Из-под земли и с неба, или Если бы Тотошка-3

Солнце продолжало жечь без милости и сострадания. Отвратительный климат в равнинной Валенсии - прежде всего контрастами и непредсказуемостью перемен. А возраст тоже по-инквизиторски безжалостен, и чем дальше, тем ощутимее сказываются погодные причуды в собственных членах. Но не они гнали сейчас главу Трибунала Священной палаты Верховного Следственного Комитета Кастилии, Арагона, Валенсии и Каталонии брата Тому де Торкемада с побережья вглубь королевства, в прохладу предгорий. Программу ревизитации пришлось менять на ходу, и посещение Морведре, первоначально запланированное сразу же после столицы, откладывалось теперь на самый конец. С этими сомнительными обителями и их не в меру харизматичными настоятельницами нельзя действовать нахрапом. Провальный результат беседы в Реал де ла Тринидад требовал времени на тщательное осмысление. А с другой стороны, неожиданная пауза и изменение планов пусть заставит понервничать картезианок. Слухи-то до них дошли, не могли не дойти, ждут и готовятся. А он нагрянет, когда не ждут, яко тать в ночи, яко жених замедливший! Здесь и в самом деле какое-то гнездо если не ереси, то заговора. Как минимум против него и Священной палаты. Эта мутная сестра Исабель слишком умна и понимает, что уже наговорила самое меньшее на официальный разговор, с ордером и протоколом. И что если делу будет дан ход, то ни Сиснерос, ни, тем более, Мендоза особо впрягаться за неё не станут, чтобы не увязнуть самим, ибо столь же ясно понимают, против кого в конечном счёте направлено усердие Генерального. Значит, здесь какая-то ловушка. И судя по всему, организованная самим примасом - ну просто кто ещё может гарантировать скромной аббатисе защиту от жерновов Священной палаты? Важно не вляпаться в неё с разбега. И с этими звёздами перед глазами - что это было? Просто совпало или в самом деле употребила обещанный дар исцеления? Мигрень с тех пор, что характерно, не беспокоит. Нюанс, однако, в том, что брату Томе без телесных немощей не по себе, не привык он так, не может быть, чтобы всё было хорошо, потому что весь мир лежит во зле. Так что боль, покинув голову, закономерно пошла искать себе новое пристанище где пониже. И добро бы опустилась в коленную чашечку, в проблемный meniscus правой ноги. Ага, как же! Застряла на полпути, в другой застарелой проблеме, о которой и распространяться вслух не подобает, но что будешь делать, если в седле она как никогда актуальна. Экипаж с гербом примаса и мягкими сиденьями больше не в его распоряжении, хотя оно и к лучшему, обойдёмся без даров данайцев, а тем более, без подачек. Но принципы принципами, а седло отдаёт в расшалившейся болячке, делая каждую новую милю невыносимей прежней. В конце концов брат Тома сдался. Не собирались они сворачивать и останавливаться в этой дыре - но почему бы и нет? Секретарь не выразил никакого удивления, а эрмандада и вовсе не в курсе первоначальных планов. Дыра не дыра - плесень на холме, засохшая короста крыш, карабкающаяся наверх по уступам. Церковный шпиль издалека привычно шипом выпирает. К шестому часу уже не успели, благочестиво отчитаем здесь девятый и засветло всё ещё будет на месте. Зато страждущая задница (содомиты, молчать!) обретёт на время чаемый покой с уважительным поводом. То, что покоя здесь не будет, стало ясно как-то сразу. Сигнализировали о том полупустые улочки, пыльные и тоже будто заплесневелые. Мало зевак - значит, какая-то движуха в селении. И серьёзная, раз они так свободно въехали, никем не встреченные и незамеченные. Спросить, как водится, не у кого, все морозятся и блеют овечками. Зато слухи по холмистым изгибам побежали далеко вперёд. Похоже, о движухе они узнают ровно столько, сколько им позволят. А значит, придётся докапываться до истины самим, потратив в лучшем случае опрометчиво намеченное для отдыха время до ноны, в худшем - застрять здесь на ночь. Потому что нельзя оставлять непонятное на самотёк, не разобравшись. Непонятное - как раз по ведомству Следственного Комитета. А здесь его ещё не привыкли бояться. Значит, надо приучать - в конце концов, это одна из задач ревизитации. Однако движуха уже направлясь к ним навстречу. Робко так, нерешительно. Впереди местный альгуцир, издали приветствует заискивающим взглядом нежданных гостей, однако то и дело озирается на священника, тщетно пытающегося слиться с толпой в своей сутане. Из запутанных пояснений ситуация понемногу начала вырисовываться, оказавшись, к досаде брата Томы, простой и банальной. Забрела в эту дыру-коросту гитанская старуха, погадать-поворожить. Как обычно, никому, включая альгуцира, до бродяжек дела нет, наипаче когда они питают вздорные суеверия, но тут у кого-то случилось подохнуть корове. Вроде даже не одной. Хотя послушать крики из толпы, так натуральный падёж начался. Ну и виновного искать не надо, обычно соседи порчу на скотину наводят, а тут готовая жертва, удобно и мир не нарушен. - И в чём причина столь массового народного сборища? - допытливо строгими глазами Генеральный инквизитор буравит священника и альгуцира. - Вам неизвестно, как действовать в таких случаях? Святая церковь, - возвысил он голос для угрюмой толпы, - не верит в порчу и колдовство. Но виновников подобных волнений, во избежание их эскалации, надлежит немедленно препровождать к епископу для дальнейшего разбирательства, - выразительный взгляд в сторону священника. - Бродяжничество же, насколько мне известно, - теперь молния ударила в альгуцира, - по законам королевства Валенсия должно немедленно браться на контроль и при необходимости доводиться до сведения алькайда. Так зачем же, спрашивается, вы тащите её нам навстречу? - толпа уже вытолкала в первый ряд упиравшуюся виновницу беспорядка. - С каких пор Святая инквизиция занимается ведьмами и подобным вздором? По толпе отчётливо прокатился смешок. Ясное дело - народ совсем не стремился обременять судьбой бедняги нежданных гостей. Инициатива исходила от перепуганного альгуцира. Собирались-то, небось, решить вопрос по старинке, самосудом, а тут такой внезапный облом. И обвиняемым теперь с поворотом судьбы оказывается отнюдь не ворожея. Потому что подобная расправа - это вам не порча, а конкретный криминал. Сама старуха, извергнутая безумной толпой прямо к ногам брата Томы, стояла безучастно, не смея поднять глаз. На вид обычная нищая гитана, за какую-то вину изгнанная из табора. Альгуцир и священник украдкой обменивались злобными взглядами, явно ожидая, что инквизиторский гнев примет на себя другой. Гнева на самом-то деле особо не предвещалось: не та юрисдикция ну совершенно. Но у страха глаза велики - да и кому не известно, что форма существования и применения законов - интерпретация их высшими властями. - Толпа хотела провести испытание водой, ну то есть выяснить, подлинно ли она колдунья, - мямлит священник. - Я, стало быть, пытался их остановить и образумить, - добавляет он совсем тихо, чтобы не услышали за спиной, и стыдливо отводит глаза. - Но когда она увидела пруд... - То есть ваши, отец, увещевания результатов не достигли? - елейным голосом невинно уточнил брат Тома. Взгляд священника панически забегал: - Вы же знаете, как трудно успокоить разъярённых невежд... Но всё было под контролем, только эта... добрая женщина... она не поняла. Начала биться в истерике и кричать... всякое, - падре торопился перейти к главному, не нарвавшись на неудобные вопросы, которые поставили бы под сомнение его версию событий. - И среди всякого сказала такое... - Какое? - спросил де Торкемада, переставая что-либо понимать. Но священник демонстративно глядел на альгуцира: теперь твоя очередь. - Да оно, с одной стороны, ерунда, - начал тот. - Бабка уже из ума выжила, несёт разный бред. Тем более, когда... - Когда тебя собираются утопить? - безжалостно подхватил Генеральный. - И “всё под контролем”? - Меня ж там не было... Обвиняемая продолжала стоять бездвижно и безучастно, очи долу. - А почему, позвольте поинтересоваться, вас там не было? Вы не в курсе, что происходит на вверенном вам участке? Ладно, продолжайте. Что