, лишь колено рефлекторно сгибается до середины фразы? Может быть, на грубом кастильском наречии прозвучит свежей и доходчивей? И Слово мясом сделалось, и поселилось в нашей компании... Сам Бог, фра Тома, размывает, как вы говорите, эту грань - а вы в своей ревности не по разумению уже и Ему готовы противиться? Генеральный инквизитор демонстративно расхохотался. По-монашески так, прописью: ха-ха-ха. Искренне смеяться этот человек, кажется, не умел. И уж точно не при свидетелях. - К чему эта демагогия, дон Гонсало? - Это не демагогия. Это Евангелие. - Эти интеллектуальные упражнения хороши для тренировки навыков дискуссии (и вам прекрасно известен весь набор ответных контраргументов, уж избавьте меня от необходимости их воспроизводить). Но мне казалось, между нами наконец-то завязался серьёзный разговор... - Странно, что вам так казалось. Ваше заявление, что монахиням лучше было бы писать по-каталански фривольные романсеро, трудно было счесть серьёзным. - Ёрничаете всё? Жаль. Но кстати, в этом монастыре фривольные романсеро меня бы не сильно удивили. Совершенно не монашеские занятия, щадящий устав. Женский университет, а не обитель. При всём моём уважении к памяти Марии Кастильской, очень сомнительный эксперимент. Ну а к нынешней настоятельнице претензии я озвучил, повторяться не буду. Кстати, вы не в курсе, почему она для вашей книги взяла именно такой псевдоним - “сестра Ирэна”? Имя-то редкое. - В курсе, конечно. Потому что это не она, а я ей его взял, - ответил дон Гонсало с педантичной интонацией учителя, растолковывающего урок не самому способному ученику. - Ей было абсолютно всё равно, как подписываться, а мне не хотелось создавать рекламный ажиотаж нашумевшим именем. Хотя в итоге не помогло. Причины же моего почитания Ирэны Люпийской для вас, поверьте, никакого интереса не представляют. - Как знать, как знать... Просто в схизматических греческих житиях утверждается, будто жила она не не в Люпиях, а в Мигдонии. А это ведь совсем недалеко от Болгарии, откуда распространилась катарская зараза. Сразу подозрительная ассоциативная цепочка выстраивается, чудится за нею некий метод. - У вас профдеформация, фра Тома, оттого и выстраивается в голове всякая ерунда, - устало вздохнул де Сиснерос. - Если так дальше пойдёт, может перерасти в профнепригодность. Подумайте об этом. Еретики, конечно, порадуются... в душе. На людях скорее скорбеть будут, чтобы не попасть под подозрение. Ничего себе, как откровенно! Хотя много их таких, смелых и дерзких, пока разговор на равных. Когда обвиненние всё-таки предъявлено, речь моментально другой становится, и взгляд другим. А здесь, судя по всему, именно “когда”, а не “если” - и даже без особого усердия.* * *
Да, имя “Ирэна” для публикации выбирала себе не она. Просто предоставила дону Гонсало выбор и приняла его без возражений - Ирэна так Ирэна, какая разница? А вот с именем “Исабель” всё было иначе. Имя, данное Наставницей на Изнанке земли при посвящении в ученицы, она ведь тоже не выбирала. Услышав из её уст, смутилась, а оставшись одна, даже поплакала от осознания неожиданно огромного и пока что совершенно незаслуженного кредита доверия. Который в итоге не оправдала. Эллина. Это не только “Звёздная песнь” и не только скандально странное имя для человеческой девчонки без капли альдийской крови. Ребус простой, как мычание. На Наставнице пресеклась традиция её прославленного рода нести в именах, подобно Властям и Силам (пусть и не почётным последним слогом, а первым), корень “Светило”. Её отец Эльрунд, правитель Кортириона, считал себя недостойным её продолжения за то, что стал невольным виновником гибели одного из Эсмералов и трансформации своей матери Элвинг Элухилиды в Лазурную Чайку. А когда не можешь простить себе сам, пускай хоть само мироздание возносит тебе громами прощение от престола Единого - всё тщетно. И Лурлина, даровав ей это дерзновенное имя, вновь зажгла погасшую звезду своих предков. А второй слог, ясное дело, собственный, в знак удочерения. А потом годы и десятилетия учёбы, не оставлявшие на Эллине своих следов, ибо время застыло для неё в присутствии Наставницы. А потом в их жизни появился мятежный Фатанаринг Баккар, он же Магуар из давних легенд, отчаянно пытавшийся выкарабкаться вновь на путь Света. А потом после долгих и драматичных перипетий, после ссор и примирений, после новых и новых попыток Баккара вернуться к утраченной альдийской целостности, его пути с Лурлиной разошлись окончательно, а перед её ученицей, с которой у него завязалась довольно странная дружба, ещё неожиданней переросшая в нечто большее, встал нелёгкий выбор. И будь это просто выбор между чувством и долгом, для Светлой феи он бы имел однозначное, хоть и нелёгкое решение. Но как быть, когда на чашах весов - долг перед Наставницей и шанс вернуть душу к Свету своей любовью? Шанс непонятный, возможно, призрачный - только не просчитаешь его иначе, чем на практике. И не переложишь ответственность на Наставницу - она сразу заявила, что не имеет права сделать выбор в свою пользу, да это и понятно. - Я просто боюсь за тебя, девочка моя. Вы смогли раскрыть друг другу душу до редкой прозрачности, подобной ошанну, но особого рода, неведомой ни людям, ни альдам. Через подобное прошли моя бабушка и прапрабабушка, сочетавшиеся с людскими сынами - и похоже, что даровав наше родовое имя, я сдуру подвела тебя под закон магической тернарности. Прости, если сможешь. - За что?! За испытанную небывалую радость? - Радость, которая обернётся мучительной болью, если таки решишь с ним расстаться? Я всё же “на четверть с хвостиком человек”, как говорил Гуррикап, знаю ваши чувства не понаслышке. Но и эта боль - не самое страшное, что может тебя ожидать. Хуже, если Баккар окончательно склонится на сторону Тьмы, которая просто начнёт паразитировать на этой твоей открытости, пить тебя, как родник. - Наставница, но если Свет, который в нас, не тьма, то Тьме его не объять, не так ли? - Тьма по крайней мере не болит - и в этом, кстати, сила Тёмных. А вот Мгла, в которой клубится уныние, отчаянье и безнадёжность... Если у тебя ничего не получится... - Неужели так мало надежды? Разве магия Света так слаба? - Элла, мой отец, поддавшись вспышке нелепого гнева на брата, случайно столкнул Эсмерал в морскую пучину - и с тех пор за тысячи лет так и не обрёл душе покоя. И он получеловек. Магуар же чистокровный альд, который сознательно, в здравом уме разрушил Эсмерал Верхнего свода для создания своих дальновизоров. Уничтожить настояшую вещь - для альдов глубина падения, откуда нет возврата. Я честно пыталась, ты тому свидетель и участник. Стена. Но... любовь творит чудеса, это правда. Ты человек, и если вы с ним сможете двигаться дальше навстречу друг другу в прозрачности и взаимопроникновении душ, и если ты не опустишь руки, то тебе - именно тебе! - вытащить его из внутреннего ада вполне реально. Всё упирается в слово “если”... Но если - если! - ты всё-таки потерпишь поражение, важно будет не допустить мысль, что всё было напрасно. Иначе она если и не изъест тебя Мглой, то лишит всякого смысла и стимула .