такого страшного она сказала, заставившего отложить испытание и вспомнить о вас. - Да я же сам не слышал... Зато все слышали! А значит, могли пойти слухи, домыслы, почему не сообщили алькайду. Ему, конечно, раз по десять на день о таких сумасшедших докладывают, но служба есть служба, что поделать... - Что она кричала? - повторил брат Тома, вклиниваясь в неуправляемый словесный поток. Альгуцир вплотную подошёл к лошади, но молчал, словно опасаясь, что “это” будет услышано посторонними из его уст. Что ж, очень удобный повод проявить монашеское смирение и спешиться (а вы думали, за этими приключениями муки афедронные отпустили? Ага, сейчас)... Наконец страж законности и порядка получил возможность наклониться вплотную к уху, дохнув убийственной смесью лука, вонючего сыра и перегара. - Кем она назвалась?! - изумлённо переспросил инквизитор. Альгуцир молчал: судя по живости реакции, вопрос риторический, всё услышано верно. Зато гитана зашевелилась, втянула голову в плечи. Брат Тома только сейчас обратил внимание, как по-особому стройно она держится, даже теперь. Не сказать, что прямо уж аристократично (на фоне того, что ему только что пришлось услышать), но, что называется, не просто. - И кто ещё это слышал? - спросил он напрямую у толпы. - Да все же, говорю, - раздражённо ответил священник, которого на сей раз ни о чём и не спрашивали. Поскольку ожидания брата Томы оправдались: пастырский голос остался одиноким среди всеобщего молчания. Подставляться под удар никто не хотел. - Так все - или никто? Круговая порука, как в Фуэнтеобешуна? - прямые брови Генерального инквизитора сошлись, избороздив лоб морщинистой складкой, а затем лязгающий голос вдруг растёкся елеем: - Или если все молчат, то никто и в самом деле не слышал ничего крамольного? Тогда, полагаю, надлежит не алькайда по пустякам дёргать, а вразумив добрую женщину плетьми за попрошайничество и распространение суеверий, милосердно изгнать вон... - Вот и мне так кажется, - радостно закивал альгуцир. - А как же египетские амулеты? - донёсся недовольный голос из толпы, и стало ясно, что радость преждевременна. Священник, не дожидаясь наводящих вопросов, спохватился сам: - Я и забыл совсем! Вот, наши женщины нашли у неё. По-моему, просто безделушки странные, но народу же как втемяшится, ничего не докажешь... Безделушки, положим, не очень-то и простые. Змея с капюшоном однозначно из слоновьей кости, и резьба довольно искусная. Изгиб будто для руки - рукоять какая-то? А позеленевший медный диск с большим отверстием посреди ещё интересней. Три концентрических кольца, каждое может вращаться, самостоятельно. На внутреннем брат Тома насчитал двадцать сегментов - странных квадратных значков, отличающихся мелкими деталями, за патиной и не разглядеть. Может быть и египетские. Все похожи, но ясно, что ни один не повторяется. Среднее толстое, что-то вроде компасной звезды (нет ему снова покоя от звезд осьмиконечных). У основания четырёх шипастых лучей новый ряд значков, разделённый ими на четыре группы, по четыре в каждом, а из-за них ещё по лучу выглядывает такой же длины. Оставшееся поле между лучами покрыто орнаментом, то ли растительным, то ли затейливо геометрическим, разглядывать некогда, как и считать мелкие сегменты внешнего тонкого кольца, куда лучи стрелками упираются, а значки там ещё сложнее и таинственней. Одно понятно: больно уж напоминает пресловутую Логическую машину Луллия, о котором давеча с де Сиснеросом речь заходила. Тому она якобы была явлена в видении на Мальорке, и Эймерик землю рыл, пытаясь обосновать её оккультизм и несообразность истинам кафолической веры, а подобной штучки наверняка не видел, хотя она явно старше, и не такой ли талисман “видению” оригинал? - Откуда это у тебя? - спросил он старуху с максимальной инквизиторской суровостью. Та впервые за всё время подняла голову. Без всякого вызова, и взгляд затравленный, а всё же чудится брату Томе в этом движении неуловимая гордость, как и в осанке. Смуглое лицо изрезано морщинами и давно не мыто, но на цыганку не очень-то и похожа, на мавританку тоже. Генеральный бы к нему и не присматривался, однако нелепые слова, которые она будто бы кричала, невольно заставляли удостовериться, настолько ли они нелепы. - Это... моё есть, - сказала она с андалусским акцентом, слишком ядрёным, чтобы быть настоящим. - Память. Не для колдовства. Медный диск вызывал какое-то неприятное ощущение. А вот фигурку змеи, наоборот, хотелось сжать покрепче. Она не просто под руку сделана - точно под его. И тепло от неё, как живое. - О ком память? - О матери, - нехотя ответила старуха и поспешила добавить во избежание наводящих докучных вопросов. - Я её совсем малой лишилась. Де Торкемада пронзил её колючим взглядом: - О матери, значит... Правду ли сказал мне альгуцир? - Я не слышала, что он сказал. Тихо сказал. - Что ты назвалась... инфантой Арагонской? Никакой реакции. Хотя при желании в уголках глаз можно разглядеть затаённую насмешку. - Не помню, чтобы я такое говорила. А вот ты сказал. Ага, начинаем дерзить от отчаяния. Это хорошо. Свой скелет в ризнице брата Томы - любовь к таким вот моментам, когда ломается и умирает человеческая гордость. - Женщина, перед тобой не Понтий Пилат. А ты, тем более, не... Или хочешь быть обвинённой ещё и в богохульстве за такие намёки? От этого уже не отделаться так легко, как от самозванства, которое, на твоё счастье, никто не решается подтвердить. И я понимаю, чем оно было вызвано, и не берусь осуждать: в желании защитить свою жизнь от незаконной расправы нет ничего преступного, а способ сработал. Но сейчас ты обостряешь ситуацию, скрывая от меня правду об этих предметах. Снова вскинула голову, растрёпанные седые волосы всколыхнулись волною. - Я ничего не скрываю. А правда тебе не нужна: ты уже решил их не возвращать. Вот тут-то инквизитора и настигла вспышка за спиной. Ещё одна пытается, понимаешь, бесцеремонно проникнуть в его потаённые мысли. И снова не скажешь, что мимо. Но виду, ясное дело, не показал. - Чтобы их вернуть, женщина, я должен удостовериться, что они не используются в суеверных ритуалах, - брат Тома выдержал зловещую паузу. - А тем более, в еретических - что уже непосредственно по ведомству Священной палаты. И даже если ты в самом деле ничего не скрываешь, а просто не осведомлена, это не меняет положение дел. Разве что твоё собственное положение. Пока что я склонен тебе верить. Пока что... Священник в трёх шагах от них позволил себе понимающе усмехнуться. Сам же явно собирался заныкать редкостные вещицы, а оказывается, и инквизиция туда же. Брат Тома грозно зыркнул на него: рано расслабляешься! - От почечуя они уж точно не помогают, - злобно огрызнулась старуха. Кровь ударила в голову, да так, что пот на тонзуре выступил. Едва ли это совпадение, едва ли ляпнула наобум! Может быть, как и с распознанной аббатисой мигренью, никакой мистики, но тогда ещё хуже. Неужели он ёрзал в седле так, что разглядела даже с опущенным взглядом? Или сейчас бесконтрольно переминается с ноги на ногу, и ряса не в состоянии скрыть болезненных движений? Но уж реакцию на свои слова она точно заметила (и хорошо, если только она). Развеселилась: - Есть верное средство, монах. О нём мало кто знает. Могу рассказать в обмен на мои вещи... - Как я и сказал: плетей и восвояси! - отрывисто бросил брат Тома альгуциру и сам удивился робкому звучанию собственного голоса. Неудивительно, что тот не метнулся выполнять распоряжение. - Значит, взять корень хрена потолще и сделать по всей длине надрезы вдоль. Глубоко, чтобы сок пустил, - как ни в чём не бывало продолжала гитана. - Хорошенько смазать мёдом. А потом... - Почему она ещё здесь?! На этот раз категоричность императива до альгуцира дошла. Старуха ещё пыталась что-то сказать, но толпа моментально всосала её обратно, как болото неосторожную жертву. Пожалуй, читать девятый час в этом гиблом месте, в церкви с вороватым священником, будет не лучшей идеей. Правильней продолжить путь, не задерживаясь. Оказывается, найти приключение на свою задницу - не просто поговорка.

* * *

С доном Гонсало она, конечно, общается не через решётку. Верхняя галерея укутана радугой от витражей. Образы остаются на стекле, а из-за спины лишь разноцветные переливы, захлёстывают с головой и ниспадают в церковный неф, который отсюда под ногами как на ладони. - Простите, сор Исабель, что я дожидался его отъезда. Может быть, это малодушно, но здесь любой неосторожный шаг мог вам навредить. - Вы правильно рассудили, дон Гонсало. Дразнить нашего инквизитора лишний раз не стоило - тем более, я сама здесь перевыполнила всякую норму за двоих. Грешна, не сдержалась. Статуи на парапете против света тоже теряют образ, разгадать значение чёрных силуэтов невозможно, если только не помнишь, подобно настоятельнице, до малейшей детали, что скрывает каждый из них на самом деле. Они с де Сиснеросом снизу сейчас тоже выглядели бы бесформенными силуэтами. Но не выглядят, потому что нет там никого внизу. А и был бы, так из этой точки их разговор едва ли услышал, а уж слов точно не разобрал бы. Чудеса храмовой акустики. - Но вы уверены, что он не накопал против вас ничего серьёзного? - Да и пусть себе копает, - сестра Исабель беспечно махнула рукой. - Работа у него такая. А у меня - своя. Думаете, я не была готова к этому визиту ещё пару лет назад? С тех рукописей, которые могли вызвать нездоровый интерес Священной палаты, давно сняты копии с купюрами в опасных местах, их брат Тома и увёз. Пусть просвещается - а вдруг на пользу пойдёт, как знать. Пути Господни неисповедимы. - Мне бы ваше спокойствие. - А что так, дон Гонсало? - Да вроде бы и ничего конкретного. Ну помимо малоприятного обстоятельства, что мы с вами оказались на пути Верховного Следственного Комитета. Вернее, назначены местом будущего плацдарма для наступления на Мендозу. Только дело даже не в этом. После душеспасительных бесед по дороге в Валенсию как-то отчётливей теперь ощущение безнадёжности. Как будто перед грозой, только вот гроза совсем не освежающая. Мне раньше казалось, что он просто карьерист, не верящий в собственные лозунги, как большинство церковных функционеров. Всё хуже - он искренен до фанатизма. И при этом абсолютно уверен в своей правоте и богоугодности всех своих начинаний. А значит, не остановится, даже если фавора от него отвернётся, будет топить врагов, утопая сам. - Он ведь несчастней нас, дон Гонсало. Люди, неспособные к различению добра и зла, несчастны в веке сем, даже если этого не осознают, и паче в веке грядущем, если не покаются и не обернутся к Свету. Не сочувствия ли более достоин Тома де Торкемада, нежели страха? Чего страшиться? Разве нам было обещано другое? Сказано ведь: “наступает время, когда всякий, убивающий вас, будет думать, что он тем служит Богу”. А равно и то, что время начаться суду с дома Божия, а значит, не только от внешних сие ждать надлежит. Да и было ли когда-то иначе за полторы без малого тысячи лет? Бывали хуже времена. - Но не было подлей! - Да вы тоже поэт, дон Гонсало, - улыбка лучом озарила лицо настоятельницы. - Были, даже не сомневайтесь. - В конце концов, сор Исабель, прозвучало ведь для Сан Франсиско повеление восстановить разорённый дом Божий, а не воспринимать оное разорение как должное... - Для него - прозвучало. А лично для вас? Вы ведь не думаете, что приняв обеты терциария, а может быть и надев в будущем францисканскую рясу, автоматически наследуете его призвание? - Нет, конечно, - де Сиснерос смутился, как мальчишка. Прозорливая сестра Исабель попала в точку - хотя и не там, где могло бы показаться. Такого он, конечно, не думал. - Это хорошо. Потому что Торкемада, как мне видится, преткнулся именно на этом. Возомнил себя новым Сан Доминго. А самочинно возлагать на себя чужое бремя - серьёзная опасность. Особенно когда оно не по плечу. - Я понимаю, сестра. Но как человек, облечённый духовной властью, я несу бремя ответственности чисто ординарно. И обязан реагировать на нестроения. Ставленическую присягу давал. - Так реагируйте. В пределах своей ответственности, конечно. - В том-то и дело, что корни проблем видятся далеко за её пределами. - Корни - в духовном мире, - строго напомнила аббатиса. - Разумеется, это не ваша юрисдикция. - Да, но я имею в виду поближе. Брат Тома мне всю дорогу так красочно расписывал о тайном иудейско-марранском братстве и заговоре... да и вообще многое свидетельствует в пользу его существования. Но не может ли тогда сам Торкемада быть его орудием? О, скорее всего, слепым, - поспешил уточнить дон Гонсало в ответ на изумлённый взгляд собеседницы, - он в самом деле патологически ненавидит родных ему по плоти, причём выкрестов сильнее, чем иудеев. Только ведь тем легче направить его энергию в нужное русло. Для дискредитации Церкви, вы понимаете... Сестра Исабель сокрушённо качала головой. Ну почему паки и паки приходится растолковывать очевидное? Причём хорошим и неглупым людям. Лучший из них - как терн, сказал пророк. - Друг мой, поверьте: никакие внешние враги не сделают для дискредитации того, что творит искренняя ревность не по разумению. Это к любому сообществу относится, и воинствующая Церковь Христова - в её человеческой природе, конечно - не исключение. К огорчению вашему и своему должна заметить, что у вас с братом Томой в самом деле здесь есть нечто общее. Не только искренность побуждений, но более опасная тенденция. Вы оба порываетесь “спасать Церковь”. От реальных или мнимых врагов, не суть. Только вот согласно догматам католической веры, это она является орудием нашего спасения, а никак не наоборот. И сейчас я не о человеческой её природе... - В том-то и дело, - подхватил дон Гонсало, но аббатиса не позволила ему развить мысль. - А забота о том, чтобы врата ада её не одолели, в том числе изнутри - на Хозяине дома. Ну и на тех, кого Он призывает, поручая некую часть этой работы. Только вы ведь призыва не чувствуете, зато почему-то чувствуете долг. А это и есть обольщение. Ваша ответственность - бороться с конкретной несправедливостью в тех пределах, которые способны охватить. И по долгу службы, и сверх. Вы же пытаетесь мыслить глобально, рассуждать о корнях - и тем самым начинаете идти путём де Торкемады, который докапывался до корней и зарыл себя, не выбраться. Пустое это, дон Гонсало. Господь помещает нас туда и даёт ту функцию в Своих замыслах, с которой мы в состоянии справиться, как и с искушениями на этом пути. Вот станете епископом Толедо, кардиналом или Генеральным инквизитором - раскроются новые горизонты и возможности. И новые искушения, несоизмеримо больше, а как же иначе. - Полагаю, мне это не грозит, - усмехнулся гость. - А вот это уже зависит не от вас, - резко и сурово возразила сестра Исабель. - Хотя, конечно, возможность отказаться есть всегда. - Всё-таки позволю себе указать на разницу между мною и братом Томой, - чувствовалось, что сравнение его задело. - Моим сомнениям бесконечно далеко до его неколебимой уверенности в правоте своего пути. Аббатиса снова улыбнулась - не насмешливо, добродушно, но в то же время с некоторым снисхождением, продолжающим царапать самолюбие: - Фанатичная уверенность, дон Гонсало, чаще всего и вырастает на страхе, что совершил ошибку, и малодушии, не дающем развернуться вспять, совершить то, что мы называем покаянием. Невелика цена уверенности, не ведающей сомнений. И пассивности, порождённой неясностью пути, бояться тоже не следует. Помните у Исайи: “сила их - сидеть спокойно, оставаясь на месте и в покое, вы спаслись бы, в тишине и уповании крепость ваша”... - Это правда, сор Исабель. Только ведь не вся. Цена ошибок может быть слишком дорогой. И тем выше, чем о большем задумываешься и больше понимаешь. Когда уже не можешь просто плыть по течению, но путь в тумане, а прокладывать курс наугад тоже непростительная беспечность. Даже из сказанного в дороге де Торкемадой многое вполне здраво, а многому трудно обосновать возражение. Если я не в состоянии чётко определить, где именно его мысль и дела соскользнули на кривой путь, могу ли доверять правоте своего? Не оступиться бы. Дерзновение того же Сан Франсиско и, скажем, Педро Вальдо так похоже - почему же столь разные плоды, а значит, несомненно разный дух? Почему один сподобился восстановить дом Божий, а другой разорил, увлекши народ в раскол и ересь? Здесь скорее впору думать, как бы не свернуть ненароком не туда самому, обольстившись гордыней и чрезмерностью откровений. Или всё-таки лучше ни о чём не думать, а плыть по течению? Оно и меньше шансов вызвать интерес Священной Палаты... - Сами-то в это верите? - горько усмехнулась аббатиса. - Вы оказались удобным инструментом воздействия на Мендозу, только и всего. За какие ниточки и как