Если бы ты могла пообещать, что не поддашься таким настроениям. Не мне пообещать - себе. - Наставница, я ведь ещё ничего не решила. Конечно же, решение уже сложилось, потому что на чашах весов был ощутимый перевес. Отказаться от риска, остаться, пусть и страдая некоторое время, пока душевная рана не затянется, в привычном комфорте, где есть кому брать ответственность и принимать за тебя решения - или же окунуться с головой в пугающую неизвестность ради неопределённого шанса спасти чужую душу (не совсем чужую, но это лишь упрощает ситуацию). Для доброй волшебницы выбор достаточно очевиден, не правда ли? А она, как бы там ни было, не настолько уж плохая ученица Лурлины. Разве что изводила её сейчас своими колебаниями - а вдруг прозвучит убедительный аргумент остаться, который всё перевесит... Конечно же, ученица не больше учительницы, поэтому Лурлина тоже избегала склонять её к выбору, совпадающему с собственными интересами. Хотя расставаться ужасно не хотелось, и было что возразить - но ведь и шансы вытащить Баккара из трясины не отпускавшей Тьмы действительно были. Вместо этого дала на прощанье щедрый дар, о котором та и просить не смела, хотя мечтала, конечно - вечную юность. Она и раньше была вечной, если рядом с ней, но теперь вот так. Людским дочерям доступна при одном условии, но для Баккара и Эллины оно не создало проблем. Телесного контакта они не искали - ему просто нечего было бы добавить к возникшей связи взаимопроницающих аур. А через каких-то полсотни лет он и вовсе утратил для Эллины практический смысл, заложенный природой. Правда, Эллины к тому времени давно не было. Умолкла Звёздная Песнь. Ощущая вину перед Наставницей, она считала себя не вправе нести дальше полученное от неё имя. Но и полностью отказаться от него не могла. Так родилась Элгвет, Звёздная Тень. Как говорят здесь, на Лице земли, nomen est omen. Она и в самом деле стала тенью себя прежней - ну или тусклым отблеском былого света. Понятно, что такой смысл в новое имя изначально и закладывался, но всю его глубину довелось осознать много позже, после долгих и мучительных - взаимно для обоих! - столетий. Конечно же, всё закончилось её поражением. И конечно же, мысль о том, что всё было напрасно и бессмысленно, овладела ею полностью. Настолько, что хотелось убежать от себя, а если это невозможно, то просто подальше. Могла бы, подобно Бакккару, уйти за Грань - ушла бы. А так максимум, куда смогла - на Лицо земли. И здесь, в безумном вихре лет, стран, народов, личин и имён в конце концов вдруг как-то до конца непонятно для себя самой оказалась там, где находится - в Реал де ла Тринидад, Валенсия, в клариссинском хабите. Вот это поворот, да? Первый год после принесения обетов и впрямь не раз, просыпаясь среди ночи, с трудом осознавала свой новый статус, как и то, что эта игра всерьёз, а не просто очередная маска. Я больше не я, что делать? Кто виноват, и так понятно - да и не мучит её этот вопрос с тех пор, как Мгла в душе улеглась. И “больше не я” - тоже неправда, конечно. Наоборот, спустя столетия бегства и блужданий она вернулась к себе. Потому и приняла в монашестве после вереницы фальшивых имён созвучное с тем, которое, казалось, навсегда оставила и похоронила в Аманике, на Изнанке земли. Элгвет - Элизабет. Исабель, по-местному. Добро пожаловать домой, во внутренний зáмок. Даже Звёздная Песнь теперь в каком-то смысле зазвучала вновь. Ave maris stella. И словно антифон сквозь века в памяти ангельский (почти буквально) голос Наставницы: “А Эльятари”. Всё верно, к одному лицу ведь обращено. К Той, кому воспела прародительница альдов Пачаматар Первопробужденная: “Грядущей по мне через горы времени, которой будет даровано вместить Невместимое”. Забавно: когда после полутора веков скитаний по Лицу земли оказалось, что мир стремительно становится слишком маленьким и тесным в слиянии номов, так что путешествовать под вымышленным именем всё чреватей, а заручиться надёжной легендой всё труднее, монастырь (да построже, с глухой клаузурой) одно время казался ей неплохим на крайняк прикрытием. Опять же - под мешковидным хабитом и платком до бровей нетрудно на десятки лет скрыть вечную юность даже от крайне ограниченного круга своего затворнического общения. Ну очень уж молодо выглядит она для вдовы, а девицей легендироваться не всегда удобно. Нет, мальчиком пробовала тоже, не понравилось: со здешним бытом не так просто избежать разоблачения, при этом скрывать свой пол и даже просто одеваться ему неподобающе - довольно серьёзный криминал. В исламских странах, где принято закрывать лицо, проблем с внешностью не было, но путешествовать женщине одной совсем невозможно. Угораздило же её с эпохой! Но примерно в это самое время начала глубже вникать в суть верований, охватывающих Европу, допотопное Средиземье. Не потому что и впрямь о монастыре задумалась, а просто стало как-то понемногу доходить. Вот ведь тоже: носить сокровища даже не в глиняных сосудах, а в безвкусных и аляповатых реликвариях, вперемешку с отвратительными нечистотами, под слоем которых и сокровищ не разглядишь, а разглядев не признаешь. Понятно, почему и как это происходит, но всё равно удивительно. И ведь не сказать, чтобы суть кем-то злоумышленно скрывалась или туманилась. Просто катехизисы писаны таким языком и притрушены таким ворохом всевозможной шелухи, что редкая муха доползёт до середины страницы и не сдохнет от скуки. А попы в лучшем случае читают вслух те же методички, чтобы в ереси не быть обвинёнными. А служба построена так, чтобы миряне как можно меньше участвовали, меньше слышали и меньше вникали. Ну а чего там вникать, когда вообще вся система построена на том, чтобы отбыть, отметиться, сказать “Аминь”, проголосовать как надо, лишь бы от тебя отстали до времени? В