именно дёргать - вопрос второстепенный. Будь на вашем месте человек заурядный, слабый и глупый, накопать повод для обвинения было бы только проще. - Возможно, возможно... - Точно говорю! А вот насчёт плодов и сравнения упомянутых вами мужей веры... Знаете, дон Гонсало, гордыня как раз в том, чтобы рассуждать о плодах, хотя даже ангелам сказано “оставьте расти то и другое до дня жатвы” - потому что сегодня ещё не дано отличить зёрна от плевел. Dies declarabit. Мы не читаем книгу истории, а пишем её своими делами. Для нас её страницы чисты. Как верные чада Церкви мы с вами, конечно, подчиняемся суду ея, только вы ведь достаточно знаете историю и каноническое право, чтобы понимать, насколько этот суд бывает не окончателен и не пределен. Брат Франсиско с учениками не оказался на костре, где многие хотели бы их видеть, а прославлен во святых, с Вальдо судилось иначе - но сколько у нас в анамнезе пересмотренных решений и уврачёванных расколов (в которых всегда виновны обе стороны)? Несть им числа. Да взять ту же Хуаниту из Домреми Барского, упоминание которой почему-то так испугало нашего друга-инквизитора. Там ведь уже не только реабилитация - стихийное почитание рождается, похоже. Крест на месте казни, поставленный решением оправдательного процесса, лет пять назад попытались втихую снести под покровом ночи - народ на третий день восстановил ещё выше. Говорят, даже исцеления были. Не удивлюсь, если её в конце концов канонизируют - и вполне заслуженно, по моему скромному мнению. - Ну это уж точно нескоро, - лицо дона Гонсало снова скривилось нервной недоулыбкой. - Пока всё забудется и зарубцуется... Лет так через двести разве что. - Да хоть через четыреста! А Педро Вальдо могут оправдать и того позже. Всё равно смешные сроки, ни о чём, - это прозвучало без всякого позерства или кокетства, так, словно они и в самом деле для неё смешны. - С точки зрения вечности особенно. Главное, что вы допускаете то и другое. Да и наивно было бы отрицать, что Божий суд может не совпадать с нашим временным, пусть он трижды Его именем. Наивно и еретично, если хотите. Церковь суда Божия не предвосхищает - это же аксиома! - Но не получается ли, сор Исабель, что вы размываете значение Церкви - видимой, воинствующей - как столпа и утверждения истины? А ведь именно это пытается вам накинуть де Торкемада. - Помилуйте, разве я отрицаю её таинства и магистериум? Или столп уже становится самой истиной? Так это тоже ересь, дон Гонсало. “Безумные и слепые! что больше: дар, или жертвенник, освящающий дар?” Или трагедия ветхозаветного народа Божия, успокаивавшего себя словами “здесь храм Господень”, которые, как и возвещал пророк, не принесли им пользы - причина надмеваться над синагогой и кошмарить её, как, похоже, искренне убеждён брат Тома, а не образы для нас, снова делающих дом Отца Небесного вертепом разбойников? Или всё сказанное о книжниках и фарисеях не сказано на самом деле для Церкви и о ней? Как писал святой Августин в толковании на сорок седьмой псалом, “нося книги, не разумели они истины, имея скрижали Завета, не удержали наследия”. И дальше: “Говорящие “вот, здесь Христос, или там” сеют нестроения, Бог же подал обетование единства... И может ли быть разрушен град, держащий мир?” Если же видим, дон Гонсало, что дом оставляется пуст, и поистине не осталось камня на камне, если мы совсем недавно еле выкарабкались из Великой схизмы - значит, вовсе не об этих камнях и не об этих служениях сказано “Бог утвердил его навеки”. Огонь с небес сходит не на жертвенник, а на жертву. Всё просто. Отождествлять утверждения “здесь Церковь Бога живого” и “вот это и есть Церковь” - очень грубая и стыдная логическая ошибка. А еретики заблуждаются, отрицая первое, а не второе - во втором-то они с ортодоксами вполне солидарны... вот только прилагают его к своим сообществам. - В чём же здесь солидарность? - усмехнулся де Сиснерос. - В общем заблуждении. Ибо само суждение сие ложно, к какому предикату его ни прилагай. Это и есть то самое “вот, здесь, или вот, там”, тогда как Его присутствие (παρουσία) - как молния, от востока до запада. “Бог мой - ограждение мое и убежище мое”, как воспел Давид в день, когда Господь избавил его от руки всех врагов его и от руки Саула (מִשגב‎ - это не только elevator, но и munimentum, по контексту). Неужели вам мало этих стен, дон Гонсало? Неужели вам нужна надежда на князей, на сынов человеческих? - Получается, что да. Мне бы сейчас можно было отпарировать, сказать, что вы, подобно Торкемаде, говорите сплошь цитатами из Писания и Отцов, с которыми априори нельзя не согласиться. Но нет, разница очевидна: у вас это не демагогический приём. Вы не облекаете свои тезисы в удобно подобранные цитаты, а обнажаете истинный смысл привычных библейских слов. И возразить этому смыслу мне нечего. Кроме того, что он для меня слишком тяжёл. Приняв его, я не только Церковь теряю из виду, но и себя самого. Так-то вот. Сестра Исабель не была свидетельницей их с Торкемадой дорожной дуэли, когда каждый иронично косился на чётки другого, вкладывая в этот взгляд понятные собеседнику смыслу. Свои - картезианские, древнего образца, сплошной цепочкой без групп - она сейчас просто перебирает. Неторопливо, словно Мойра, прядущая нить судьбы. Со стороны могло бы показаться, машинально. Не дону Гонсало - он и в радужной мгле чётко видит, как напряжены её пальцы, и состояние это ему знакомо - молитва на кончиках. Картезианское правило, своя тайна на каждой бусинке, пятьдесят ключевых эпизодов жизни Пресвятой Девы, попробуй не сбиться, пятьдесят точек осмысления Её пути как сопутствия Сыну в Его миссии, невместимой, но освящающей и исправляющей горним земное, преобразующей даже материнскую любовь, всегда ревнивую и эгоистичную, в Божественную жертвенную. А Эльятари... грациа плена... грядущая через горы времени... и благословен плод чрева твоего... - Оглянитесь, дон Гонсало! - вдруг приказала она властным тоном. Тот испуганно обернулся. - Что вы видите? - Витраж... - Я спрашиваю: что вы видите? - Стеклянные фрагменты разного цвета. Каждый особой формы, неправильной, её трудно однозначно описать словами. Но этой неправильностью он прилажен к соседним. - Это всё? - она по-прежнему глядела вниз, к нему спиной, роняя слова в пустоту храма. - Да. Я знаю, что они складываются в образ. Но отсюда его не вижу. Не могу охватить взглядом. - Вы ведь всё поняли, дон Гонсало, правда? Наше место в общем замысле - фрагмент единого витража. Осколок дословно, но нет, не часть распавшегося целого - наоборот, созидающий целое своей уникальностью. Функция каждого, при всём многообразии формы и месторасположения, одна - пропускать сквозь себя Свет. Но и это каждый делает по-своему, на свой манер преломляет, потому нет двух абсолютно одинаковых оттенков, потому и купаемся мы с вами в радуге рукотворной. И как верно вы заметили, охватить замысел, увидеть образ - только издалека. Но вы его видели, собственный опыт и память свидетельствуют, что он существует. И среди этих фрагментов Божьего витража, постигаемого в полноте только из вечности, вы, может статься, соседствуете одновременно с Педро Вальдо и Томой де Торкемада, как ни странно это звучит. Потому что цвета, который даёте, пропуская Свет, гармонируют друг с другом, и Мастер придаёт вам нужную форму в жизненных обстоятельствах и испытаниях, которые посылает, чтобы подогнать под свой замысел, общий узор. Так о чём унывать, дон Гонсало? Не лучше ли просто преломлять Свет и довериться Мастеру? - Скорее - довериться, чтобы научиться преломлять, - вздохнул гость. - Тоже верно. Есть, конечно, альтернатива: не преломлять, не отражать - поглощать глубинами тьмы... Гляньте теперь сюда! Дон Гонсало снова обернулся в сторону нефа. Силуэты статуй против света, от которых глаз успел отвыкнуть, предстали теперь будто впервые: бесформенные тени, в которых иногда угадывался образ и тут же терялся. Загадки без ответа. Моторошно даже от такого восприятия на грани кощунства - иконы святых как-никак... - Только до такого состояния всепоглощающей тьмы ещё довести себя надо, - продолжала аббатиса доверительно, словно и не для собеседника, а напоминая самой себе. - Не каждый, знаете ли, способен стать тенью. Куда чаще оно посылается нам временно, как дар, чтобы понять себя и, отталкиваясь от обратного, научиться навыком преломлению... А для этого освободить душу от бремени житейских чувств и ум от бремени суждений. О себе, о мире, о людях и всём остальном живом, о Боге, о Церкви. В дарованном мраке очиститься от идолов, пережить разлом между Реальностью и нашим искажённым её отражением, чтобы стать восприимчивыми к Свету, пропуская и преломляя его. - Умеете вы говорить просто о сложном, сор Исабель. Просто и убедительно. Только вот между пониманием и применением порой пропасть - как от нас сейчас до той галереи. Не значит ли это, что я не на своём месте в узоре витража? Я ведь давно искал этого разговора с вами, задолго до того, как Торкемада встал тенью на пути. Он-то как раз заглушил сомнения, сам того не зная, наполнил смыслом. Не до сомнений стало как-то. Я рыцарем готов встать на вашу защиту от жерновов Священной палаты. Но вы спокойны и хладнокровны, говорите, что всё под контролем. - И снова скажу, дон Гонсало: всё под контролем. Вам не о чем за меня волноваться - хотя не скрою, это приятно и воодушевляюще. - Охотно верю - хотя бы потому, что желаю этого всей душой. Но если вы не нуждаетесь в моей помощи - значит, я по-прежнему нуждаюсь в вашей. Правоту того, что вы сейчас говорили, я вполне понимаю умом, только вот ощущаю себя в этой жизни отнюдь не стёклышком витража. - А кем? - Теперь пришёл мой черёд сказать: взгляните сюда, сор Исабель! Настоятельница проследила взглядом вниз в указанном направлении, хотя отлично знала, что именно увидит. Мозаичный лабиринт на полу разворачивался в глубине под ногами. Разворачивался, хотя состоял из концентрических колец с разрывами и перемычками, но сознанию упорно казался спиралью. - Не витраж - лабиринт, в котором запуталась душа. Камешек в его мозаике, если угодно. А ваши слова о Церкви, мерцающей между видимым и невидимым, только усугубляют уныние. Ересью я их, конечно, не считаю - просто не могу так, как вы. Вы гораздо крепче меня духовно. Я нуждаюсь в твёрдой опоре - как пастырь и администратор. Жизненно нуждаюсь, сестра. Но выходит, всё конкретное, на что можно бы опереться, оказывается человеческим и ненадёжным, а всё истинное и божественное призрачно, текуче и неуловимо... - Вы ищете душевного комфорта, дон Гонсало? - Я ждал этого вопроса. Не комфорта, нет - ориентира. - Бедный мальчик! - сочувственно выдохнула сестра Исабель и моментально смутилась: - Извините... - Нет, почему же? Всё вы правильно сказали. Пятидесятилетний мальчик, который боится самостоятельно принять решение. И смиренно просит вашего совета. - Совета о чём? Вы хотите оставить служение, которое вас морально тяготит, и уйти в монастырь? - Я не сомневался в вашей прозорливости! - Боюсь, что всё-таки её переоцениваете. Догадаться об этом было нетрудно, мне непонятно кое-что другое. - Я отдаю себе отчёт, сор Исабель, что в монастырь приходят не “от”, а “для”... - А я достаточно хорошо вас знаю, чтобы в этом не сомневаться. Как и в серьёзности ваших францисканских исканий. Нет, вопрос у меня иного характера. Вы хотите получить от меня совет - или чтобы я приняла за вас решение? Де Сиснерос потупил взор: - Скорее второе. Просто я так для себя решил: как скажете, так тому и быть. - Дон Гонсало, - строго нахмурилась аббатиса, - кто поставил меня вашим духовником или, чего доброго, приором? Почему вы хотите свалить бремя собственного выбора и ответственности на мои хрупкие женские плечи? - Ну, если вы это так воспринимаете... Это тоже ответ - и значит, он таков. - Позвольте для начала мне самой решать, ответ это или нет, - голос уже вовсю гремел сталью. - Или вы меня как монетку для жребия решили использовать? У меня, знаете ли, тоже есть особые личные обеты. Среди которых - не отказывать обращающимся за духовной помощью. Если, конечно, просьба не глупая и не греховная. Ваша не такова. И из всего сказанного правильное решение очевидно даже мне - а уж вам оно должно быть ясно изначально. Вам тяжело действовать на своём месте в Сигуэнсе в рамках сложившейся на нынешний день системы, но вы опасаетесь, не будет ли уход изменой долгу? - Именно так. Всё труднее поступать по совести - и чем сильнее укрепляется власть Торкемады, тем безнадёжней перспективы. Но по совести ли будет бегство сейчас? - Дон Гонсало, вернёмся к вашим же словам “не от, а для”. Вас угнетает духовная несвобода и узкое окно возможностей без компромиссов с совестью на вашем месте - или же монастырь, конкретно Сан Жоан, влечёт вас безотносительно всего остального? У вас самого есть чёткий ответ? - Есть, - ответил де Сиснерос, не размышляя ни секунды. - “Или”. Однозначно. Но я не хочу и боюсь оказаться дезертиром. - Тогда, дорогой отче, вопрос только в ваших силах и резервах, оценивать которые только вам. Но похоже, вы их уже оценили, и невысоко. Вот это решение “как она скажет, так и будет”... Как потенциальный францисканский брат вы должны понимать, что для монаха подобное подчинение воле настоятеля обусловлено принесенным и, что немаловажно, принятым обетом. Я же от вас ничего такого не принимала, пусть даже по какому-то недоразумению вы назначили меня себе духовным авторитетом. И в самом деле мальчишество какое-то! Самочинное, уж простите. Вот в какое положение вы меня теперь ставите? Я даже боюсь прямо озвучить сделанный вывод о вашей оценке собственных сил и соответствия их вашей должности, потому что это тоже будет воспринято не мнением и даже не советом, а решением за вас. Выносить которое я не считаю себя вправе. Спросили бы мнения - сказала бы, что монастырь вам на данном этапе мог бы быть полезен. Для осознания своего места в витраже и навыка твёрдой опоры на текучее и невидимое. Хороший монастырь, конечно. - А Сан Жоан хороший монастырь? - Неплохой, насколько мне известно. - Но вы меня, тем не менее, не хотите благословить на этот шаг? - То есть просто мнения вам мало? И моего разрешения от самочинного обета “как скажет, так и сделаю” вы не принимаете? Дон Гонсало понуро молчал. Легко объяснять очевидные вещи другим, пока не встанет необходимость применить их самой. Пропасть, как через неф с лабиринтом на дне - словно сам Господь озвучил этот образ через де Сиснероса персонально для неё. Он, как нарочно, отверг одну за другой все лазейки, которые она ему оставила. Он намерен уйти, лишь получив твёрдое “да” или “нет”. И не перст ли это мироздания, дающего ей возможность со спокойной совестью сказать ему это самое... “нет”? “Нет” - потому что его монастырь скорее всего будет означать для неё оборванную связь с Мендозой и невозможность повлиять на него, представив трансокеанский проект Колона полным бредом. Вот Жуана Португальского перспективы западного пути в Индию не прельстили, собирается вместо этого в Африке искать царство Пресвитера Иоанна. Наши короли не более его склонны к сомнительным авантюрам, но если примас проникнется идеей, то в состоянии их убедить. Надо, чтобы не проникся! Только других каналов к нему у сестры Исабели нет, и создавать их, судя по всему, поздно. Разве шанс спасти Аманику от подчинения ному Лица земли не стоит покоя одной мятущейся души, которая хоть и явно ощущает себя не на своём месте, но с упрямством отказывается от настойчиво предлагаемой возможности сделать выбор самому? Бусинки чёток скользят между пальцами в радужном переливе витража. Мироздание со своим жестоким чувством юмора ставит её перед тем же выбором, которым она в своё время нагрузила Лурлину. Или не ставит? Можно ли считать спасение Изнанки личной заинтересованностью? Исабель уже давно не чувствует её своей родиной, она часть этого мира, куда пыталась бежать от себя, который искренне полюбила как новый дом, пусть и вынуждающий непрестанно менять имена и личины. Чаши весов свободны от её собственной выгоды. На них чужие судьбы. Только ведь моральная дилемма здесь совсем в другом. Дон Гонсало, доверив тебе выбор, ожидает решения для пользы своей душе - ты же готова использовать его колебания в своих интересах. Пусть и альтруистических, неважно. И при этом ему в ущерб. Что это, если не обман доверившегося? Прототип Беатриче, заслуживший быть вмороженной в лёд Коцита - на такое фантазии Данте не хватило бы. А у неё вот хватает меркантильности! Но воспоминание о Данте, об их недолгих, но насыщенных беседах расставило всё по местам. Искушение развеялось наваждением. И так ли уж альтруистично её стремление изменить давно предначертанную судьбу Аманики? Не ищет ли она в нём смысла и оправдания своего поражения в борьбе за Баккара, послужившего причиной бегства на Лицо земли? Ищет. Так зачем врать Богу и себе? - Сделаем вот как, дон Гонсало. Нам обоим необходимо время всё обдумать. По возвращению в Сигуэнсу отправьте мне письмо. Если по-прежнему будете настаивать на моём решении, вы его получите без замедления. Дадим ещё один шанс - ему и себе. Хотя возможно, именно в эти секунды шанс ею упущен. И возможно, она об этом ещё будет сожалеть. Но сейчас сказанное видится единственным возможным выходом. Интересно, жалеет ли о своём решении Лурлина?