то, к чему принуждают из-под палки, не вникают - психика человеческая так устроена. Но когда наконец-то вникла... Оказалось, что Благая Весть - вообще не о догмах и уж тем паче не о регламентациях и предписаниях, мелкой и бессмысленной ерунде, что она о Жизни, прорвавшейся из Вечности стремительным, всесокрушающим, но и животворящим потоком, до краёв и с избытком наполняя смыслом каждое мгновение и каждый шаг. Оказалось, что христианство - и не религия вовсе, а конец всех религий, предельная цель их стремлений, за которой они теряют смысл. Если не в вопросах теряют, то в вариантах ответов, в своих претензиях объяснить мир и научить, как жить. “Конец Закона - Христос, к праведности всякого доверившегося”, как отчеканил, явно держа в уме не только Моисееву Тору, апостол Павел, который при этом, будем откровенны, сам вполне оставался типичным иудейским законником-фарисеем, честно пытавшимся выразить и структурировать поядающий огонь данного ему мистического откровения в привычные схемы, согласовать явленную Тайну с дисциплинарной практикой - не только ради создаваемых им общин, но чтобы и в собственной голове как-то вместить и удержать. Что ж, занимаясь последние десятилетия чем-то похожим, сестра Исабель вполне понимает его трудности и может искренне посочувствовать - тем паче, у него-то не было магического опыта, позволяющего глядеть на Свет и не слепнуть, испытывая затем проблемы со зрением до конца дней. Просто именно так вот, оказывается, восхотела открыться Истина: в непростом и драматичном столкновении горнего с земным. И если сам Спаситель добровольно вступил в него от горних, подчинившись законам тварного несовершенства - что уж говорить о идущих Ему навстречу от земных? И стоит ли тогда удивляться, что ригидность человеческого ума и социума умудрилась (углупилась, конечно) превратить эту Весть в “ещё одну религию” (а учитывая количество расколов - уже и не одну, пожалуй)? Просто надо понимать конечную цель и прокладывать путь со своей стороны - наощупь, по бездорожью, первопроходцем. А со стороны Мироздания он уже проложен - и как всегда, филигранно. Эллинская философия достигла вершин в интеллектуальном осмыслении Запредельного. Иудейская религиозная практика научилась переживать его запредельность в Завете и поклонении. В полярности этих взаимопротивоположных путей открылась непреодолимая для человеческого ума бездна - и была преодолена с той стороны, сделав немыслимое реальным опытом. Если всё это вообще могло быть сформулировано и прозвучать - значит, оно не может быть ничем иным, как только правдой свыше. Иные пытливые умы смущаются вопросом историчности евангельских событий и их деталей, но Эллине, когда она ещё носила это имя, Наставница открыла немало из услышанного ею самой от Гуррикапа о Лице земли. В том числе и то, как вскоре после Потопа, вызванного глобальным потеплением (теперь, ретроспективно, его уже можно назвать глобальным, хотя в те дни земля только начала закругляться, что, уже по словам Баккара, наблюдал Фатанар в ледяных пустынях Алькараски. Нынче же представления о плоской Земле на её Лице навсегда ушли в прошлое, и крайне тревожащая сестру Исабель авантюра Кристобаля Колона вызывает повсеместно споры лишь из-за различия мнений о размерах земного шара, но не сомнений в том, что это подлинно шар), разделились номы новой Ойкумены, где каждый содержал собственную картину мира и историю - сливаясь, переформатируясь, разделяясь вновь с иными границами и содержанием. А оставив прежнее имя в Аманике, чтобы скрыться здесь за сменой фальшивых, и сама наблюдает воочию, как с очередным переформатированием и фрагментацией осколков Римской империи, с развитием книгопечатания и стабилизацией торгово-культурных связей завершается процесс глобализации, как меняется мир, и разные версии его прошлого сливаются воедино. Так это здесь работает: общая картина истории, восстанавливаемая из сохранившихся хроник, и есть объективная история. К тому же Мироздание позаботилось и о том, чтобы память евангельских событий дошла и хранилась во многоголосии, причём не столько даже свидетелей, сколько первых слушателей. Была ведь в Сирии попытка создать сводный текст из четырёх источников, как многими столетиями ранее в священной истории Ветхого завета (лоскутность и швы которой всё равно видны, но далеко не с первого взгляда). Ан нет, продолжает звучать полифония разных авторов для разных аудиторий, с различием акцентов и нестыковками деталей, которые лишь способствуют психологической достоверности и живости образов, подталкивая даже огрубевшие сердца внять словам: “Когда буду поднят от земли, всех привлеку к Себе” - в новую точку сборки нового человечества в Себе Самом, нового нома, нового братства, где кровью на Его кресте становятся одним эллины и иудеи, мужской пол и женский, вифлеемские пастухи-цивилы и персидские маги. Становятся одним небесное, земное и преисподнее, Лицо и Изнанка земли. Настоящее, прошлое и будущее, наконец, становятся одним, сливаясь в моменте, когда на позорном кресте хриплым измождённым голосом было провозглашено “Свершилось!” - и вместе с ним распахиваясь в Вечность. И нет больше отныне бесцельно растраченных дней и лет, и неудачи не перечёркивают приложенных усилий, и ошибки не становятся несводимым клеймом - всё записано в Книгу жизни, всё работает на общий замысел, где даже негативный опыт обогащает, служа уроком тебе или другим. И если даже ты по-прежнему не в состоянии себя простить, тебе всё равно объявляют прощение на кресте с распахнутыми объятиями, пронизанными и парализованными болью от гвоздей, которую Творец не должен испытывать по определению - но это боль и твоих ошибок в том числе, которую Он принял, чтобы встретить тебя в любой момент твоей жизни, потому что испытал все человеческие чувства, кроме сознательного противления Истине. И эта Встреча в любой точке твоего пути способна наполнить её смыслом и радостью, и заповеди Его способны выровнять Путь, и нет в этих заповедях, казалось бы ничего принципиально нового и ранее неведомого, кроме одного: они исполнимы. По максимуму и без компромиссов - хотя бы в общем усилии и действии в рамках общего замысла. И Провозвестие это в его умопомрачительной простоте вполне прозрачно, несмотря на все старания человеческой религиозности нагнать тумана. Свет не удержать под сосудом. И если её саму он достиг далеко не сразу, то лишь потому, что после поражения и разлуки