* * *

Самый верный способ изгнать постыдную боль из телесного низа - до отказа загрузить голову. Для главы Трибунала Священной палаты Верховного Следственного Комитета, короче, для брата Томы это давно не было секретом, но сейчас оно получилось само собой. Не до геморроя, знаете ли, когда мысль в тупике. Генеральный инквизитор пытался отвлечься, разглядывая знаки на позеленевших кольцах амулета, конфискованного у безумной старухи. Почему-то тревога и раздражение от этого только росли. Тяжело вздохнув, отложил его подальше, с глаз долой. А вот змея из слоновой кости, напротив, словно манила. Приятна на ощупь, тёплая, как живая. Брат Тома не мог отделаться от странного ощущения, что она оживает в его руке, стремится под неё подстроиться. Впрочем, это не слишком успокаивало. Мысли продолжали кружиться в танце - и по-прежнему без результата. Несомненно, поведение Гонсало Франсиско Хименеса де Сиснероса и особенно аббатисы Исабели де Вильена не вписывается в привычные рамки. Почти наверняка за ним стоит какая-то игра, развёрнутая против него примасом на опережение, ловушка какая-то. Но как ни старался он проникнуть в хитрый замысел, логика его оставалась неразрешённой загадкой. Что ж, может быть, стоит тогда самому повести себя нестандартно? Взять и перевернуть стол, сломать Мендозе игру, какой бы она ни была. То есть вызвать его на откровенный разговор. Прямо так, начистоту - о ревизионизме решений Констанцского собора, о поползновениях управлять церковной и мирской жизнью Иберии непосредственно из-за гор. Не похоже, чтобы он это разделял, просто транслирует дискурс ради папской поддержки. Проходили мы это тоже. Только важнее сейчас поддержка местная и единство вместо конфронтации, примас должен бы это понимать. Интересы Церкви и Объединённых королевств сейчас на одной чаше весов против амбиций Рима. Вот, так чеканно и сформулировать! А там по результатам смотреть, как дальше вести себя с ним и с его людьми. Идея не то чтобы блестящая, от безвыходности, но кажется здравой. С нею надо переспать, взвесить наутро на свежую голову. После правила ко сну брату Томе захотелось снова полюбоваться костяной змеёй, погладить её отшлифованную поверхность, но усилием воли он этот соблазн отогнал. Негоже оскверняться на ночь сомнительными артефактами! Следом, однако, полезла новая напасть - мысли о самой старухе. Конечно, не стоило её отпускать. Как минимум, допросить с пристрастием о происхождении этих предметов, выяснить, не являются ли они атрибутами какого-то еретического культа и не связана ли она с ним. Да, ехидные намёки его разозлили - но тем естественнее было бы её задержать до выяснения всех обстоятельств. Ещё и самосуд, который собирались над ней учинить, требовал разбирательства, а не замалчивания. А если подозрение не просто в распространении народных суеверий, а в ереси, то это уже его юрисдикция. Ага, вот потому и не захотел связываться. Или нет? Словно помутнение какое-то нашло. Вела она себя неправильно, вот в чём дело. Словно инквизиции боялась меньше, чем расправы толпы. Обидно даже. Не так дерзко, как мать её Исабель, но всё же; и не заподозришь, что она тоже человек Мендозы, и вообще всё это спектакль и подстава, потому что останавливаться в этой дыре не входило в их планы, а примас не настолько могуч, чтобы залезть ему в задницу и управлять её болячками... Тьфу, даже заснуть нормально не дают, чтобы бред не лез в голову, а на молитву уже нет моральных сил, слова цепляются друг за друга вместе с мыслями, спотыкаются, нет в них смысла ни разу. Надо просто пережить эту ночь, жаркую и душную, с её жуткими шорохами, воем ветра в трубе, луной из окна, блэкаутом, угрозой баллистики с юга, прилётами... А ночью старуха пришла сама. Но другая. Хотя незримое присутствие той, первой, в тёмном углу тоже угадывалось. Блеснёт из мрака белками глаз, и вроде нет там никого. А вторая, страшная, над постелью серым мешком по стене. Стоит и молчит, как хищник над жертвой, завершая погибельный круг. Брат Тома хотел вскрикнуть, позвать свиту, но не услышал собственного голоса, проваливаясь тяжёлым истоптанным булыжником мостовой в глухоту среди ночных шумов. Хотел пошевелиться - и не мог. Тело то ли онемело, то ли пропало вовсе. Значит, это всего лишь сон, ничего страшного. Кошмарный, ну и пусть. Лучше не просыпаться, а то потом опять не заснёшь. Старуха продолжает нависать со стены. Не сама - тень, причудливым чудищем. Сама тоже рядом. Смотрит хитрая сквозь пелену лунной пыли с тихой коварной улыбкой. И та, прежняя, сумраком скрыта. Мерцают обе уродством ночного обмана. - Чего медлишь? - шипит недовольно первая из темноты знакомым голосом. - Берём и уходим. Тьма - полумрак; то ли фигуры, то ли игра воображения. Сон ведь, сон. Мутный. - Ты мне ещё командовать будешь? - огрызнулась страшная, дико взметнув белые космы. - Мы здесь из-за твоего косяка вообще-то. - Я не застаю тебя на месте - а косяк мой? А может быть, ты сама это всё и подстроила, сестричка? - Разве я похожа на дуру, как некоторые тут присутствующие? Вот про инфанту зачем орать было? - Да? - взвизгнула первая. - Они меня к воде тащили! К воде, понимаешь? - Ты ведь тоже понимаешь, что я бы этого не допустила. К моему сожалению, дорогая. Рада бы от тебя отвязаться, но увы. - Взаимно, дорогая! - старуха оскалилась так, что видно из тени. - Да нет, не взаимно, - глухой надтреснутый голос был спокоен и бесстрастен, даже издёвка - в самих лишь словах. - Без меня ты ноль. А я без тебя всего лишь уязвима. - Слыхали тысячу раз. Нет, в самом деле, хорош уже торчать. А если проснутся? Луна за спиной потускнела, придавая дрожащему силуэту резной объём. - Не проснутся! Всё под абсолютным контролем. Ночь - наша пора, настоящих могучих магов. Время безраздельного господства. Тебе, ничтожеству, не понять. - Куда уж нам! Я из-за тебя скоро ненавидеть ночь начну... - Значит, будет ещё одна фобия. Разве тебе привыкать? - Язва. Да только моя гидрофобия - она и твоя же, - бубнила первая с монотонным раздражением. - Боишься без защиты остаться, потому и возишься со мной! Брат Тома пропускал их перебранку сквозь себя, как сито воду, не понимая, какое она имеет к нему отношение. И его ли это сон? - А что мне остаётся, если ты сама защитить себя не способна? - насмешливо подхватила другая, возвращаясь в расплывчатую тень. - Даже с артефактами. Ключа больше не получишь, так и знай. - Эй, но ручка от зонтика - моя! - голос из мрака снова сорвался на возмущённый визг. - Да на здоровье. Раз уж сам зонтик продолбала. - Восстановлю, не беспокойся! Магия-то на ней. - Это правильно. В следующий раз будет чем от толпы отбиваться, - захихикала старуха. - Ты ведь и с чужими вещами как следует работать не научилась. Девяносто лет за тобой нянькой хожу, надоела, бестолочь... Тень на стене снова склонилась над инквизитором. - С чего это ты к нему присосалась пиявкой? - с недоумением спросила старая знакомая, материализовываясь наконец из тёмного угла. - С того, тупица! Неужели не почувствовала его резонанса с ручкой от зонтика? Первая развела руками: - Почувствовала. Оттого и хочу унести отсюда ноги как можно скорее. - До чего же ты глупая, сестра! - тень на стене извивалась разозлённой змеёй. - Если у него есть потенциал, это можно использовать. - Ты, наверно, с дуба рухнула? - изумилась первая. - Матушкины лавры не дают покоя? - Ну, карманный инквизитор на манер Эймерика нам, конечно, ни к чему. Речь не об этом. Но вот возможность надавить с его помощью на неё не помешала бы. Первая и в самом деле сообразительностью не отличалась - смысл дошёл до неё не сразу. Выползла из темноты, тоже серая, вдвоём над ложем застыли. - Ага! Получается, если бы не я, ты б и не узнала... - Если бы не ты, мы бы с нею сейчас разговаривали. И знали, чего ожидать. А вместо этого вынуждены гоняться за всякими там инквизиторами. Кстати, он не спит. Врёшь, подумал брат Тома, сплю. И вы мне снитесь. Но вымолвить не мог, да и незачем. Прежняя снова всполошилась: - Ой, а как же... - Ты и впрямь отупела с перепугу, - хихикнула другая. - Забудет всё. Делов-то. - Это хорошо. Хотя и плохо. Пусть забудет, но я должна это сделать. Дай бич! - Зачем? - Что - зачем? Они меня били плетьми по его приказу! Думаешь, я это так оставлю? - Думаю, ты была наказана за дело. А если просто хочется отомстить или помучить... Девочка в детстве не наигралась, откручивая птенчикам крылышки и головки? - Да иди ты! - обиженно буркнула первая. Но другая не рассердилась: - На, развлекайся - может хоть научишься держать себя в тонусе, и то польза... Никакого бича в руке у старухи не было - брат Тома видел это очень чётко. Закатив пылающие злобой глаза, она смешно вскинула руку, как будто бы он был, и резко опустила её в сторону постели. И сразу стало не смешно. Огненный хлыст, невидимое пламя обожгло ещё издалека, в растянутых до бесконечности мгновениях, как это часто бывает во сне. А затем тонкий, как волос, клинок, рассёк его тело пополам.

* * *

Боль в шраме вспыхнула с такой силой, что сестра Исабель подскочила с постели рефлекторно, будто влекомая чужой волей, подброшенная в гневе Баккаром, как случалось в былые времена. Ну так и шрам во сне беспокоил только на Изнанке, причём только до его ухода. И это пугало уже по-настоящему. Что-то надвигается. Что-то, едва ли связанное со Священной палатой - не того полёта пташка, как выяснилось, - а вот с ответом, озвученным дону Гонсало, очень даже вероятно. Неужели жалеть о нём приходится сразу же, стоило тому покинуть Валенсию? Но Исабель даже сейчас не могла назвать своё решение ошибочным. Если уж на то пошло, быстрый способ выйти непосредственно на Педро Гонсалеса де Мендозу ей как раз открывается. Продолжать дразнить Верховный Следственный Комитет, не избегать конфронтации. Так, чтобы вменить ей особо нечего было, но примасу вмешаться пришлось бы - если не по собственной инициативе, так с подачи Сиснероса. А тогда уж, при неизбежном личном общении, она постарается между делом донести до него нужные, хотя и не без лукавства, мысли об экспедиции Колона. Рискованно? Ой, я вас умоляю! Ради такой цели можно пойти на эскалацию вплоть до костра. Первый раз, что ли? Или песнь трёх отроков в пещи халдейской у неё с тех пор просто так на втором месте среди любимых после “Звезды морской”? Лишь бы не тщетным всё оказалось. Лишь бы не очередным миражом. Приступ боли утих, но шрам продолжал ныть, отгоняя сон. В предрассветной дымке чудился перед глазами вырастающий над пучиной волн частокол то ли мачт, то ли копий, готовый ступить на чужой - или всё-таки родной для неё? - берег. В растре их скрещений угадывалось в свою очередь Распятие, то ли повергаемое ниц, то ли простирающее свою защиту, призывая всех к себе, а если глядеть отсюда, с Лица земли, снизу вверх, так и вовсе стол с жертвенной трапезой... Всё двусмысленно. Всё тревожно.

* * *

Наутро голова была пустой и туманной, а тело разваливаюсь. Брат Тома пытался вспомнить какую-то важную мысль, оставленную накануне для дальнейшего рассмотрения - и в ужасе понимал, что не может её ухватить. Неужели это старость, неужели больше нельзя полагаться на свою память и придётся вести записи, с риском быть им прочитанными? Или просто кошмары мучили его всю ночь, смешавшись к рассвету с реальностью, не сразу и разделишь. Генеральный инквизитор хватился было пропажи амулетов, будто бы отобранных у старухи-бродяжки, тревогу уж забить хотел, да спохватился, что совершенно не помнит, какие такие амулеты, как они выглядели. Осторожно порасспрашивал спутников - тоже никто не видел, чтобы он забирал у неё что-либо. Да это и понятно - разве он тогда отпустил бы её восвояси? Проклятая Валенсия пытается свести его с ума своей погодой. Ничего, ещё посмотрим, кто кого. Вот рукописи из Реал де ла Тринидад надо изучить хотя бы бегло пока, наверняка там будет, за что зацепиться. Жаль, разговор с настоятельницей почти не отложился в памяти, только фрагменты какие-то. Но значит, ничего интересного и не было, иначе он бы обязательно запомнил. Работаем дальше!