с Баккаром душа была слишком застлана Мглой, и Мгла была беспросветной. Свет Евангелия действовал мягко и незаметно, исподволь, заодно преподавая доходчивый урок на будущее, как ей самой надлежит общаться с людьми. Просто в один прекрасный день вдруг всё осознала. И то, о чём на самом деле сказано в этой набившей оскомину книжке, и то, что пыталась, но так и не смогла донести до неё Лурлина, подготавливая к возможной неудаче. С тех пор о монашестве как удобном способе провести в спокойствии несколько десятилетий не могло быть и помысла. Понятно, что для Мироздания наши клятвы и обеты - смешной младенческий лепет, что ещё Экклезиаст внушал: “Лучше тебе не обещать, нежели обещать и не исполнить, потому что Господь ненавидит идиотов”, - а Спаситель настойчиво повторял для тупых: “Не клянись вовсе: клятва не в твоей власти”. Но их вес с человеческой стороны ей как фее был хорошо известен. Так что даже в дороге монашеский хабит перестала использовать, хотя самая удобная маскировка. А всерьёз о монастыре мыслей не было тем более. Да, в определённой мере жить по Евангелию там проще, чем в миру. Да, интеллектуальный и нравственный уровень всё ещё заметно выше среднего - впрочем, по объективным меркам это не столько похвала монастырскому уровню, сколько приговор среднему. Но в целом монашество давно перестало быть тем, ради чего возникло в церкви изначально - попыткой сохранить прежние идеалы среди обмиршвлённого христианства, легализованного после гонений в царствах земных и теряющего силу соли в неизбежных компромиссах с ними. Система государственного Молоха за столетия его успешно переварила и приспособила. Да, живые силы там постоянно сопротивляются, пытаются вернуть былой дух - зачастую в странных и извращённых формах вроде бесцельного и напоказ самоистязания в постах и молитвах, к Богу ничуть не приближающего, зато неизменно привлекающему толпы паломников, склонных искать бонусы от чужой святости, подлинной или мнимой, вместо стремления ей подражать. И более толковые и достойные попытки, в том числе непосредственно на её памяти - будь то реформы Бернарда Клервоского в стремлении возродить прежний дух бенедиктинского устава, вернув к евангельской простоте и силе, или монашество нового типа, заложенное такими разными, но вдохновлёнными одним Духом харизмами Сан Франсиско и Сан Доминго. Только результат всякий раз один и немного предсказуем: история повторяется, Молох постепенно (и достаточно быстро) прогибает под свои интересы любые многообещавшие начинания, так что жизнь теплится-тлеет лишь в отдельных очагах. А у женского монашества окно возможностей среди повсеместного патриархата совсем узкое. Ну и какой ей тогда смысл в этих ролевых играх? Однако и прозябать как прежде, без смысла и цели, после того, как рассеялась Мгла, она больше не хотела и не могла. Если Путь привёл её сюда, надо понять, чем она может быть здесь полезна. Пусть в сегодняшнем номе Лица земли пространство для магии Света крайне ограничено, у неё достаточно знаний, поделившись которыми, можно попытаться хоть чуточку улучшить окружающий мир, без претензий на многое. Вся загвоздка - в людях, с которыми это можно осуществить, кто дорос до таких знаний. Потому как, во-первых нужен надлежащий интеллектуальный уровень, чтобы вместить, во-вторых, нравственный, чтобы не извратить во зло, и в-третьих, самое сложное - силу духа, готовность стойко и безропотно преодолевать проблемы и противодействие, которые неизбежно последуют. И да, всё это в одном лице. Люди, однако, были, и не так уж мало, как могло показаться беглому взгляду свысока - и это внушало оптимизм, свидетельствуя также, что семена Евангельского откровения не пропали даром, а значит, оно действительно было дано в подходящее время и действительно свыше. А вот что стало совсем неочевидным сюрпризом - у бывшей Элгвет, всё так же скрывавшейся за калейдоскопом новых имён, завязывалась с этими людьми искренняя и полноценная дружба. Удивляло здесь вовсе не то, что она на равных, без всякой снисходительности культурного героя или миссионера: добрая фея по определению должна видеть в каждом реализуемый потенциал микрокосма с уникальной неисчерпаемостью, находить то, в чём он реально её превосходит, ради духовного взаимообогащения. Просто казалось, что Баккаром она обожглась навсегда, что душа выгорела дотла, и никакой Свет свыше уже не в состоянии это исправить. Но выяснилось, что снова способна привязываться к людям по-настоящему, сполна, невзирая на мимолётность человеческой жизни по сравнению с собственной и на не притупляющуюся раз за разом боль расставания у свежих могил друзей. Не способна только на любовь безраздельную, без остатка - это место в сердце занято навеки, пусть теперь и пустотой. А ведь в этом её калейдоскопе личин были, например, имена Беатриче и Лауры. Ага, тех самых, о чьих прототипах спорят второе столетие и, видимо, будут спорить ещё не одно, потому что она, сама того не желая, спровоцировала не только на стихи, которым явно суждено пережить века, но даже на создание нового литературного языка - никогда ведь прежде не звучали на тосканских диалектах столь пронзительные слова для выражения столь ярких и глубоких чувств. А она этим чувствам даже ответить не в состоянии, однажды и навсегда ответив тому, кому её любовь тоже не принесла ничего хорошего. Всякий раз в такой ситуации ощущала себя обманщицей, дающей призрачную надежду самим своим существованием. Вот на грубую животную похоть теоретически откликнуться могла бы. Один раз, но эффектно так - до смерти не забудешь! Если, конечно, та не скосит беднягу сразу на месте, когда жертва страсти рассыплется в прах в объятиях... А что, пока ещё жила по инерции, мелькала мысль таким вот забавным способом уйти из жизни, если она вдруг станет совсем невыносимой - заодно доброе дело напоследок, от похоти одну душу исцелить с гарантией! Смешно, конечно. Ну а печаль неразделённой любви звучала в их стихах отголосками её собственной боли, для которых она сама не нашла бы слов - и боль от этого становилась терпимей, и в душе, и в шраме. Светлее и чище, что ли. Но всё равно, lasciate ogne speranza, как сказал ди Алигьеро во время одной из их бесед, а куда он эти слова потом поместил, все знают. Или не всё равно - не случайно же именно ему открылось её “звёздное” имя, бесхитростно зашифрованное им в последних стихах каждой части “Комедии”. А имя, под которым воспел её Петрарка, тоже ведь не от лавра какого-нибудь, а от Золотой Песни Лурлины. Прозрение великих поэтов оживило смысл и звук альдийских имён намного раньше, чем она сама позволила себе именоваться Элионор или Элисабет-Исабель. Собственно, они и разрушили ей этот внутренний запрет. Монастырь же внезапно выскочил сам собою - не просто монастырь, а этот конкретный. Узнав об амбициозных замыслах королевы Марии Кастильской (формально правительницы от имени царствующего в Неаполе супруга, фактически же полноправной и достойной государыни Арагона), поняла, что не может оставаться в стороне, что именно здесь она способна принести сегодня максимум долговременной, с прицелом на будущее, пользы. С легендой проблем не было. Энрике де Вильена в своё время сам предложил признать её своей незаконнорожденной дочерью, чтобы пресечь кривотолки. Не сразу, а уже незадолго до смерти, когда окончательно понял и смирился, что их дружбе не светит развиться в отношения иного рода. Элионор Мануэль, как она тогда звалась, подозревала, что забота здесь не столько о её репутации и защите, сколько о мыслях и поползновениях самого дона Энрике, вопреки наветам недругов, человека крайне щепетильного в вопросах чести, одного из последних рыцарей прежней закалки, для которых понятие благородства не сводится лишь к вопросу родословной, а помыслы об инцесте, даже фиктивном, отвратительны настолько, что просто не могут возникнуть. Она вообще с удовольствием и подолгу гостила у него в Иньесте, помогала с переводами (Данте тоже, а как же) и проводила вечера в приятных интеллектуальных беседах на самые разнообразные темы - широта кругозора хозяина вполне к тому располагала. Пожалуй, из мужчин он был последним её другом - могла бы считать таким сегодня дона Гонсало Хименеса, не будь здесь с её стороны некоторой корысти и расчёта. Так что пришлось лишь поправить в бумагах дату рождения, что при её внешности подозрений не вызывало. При Арагонском дворе в последний раз была очень давно, узнать её никто не мог. Королеву, разумеется, очаровала своей образованностью сходу - умные женщины всегда оценят друг друга. Принятие удивительной девушки в Королевскую Троицкую обитель, питомник будущей интеллектуальной элиты, стало для Её Величества не просто решённым вопросом, а находкой и даром Небес, смущало лишь одно: сумеет ли в её аристократической среде добиться достаточного авторитета бастардка, пусть и королевских кровей, да ещё от неизвестной матери? И опять-таки сама предложила очередную легенду: якобы Элионор воспитывалась при ней все одиннадцать лет после смерти дона Энрике - благо, её манеры тоже не могли вызвать в этом и тени сомнения. Вот из женщин последним её другом однозначно была донья Мария. Сёстры с тех пор, как стала аббатисой, вынужденно старшей, всё-таки в её подчинении, отношения не те, к сожалению. А королева, до конца своих дней не упускавшая возможности пообщаться (персональные покои Её Величества в монастыре вообще подолгу не пустовали), держалась с ней на удивление на равных. Хотя особо это и не афишировала, и обитель спустя четыре года после её смерти возглавить пришлось отнюдь не с оглядкой на их былые взаимоотношения, а как практически единственной кандидатуре, способной удержать её на плаву в новых условиях, без прежней высочайшей поддержки, с непредсказуемостью новых ветров и течений. С чем пока что успешно справляется - а изменит ли ситуацию к худшему брат Тома наш де Торкемада, будем поглядеть. Проблемы были на первых порах, и больше внутреннего характера: не всем, например, пришлась по душе начавшаяся ещё при королеве Марии переориентация на приём в обитель перспективных девчонок без особой оглядки на происхождение. Прогнозировали, что её престиж упадёт, а с ним и ктиторская поддержка, дающая возможность оставаться интеллектуально-культурным центром. Сестра Исабель не обращала внимания на этот шум и вела Реал де ла Тринидад намеченным курсом. Сегодня уже можно говорить, что время доказало её правоту. И материальная поддержка никуда не делась, убранство монастырской церкви намного роскошнее, чем в соборе, излишне даже - но жертвователи честолюбивы, что поделать. Однако в последнее десятилетие организационные монастырские хлопоты сильно потускнели для неё своей приоритетностью. Эллина-Элгвет и на Изнанке к проскопии не была склонна, а уж в обители меньше всего ожидала видений и откровений. Но Мироздание склонно раскрывать свои тайны тогда, когда этого не ждёшь. Однажды в ничем не примечательный день вдруг разверзлись пред нею мысленные небеса, и ясно узрела сестра Исабель связь событий, которая пронизывала формируемый ном Лица земли разноцветными нитями. И вплетались в это кружево её собственные попытки его улучшить, добавить Света, и при всей своей кажущейся незначительности, заметно изменяли узор. Принесенное с Лица земли Гуррикапом предсказание о будущем Аманики, о кораблях с Востока, которые отыщут Прямой путь среди Сумеречных морей, пересекут цепь незримых для них Зачарованных островов, войдут в Алатере, высадятся на Авалоне, окончательно разорвав связь Облачной гавани с Валдиномом, и дальше в Алдамар, к материку, разрушая прежний ном Изнанки земли, изменяя её прошлое общим будущим - предсказание это, говорю, Лурлина считала безусловно неотвратимым, так, по её словам, говорил о нём и сам Гуррикап. Неопределённость только во временах и сроках. Но сейчас Исабель в мистическом озарении ясно видела, что сценарий из предопределённого стал вероятностным. И что совсем уж непостижимо уму - таковым его сделала она сама! Теперь у первых кораблей на запад появился шанс проскочить мимо Прямого пути, исключив тем самым Изнанку земли с Аманикой из процесса глобализации. То есть Кристобаль Колон, добившись поддержки своей авантюры, может достичь Индии западным путём в расчётный срок без всяких неожиданных препятствий на пути маршрута. Шанс, правда, не очень высок, но неисповедимой авторской логикой и чудом сценарным связан с моральной атмосферой в Новой Ойкумене, в первую очередь, в Иберии и Мавритании, бывших континентальных владениях Роменора-Анадуна-Атлантиса, унаследовавших его тайную роль фронтира между мирами. Уровень зла и агрессии снизился здесь настолько, что это впервые стало возможно. Всё прошлое Исабели, выглядевшее до сих пор сплошной чередой ошибок и неудач, вдруг озарилось смыслом, малодушное бегство на Лицо земли чудесным образом обратилось в миссию, столетия безуспешной борьбы то ли за Баккара, а то ли с ним, завершившиеся крахом и отчаянием, оказались жестокой, но эффективной школой... В голове настойчиво звучали слова к библейской Эстер: “Кто знает, не для такого ли времени ты и достигла достоинства царского?” Тоже, кстати, “Звезда”. Имя Амана в этом контексте, правда, звучит пугающе, но не будем выдумывать лишние связи там, где достаточно бесспорных. Перед ней нежданно открылся шанс спасти Аманику, а вовсе не погубить. Всё упиралось в одно большое “но”: удастся ли не упустить эту возможность? Духовно-нравственный климат в королевствах Иберии, допотопной Зингары, менялся в последние годы отнюдь не к лучшему. Особенно с учреждением Верховного Следственного Комитета, словно возвращавшего времена тёмной магии вокруг инквизитора Эймерика, а затем королевы Иоланды де Бар, печать которой будущая Исабель лично видела в Брюгге на её младших, скрываемых от мира, дочерях. Шансы разминуться Зачарованными островами при таком раскладе оптимизма не внушали. Зато сама экспедиция на запад становилась пугающе реальной. Неутомимый Кристобаль Колон настойчиво продвигал свою авантюру - а в последний год, оказавшись в немилости у короля Жуана Португальского и найдя прибежище во владениях Кастильской короны, вплотную приблизился к критическому рубежу, за которым могло попросту не остаться больше времени. В мистическом своём прозрении сестра Исабель видела здесь две вехи, на которые могла ориентироваться. Во-первых, путешествие Колона не начнётся раньше взятия Гренадского эмирата, последнего бастиона сарацинов в Иберии, однако уже в тот же год он может достигнуть то ли Китая, то ли Авалона - как повезёт. Но толку от этого знания мало: военно-политическая ситуация такова, что это может случиться и в следующем году, и спустя десятилетия. Важно, что “может”, а не начнётся без вариантов, что “Гренада наша” - ещё не приговор и не крах надеждам, останется возможность отсрочить экспедицию до более благоприятных условий. Ну и самим этим условиям посодействовать. Во-вторых же, и это куда существенней, пробивать свой проект Кристобаль Колон будет через кардинала де Мендозу. А значит, его можно заранее скептически настроить против этой идеи. Чем Исабель и занялась - в первую очередь, через де Сиснероса, самый прямой и результативный для неё путь влияния на примаса. Досадно, конечно, что начавшая было завязываться дружба омрачена теперь меркантильной целью, ещё сильнее - что самого дона Гонсало Хименеса в неё не посвятишь, приходится использовать его вслепую, а добрых фей с Изнанки земли это всегда деморализует. Но выбирать не приходилось. В “Диалогах” она авантюры Колона тоже осторожно, но заметно коснулась, зацепочка для Мендозы, да и для королевской четы, если до них дойдёт. С астрономическими аргументами спорить трудно, особенно если не знаешь доподлинно об их лукавстве. И вот сейчас основной источник проблем - Верховный Следственный Комитет - протянул щупальце непосредственно к их цепочке, стягивая всё в тугой узел, который придётся как-то развязывать. Или, если не получится - разрубить.* * *
Она пока ещё на правах хозяйки. Пока ещё только ей решать, как принимать непрошеного гостя и как организовывать их беседу. Ну вот и поговорим через решётку, блюдя монастырский устав. А уж кто по какую сторону себя в итоге ощутит, зависит только от внутренней свободы. Серый клариссинский хабит в густой тени, взгляд из темноты. Сорочий доминиканский контраст чёрного плаща и белой рясы за косым лучом, редкие пылинки зависли в пелене света. Всё не то, чем кажется. Всё не так, как надо. И разговор уныло по кругу. - Вы совершенно напрасно мне не доверяете, сор Исабель, - тихий и ласковый, как у всех инквизиторов, голос де Торкемады, звенит печалью и сожалением. - По многим вопросам я ваш единомышленник и, можно сказать, почитатель. На столь прямолинейную лесть настоятельница никак не отреагировала. Молчала, не выказывая заинтересованности: продолжай уж, раз начал. - Вот даже тот пассаж в “Перекрёстках”, в котором кому-то чудится влияние вальденсов или хуситов, а дуракам - так и вовсе катаров... Ну, о том, что Месса и таинство Приобщения, где находят своё завершение все иные таинства и дары Церкви, сама завершается в миссии, апостолате каждого участника на его жизненном пути, так что не случайно носит имя missa, отпуст. Что она не вершина всего, а лишь ступень к освящению повседневной жизни, превращению её в служение Богу во всяком деле, реализации царственного священства Его народа. Да, звучит дерзко и провокационно для зашоренных школярских умов - но это дерзновение Отцов и Учителей Церкви, и подобные мысли действительно встречаются у них нередко. И мне они вполне близки, сор Исабель, правда. Я даже не побоюсь назвать слова Ite missa est тайносовершительными. Или их вариант, используемый в Милане, который вы где-то упоминали: “С миром выйдем - в имени Христовом”. Вот как ни скептично я отношусь к неримским обрядам, но здесь со всей очевидностью дух и время святого Амвросия и ясное понимание того, о чём мы с вами говорим. Да, общий апостолат каждого на его месте как члена единого Тела Христова. Только у меня вопрос, сор Исабель, - голос стал елейным до тошноты, - признаёте ли вы работу Священной палаты частью этой апостольской миссии здесь и теперь, частью космического богослужения? Иными словами, в одном ли мы духе? Аббатиса ответила сходу, без паузы и раздумья, ясно давая понять, что нужды в них нет: - Меня никто не ставил вам судьёй, фра Тома. Вы сами ответственны перед Богом за свои пути. Ну ещё перед непосредственным начальством здесь, на земле. А кто я такая, чтобы давать оценку? - Вот именно, что давать оценку, сор Исабель, а не судить. Зачем подменять понятия? Собственное мнение иметь может каждый в силу богоданной свободы. - Позволю себе напомнить, что у монахов к слову “мнение” принято относиться с осторожностью. А то, что могу сказать о вашей работе, вероятно, понравится вам ещё меньше, чем молчание. Так стоит ли говорить? Брат Тома скорбно покачал головой: - Всё-таки вы предпочитаете держаться непонятного мне курса на конфронтацию. Жаль, - интонация стала липкой и приторно-сладкой, как мёд, как говорят с еретиком в пыточной перед продолжением дознания, сокрушаясь о вечной погибели, в которую он направляется своим упорством. - Жаль, потому что вы и меня вынуждаете действовать иначе. Сами посудите, сор Исабель: если вы и обитель в целом демонстративно отказыветесь не только от содействия Священной палате, но даже от доброго слова, публичного одобрения нашей деятельности... Должен ли я, как раньше, игнорировать поступающие на вас сигналы исходя из кажущейся их абсурдности - или же моя обязанность дать им ход? Боль вдруг вспыхнула в шраме, на миг оглушив, и разлилась огнём по всей его длине. Исабель качнуло в сторону - заметно, судя по реакции, блеснувшей в вечном сонном взгляде инквизитора. Она ожидала этого, морально была готова, но боль всегда настигает своей внезапностью, и первую секунду контролировать себя невозможно. Да, секунду, максимум две - но неприятно, когда при этом на тебя пялятся в упор, ища, в чём уловить. Пусть и закрывшись, для цивила довольно умело. - Как вам поступать, фра Тома, - голосу не сразу получилось придать прежнюю твёрдость, - решать только вам. И моё мнение здесь не должно влиять на ваш выбор в принципе. Мне так кажется. А если вы считаете для себя возможным опускаться до шантажа, то боюсь, оценку вашей работы мне придётся несколько скорректировать. Не в лучшую сторону, как догадываетесь. Нет, это уже не просто боль. Это следы Баккаровой ауры откликаются на некое подобие. Против неё сейчас не тьма, а тяга к свету, которая беспросветнее тьмы. И как прекрасно знает Элгвет по опыту многовековой отчаянной борьбы - безнадёжнее. - А теперь пошли в ход несправедливые обвинения, - констатировал де Торкемада со всё той же наигранной скорбью. - Не шантаж, сор Исабель. Просто поставьте себя на моё место. По сути, вы бросаете мне вызов. Вы, простите, далеко не экзальтированная девочка с наивным взглядом на мир. Вы вполне отдаёте себе отчёт, что Церковь - сложный организм, где великое сплетено с уродливым и прекрасное с нелепым, где одно скрыто в другом, чтобы посрамить гордость и вознаградить смирение. Вы сами об этом много писали. Понимаете, что созидание Царства Божия невозможно без чёрной и грязной работы, что истина порой не оставляет выбора средств для её защиты, что необходимое для исцеления лекарство может быть очень горьким. Но при этом ваша - будем называть вещи своими именами - враждебность ставит нас по разные стороны барьера. Получается, кого-то из нас вы видите не на стороне Истины, а равно и Церкви, как её столпа и утверждения. И даже неважно, кого именно - в обоих случаях я не могу это проигнорировать. Взгляд плывёт в темноту и тает во встречном потоке. Тихий омут засасывает незаметно, но стремительно. Брат Тома чувствует, как мигрень, отставшая в дороге, и в Валенсии до сих пор не беспокоившая, догнала его, чтобы оттянуться сполна. Виски крепко сжало с обеих сторон. Вот же ведьма! Самая настоящая, хоть их и не существует. - За ваши выводы и их справедливость, фра Тома, я тоже не в ответе. Одно лишь знаю твёрдо: истинная Церковь никогда не борется с заблудшими - только с заблуждениями, спасая заблудших... - А разве Священная палата действует иначе? - возмущённо воскликнул инквизитор. Проклятая головная боль снова выпустила эмоции из-под контроля. - Разве все её комплексные меры воздействия не направлены на раскаяние еретика? Мы не преследуем людей за их убеждения, мы заботимся о спасении их бессмертных душ. И прилагаем все усилия, чтобы королевскому суду передавались лишь самые упёртые в заблуждениях, которых Церковь уже не может считать своими, поступая по апостольскому слову: “передать сатане на сокрушение плоти, чтобы дух был спасён... Не внутренних ли вы судите? Внешних же судит Бог”. - Мне понравилось, фра Тома, как лихо вы отождествили королевский суд с сатаной. Да только вам прекрасно известно, что речь там шла не о смертном приговоре - на который вы своим признанием обвиняемого “внешним”, то есть виновным в ереси как государственном преступлении, фактически обрекаете, не оставляя для раскаяния и спасения души никакой возможности. - Ну знаете, сор Исабель, не я принимал королевские законы! - Принимали не вы. Но проталкивали князья Церкви, за которую вы сейчас малодушно прячетесь. Не перебивайте женщину, фра Тома, я ещё не закончила. Я не осуждаю предков, не думавших о таких последствиях - возможно, в их условиях жёсткая криминализация ереси была адекватной мерой. Я не могу согласиться с бездействием церковников сегодня, когда есть возможность действовать куда более приличествующими христианам методами. Но вам эти светские законы не жмут - с ними удобнее. Так что не апостола вам надлежит вспоминать, а Понтия Пилата, умывшего руки. Если, конечно, хотите быть честным перед Богом. - Не слишком далеко вы заходите, сестра, в своих обвинениях? - Вы ведь допытывались моего мнения - слушайте теперь, - боль в шраме не отпускала, заботиться о дипломатичности выражений не хватало сил, зато правду было говорить легко и приятно. - Это вы далеко заходите, фра Тома. Даже в языческой Империи дискутировалось, надо ли преследовать христиан за одну лишь принадлежность к “этому суеверию”, или же только за конкретные “преступления”. А для вас этот вопрос решён - и решён в максимально жёсткой форме. Некогда гонимая Церковь превзошла гонителей в немилосердии - каково? Я не стану напоминать вам, что суд без милости не оказавшему милости. Бесполезно: вы слишком уверены в правоте своих методов. Вместо этого предлагаю посмотреть на их результаты. Вашим именем уже пугают детей по всему Полуострову, Церковь стали воспринимать источником угрозы. А ведь “кровь мучеников - семя Церкви” работает и в другую сторону, не задумывались? Всё просто. Если копируете методы гонителей христиан - будьте готовы и пожать соответственные результаты. Да уже ведь и пожинаете, не так ли? Вот и получается, что вы боретесь именно что с заблудшими - конкретными живыми людьми, ломая их в пытках, а стойких передавая на смерть - и тем самым способствуете усилению заблуждений. И никак не наоборот. Я ответила, фра Тома, на ваш вопрос, по одну ли сторону барьера вижу я вас и Христову Церковь? - Вы слишком категоричны, сестра, - Генеральный инквизитор уже укротил головную боль и снова растекался елеем, не предвещающим ничего хорошего. - Милосердие должно быть направлено на спасение душ, а не на потворство греху. А следствие при императоре Траяне, кстати, вообще не велось, так что параллель совсем мимо. Но если отвлечься от вашей горячности, разумное зерно в ваших словах есть, и я обещаю над ними подумать. Только и вы подумайте над моими. Сигналов на вас и в самом деле немало, без внимания оставлять их всё труднее. К тому же о и вашем отце много разного говорят до сих пор... Это был довольно подленький укол по эмоциям, по лучшим чувствам - и он сработал. У аббатисы на секунду перехватило дыхание. - Отца-то в покое оставьте. Мало могил раскопали, не угомонитесь никак? Так с ним вам ничего не светит. При жизни было полно недоброжелателей, и то максимум что смогли - сместить с магистра Калатравы. И обвинения были посерьёзнее, чем в колдовстве, но насчёт ереси ходу дать не удалось. А уж тем более, теперь. Ей в самом деле было очень больно и обидно за дона Энрике. Так и под Рамона Льюля начали рыть после его смерти - мёртвого льва псы больше не боятся - и тоже было мерзко, но хотя бы не она тому стала причиной. К тому же с Луллием они просто дружили, а де Вильена наверняка был в неё влюблен (седина в бороду, бес в ребро), а когда спрятался от собственных чувств, объявив своей дочерью, честно пытался проявлять отцовскую любовь и заботу, и это было очень трогательно. Так что защиту его честного имени ощутила сейчас своим долгом. - Тем не менее, слухи и обвинения требуют тщательного расследования. Мы не можем игнорировать их, как бы нам ни хотелось. Особенно учитывая вашу позицию. - Моя позиция вам не нравится, но это взаимно. Делайте свою работу, а я буду делать свою. И каждый даст за себя отчёт Богу. Придётся ли мне давать его ещё и перед вами - посмотрим, но пока что сомневаюсь. Николау Эймерик тоже на Валенсии сломался, вы же помните? Затуманенный взгляд инквизитора на мгновение вспыхнул гневом - она тоже безошибочно нашла его больное место. - Эймерик сломался на конфликте с королём, а у нас здесь полное взаимопонимание. И давайте без этих пошлых сравнений. Меня ими всё равно не уязвить. - Да-да, фра Тома, я вижу, - улыбка блеснула из густой тени жемчужным ожерельем зубов. - А вот скажите, сор Исабель... Вы ведь всего на десять лет меня моложе? - Я же не знаю, какого вы года, фра Тома. Как-то не интересовалась вашей биографией. - Зато я вашей интересовался. - Догадываюсь. - Вам пятьдесят пять, но у вас глаза юной девушки. Вы старательно придаёте своему голосу возрастные интонации, но я ведь слышал, как вы поёте. Мы беседуем четвертый час, и мне трудно отделаться от ощущения, что моей собеседнице никак не больше двадцати лет. Аббатиса рассмеялась звонко и беззаботно: - Теперь вы обвиняете меня ещё и в том, что я молодо выгляжу? Или просто завидуете? Тогда пересмотрите свой образ жизни, что тут ещё посоветовать... А может быть, вы подозреваете, что я на самом деле ещё старше, а значит, отец успел оказать на меня более непосредственное влияние? - Я этого не говорил. - Но успели подумать - и успели отвергнуть эту мысль как абсурдную. - Взгляд, и в самом деле юный и задорный, зловеще блеснул в сумраке. - Я вам серьёзно говорю: забудьте о доне Энрике. К моему делу вам его не привязать, а себе навредить, переступив эту черту, вы вполне можете. - То есть вы меня вызываете на Божий суд, сор Исабель? - флегматично поинтересовался инквизитор. - С чего вы взяли? Или намекаете на слова этой французской девочки, Хуаниты из герцогства Бар, которая добыла корону Карлу Победителю, а тот не смог или не захотел её защитить? Ну нет, фра Тома, такое говорят только на костре, как она, а я ещё не там. Но раз уж вам оно пришло на ум, напомню, что в том случае Божий суд не только не замедлил, через какую-то четверть века расставив всё на места, оправдав невинную жертву и покрыв позором неправедное судилище, но был милосерд к епископу Кошону, не дав ему дожить до этого процесса. А вот предварит ли небесный вердикт земной в вашем случае - то мне не открыто. Так что просто напоминаю вам, что есть Божий суд и неподкупный Судия. Так, на всякий случай - вдруг забыли... - Спасибо, сор Исабель, - ответил де Торкемада серьёзным тоном. - Нет, об этом я стараюсь не забывать. И небесный суд для меня действительно весомей земного. - Знаю, - аббатиса вдруг улыбнулась - иначе, чем прежде: без едкой иронии, открыто как-то. - Иначе не была бы с вами столь откровенна. Не подумайте, что из страха - просто смысла не было бы. А так остаётся некоторая надежда, что этот разговор окажется не напрасным. - И что же вы ещё знаете? - неприязненно поинтересовался брат Тома. Он уже успел принять и смириться с тем, что собеседница его не боится, и за её уверенностью явно стоит не безрассудство, а какое-то твердое основание, непонятное пока что для него, так что пугаться было впору самому. Но снисходительно-покровительствующий тон стал новой малоприятной неожиданностью. - Знаю, например, что у вас сейчас снова дико болит голова, и это не приносит вам прежнего морального удовлетворения. Ваше состояние усугубляется тем, что беседа наша протекает не так, как вам хотелось бы, и вы вините в этом меня, внутренне раздражаясь - а это не делает вам чести и свидетельствует о вашей слабости. Кстати, головную боль я вам могла бы снять. Даже не прикасаясь, на расстоянии - вам стоит только довериться мне. Но вы этого не сделаете, потому что уже назначили меня противником, потенциальной еретичкой, а значит у меня источник исцеления заведомо неправильный. Жаль. Но это ваш выбор, - сестра Исабель улыбнулась снова, на сей раз с совсем уж девчоночьей хитринкой во взгляде. - Хотя... Возможно, вам полезно будет ощутить на себе, как работают ваши методы... Боль внезапно лопнула в голове, подобно застарелому нарыву, растекшись пламенем перед глазами, отдаваясь в висках и глубине ушных раковин безумной какофонией колоколов, разбуженных пьяным звонарём, который запутался в верёвках. А когда огненные кольца, подобно кругам на воде, начали понемногу успокаиваться, тень, скрывавшая аббатису, вдруг озарилась звездой над её головою - точь-в-точь как на иконах Сан Доминго, с восемью колючими, словно шипы, лучами. Доминиканская психика де Торкемады не была готова к такому видению, то ли кощунственному бесовскому наваждению, он машинально перекрестился... отчего звезда стала только ярче! Теперь лицо сестры Исабели отчётливо освещалось - испуганное, сама не ожидала такого эффекта, который произвела на докучливого гостя, да и ни о какой звезде, похоже, не догадывалась. Генеральному инквизитору захотелось ненадолго потерять сознание, чтобы ничего не видеть и ни о чём не думать. Но оно, как назло, стало хрустально прозрачным, и обрывки мыслей испуганно копошились на свету, испытывая крайний дискомфорт. И даже головная боль бесследно прошла. Как было обещано.