* * *

Одеждой и манерами заурядная странствующая бегинка с далёких берегов. Встретишь на улице - внимания не обратишь, даже без отвода глаз, хотя она в него явно умеет и практикует. Вильмой назвалась. Гильермина, стало быть, по-местному. Хотя едва ли это имя у неё первое. Внешность и лёгкий акцент здесь без проблем примут за какие-нибудь северные, но сестра Исабель, немало странствовавшая по свету в прошлых жизнях и именах, а бегинское одеяние даже сама в своё время носившая, терялась сейчас в догадках насчёт скрывающегося за ними народа. Нет, мысль была, но очень уж фантастичная. Этот прямой нос и необычно посаженные раскосые глаза чем-то неуловимым напоминали черты её наставницы Лурлины. Не альдийские, а те, которыми она среди альдов выделялась, удавшись, как говорили, в отца и деда. Черты роменорцев. Атлантов, как говорят на Лице земли. Скорее пожилая, чем средних лет, чёрные волосы заметно уже проседью серебрятся. Ведёт себя как-то неприятно, вызывающе даже. Сестра Исабель долго не могла понять причину. А догадка насчёт Роменора подтвердилась сразу же. Вместе с причиной отнестись к её словам максимально серьёзно. - Что ж, мне известно только о трёх книгах, способных менять размер и сохранять при этом волшебную силу. И нет оснований считать, что могли появиться другие. Две из них находятся... не здесь. Могу ли я узнать, откуда у вас третья? - О двух других ничего не знаю, - недовольно ответила гостья, не без труда укладывая огромный том на пюпитр. - А эта явилась мне там, где и оставил её с этой целью хозяин. На острове, который у вас называют Grœnlandia или Terra Viridis, Зелёной страной. - Правильно, - спокойно кивнула Исабель. - А ещё его называют Атлантидой, только не знают, что именно его. - Но вы-то знаете! - Вильма теперь глядела на неё с изумлением и каким-то пристальным вниманием, явно пытаясь разглядеть в чрезмерно осведомлённой монахине отличительные черты своих земляков. - Или вы сами... оттуда? - Дальше, - вздохнула аббатиса. - С Материка. - Хотя чему я удивляюсь - раз уж книга погнала меня через пол-Европы с сообщением для вас... - Что за сообщение? - Исабель слышала, как аритмично заколотилось сердце. Книга была без застёжек, но гостья не спешила её открывать, будто подчёркивая тем свою значимость. - Сейчас... Надеюсь, я не опоздала - но это мы тоже узнаем по тому, как изменился текст. - Судя по некоторым признакам, увы, опоздали, - мрачно заметила настоятельница, но Вильма беспечно отмахнулась, как от детского лепета: - Не думаю. У меня возникли некоторые проблемы в дороге, заставившие задержаться, но мироздание в таких случаях обычно направляет обстоятельства в мою пользу. Если это странное сообщение действительно настолько важно... От этих слов снова повеяло холодной надменностью, и непонятно, что покоробило сестру Исабель сильнее - панибратское отношение к мирозданию или очередное бессмысленное приосанивание перед ней своей значимостью. Но наконец-то книга распахнулась - сама собой. Гостья, подслеповато щурясь сквозь очки с венецианскими стёклами, всматривалась в разворот. - Там же чистые страницы! - не выдержала Исабель. - Кому чистые, а кому и нет, - гордо ответила бегинка. - А, понятно. В здешнем номе она функционально к вам привязана, иначе не работает. На Роменоре и на самой Изнанке, полагаю, текст был бы виден всем. Гильермина не нашлась, что ответить. Ну и ладно. Пусть хозяйка намного продвинутей в магии - зато книга у неё, да и прочесть её только она может. И нечего тут характер показывать, все уже всё поняли, познакомились, можно сказать. - Rastro, rationalitas... ratonera, readunatio, - страницы листались с громким шелестом тоже самостоятельно. - Вот, Реал де ла Тринидад. “Пусть настоятельница знает, что это был не столько шанс, сколько посланное ей испытание”, - гостья медленно вела пальцем по пустому листу. - Ага, теперь здесь ещё и новый текст: “и она его успешно прошла”. Ну а дальше, как и прежде: “Изменение будущего ещё возможно, но от неё уже не зависит. Знание этого должно подготовить её к встрече с прошлым в ближайшие дни и помочь не ошибиться с решением”. Дни, а было “недели”, ещё раньше - “месяцы”. Но как видите, я всё же не опоздала. - Что ещё за “встреча с прошлым”? - Исабель напряжённо вглядываясь в чистый лист, словно надеясь не просто что-то там увидеть, но увидеть больше озвученного. Значение этих слов угадывалось одно: инквизиция накопает на неё серьёзный компромат - вероятно, протянет ниточку к её прошлым “жизням” и именам. Недаром же Торкемада о её возрасте и внешнем ему несоответствии речь завёл. Но прямо чтобы “в ближайшие дни”... Неужели она их настолько недооценила? Да не похоже что-то. - Это уж мне неизвестно, - ответила гостья. - Книге, конечно, известно, но если молчит, значит, на то есть причина. Скажу только, что там ещё продолжение, но оно для меня. Я должна дождаться этой самой встречи и оставаться рядом. Так что, вероятно, будут новые сообщения. - В зависимости от того, как пойдёт эта “встреча”, - понимающе кивнула аббатиса. - Потому я так и спешила, - Вильма впервые за весь разговор улыбнулась, застенчиво так, и сестра Исабель подумала, что не такая уж она и высокомерная, как успело сложиться впечатление. Наверное, с нею вполне можно нормально общаться и даже подружиться. - Телепортироваться на Лице земли, к сожалению, нельзя. - А вы это умеете? - недоверчиво воскликнула настоятельница. - Да, книга помимо вот этого всего ещё и сильные заклинания содержит, - с подчёркнутой скромностью объяснила гостья. Книга между тем снова уменьшилась до напёрстка и скрылась в складках бегинской рясы. - Хотя необходимому для телепортации резонансу я, конечно, научилась раньше. В своей недолгой, но яркой лойманской практике. - Погодите, - нахмурилась Исабель. - Книга была спрятана на западной части острова, со стороны Изнанки. Как вы смогли перейти плоскость? Телепортацией? - Та подтверждающе кивнула. - Без всякого ключа - ну, артефакта, запирающего переход? - Никаких ключей. Как прочла в книге, так и сделала - просто телепортация через грань... - Получается, вы уже закруглили Землю, и от экспедиции Колона на самом деле ничего не зависит?! Женщина снова улыбнулась: - Нет, конечно. Просто образовался новый Прямой путь - вроде того, что был на старом месте. - Я знаю о нём. Только ведь он был в Океане, попробуй отыщи. А вдоль берега легко добраться... - Добраться легко - а толку? Главное ведь прижиться на новом месте. Да, викинги, которые к тому времени уже высаживались на Остров со стороны Лица, смогли пройти открывшимся путём. Но не из-за моей телепортации, а из-за того, что наш народ уже давно начал селиться на Материке вопреки заповеди Торнара. Что и открыло остров как для местных китобоев Фронтира на западе, так и для мореплавателей с Лица земли на востоке. И ледник поэтому начал расти. - Так, давайте по порядку, - взмолилась Исабель. Имя “Торнар” прозвучало смутно знакомо, но где же она могла его слышать? - Викинги действительно были на юго-западе Зелёной страны, это не просто легенды? - Теперь уже легенды, - Гильермина грустно усмехнулась. - Да, пытались селиться и там, и дальше - на Виноградной земле, острове Изнанки. Там раньше наши смогли закрепиться, но, как оказалось, ненадолго. Война на полное взаимоистребление и наступление ледников положили конец и тем, и другим. На самом нашем острове своя движуха была, - криво усмехнулась. - Это мне всё уже из книги известно, как понимаете. Сама к тому времени была уже здесь. - А Торнар, - хозяйка резко сменила тему, сообразив вдруг, что именно напомнило ей это имя, - хозяин книги? Гуррикап? - Ну да. Китобои, когда начали селиться на Острове и, как водится, перенимать наши верования, чтобы с местными духами ладить, перекрутили его в Торнгасоака, но у нас это имя звучало как Торнар, а в древности - Ара-Торн. Царь-орёл, значит - но не обычный орёл с Острова, нарэг по-нашему, а белоголовый с Блаженных земель. Да и сами эти слова вроде из языка Народа запада, нет? - Похоже на то, - во всяком случае, слово “Ар”, которое в Роменоре входило в титул ванакта (почему и название Вары, перенесенной по воздуху столицы Миш-коатла, было к нему приближено), действительно альдийского происхождения, хотя там всего лишь общий почтительный гонорифик. А вот “Торн” если даже и родственно альдийскому “орно”, то не настолько явно, чтобы Элгвет, слыша, как некоторые народы империи Аграната называют так в своих преданиях Гуррикапа, могла уловить здесь связь. - Да, так что же было дальше? - Для нас - ничего, - сурово ответила Гильермина. - Я, видимо, последняя из народа, который китобои с Изнанки называли туниками, викинги с Лица - скрелингами, а здешние легенды называют атлантами. Книга, по крайней мере, о других молчит. С пришельцами ни с запада, ни с востока мы не смешивались, жёсткая вражда и никаких контактов. Разве что у нашего Дома Тюленя с китобоями некоторое время, - она осеклась, как обычно бывает, когда не хочешь говорить о чём-то личном и болезненном, и после заминки продолжила: - Только их судьба не намного успешней нашей сложилась. Викинги хоть и дошли даже до мыса, где была спрятана книга, прижиться не смогли, так что никакого закругления, напрасно переживаете. Сейчас встречным направлением волна китобоев идёт - но смогут ли они перейти на Лицо земли и осесть там, зависит не от них, а от успеха экспедиции Коломбо. - Значит, об этом вам тоже из книги известно? - Об этом - да. А вот ваша осведомлённость стала сюрпризом. Но книга лаконична, лишнего не сообщает, я привыкла. Зато теперь есть с кем поговорить на эти темы за долгие годы, если будет желание и время. - Время, судя по вашим же словам, будет, - неприятный намёк на отсутствие у гостьи желания к разговорам Исабель решила проигнорировать. - Кров могу предложить здесь же, в доме мирских сестёр, если условия для вас не слишком спартанские. - Очень даже сибаритские, - улыбнулась Гильермина, и лёд, словно принесенный ею с бывшего Роменора, подтаял ещё слегка. А ждать обещанную встречу пришлось недолго. Неполные сутки - тоже ведь “ближайшие дни”. Вечная книга Истории всегда точна в формулировках.

* * *

- Не Антония! Нечего мне этим именем светить, как понимаешь. Сама, небось, с тех пор сменила не одно. А это даже не из прошлой жизни, а из той, которой никогда не было, которую у меня в детстве отняли по какому-то праву. Так что Гинебра, с твоего позволения. А Хуана у нас Бастис. - Как? - вскинула брови сестра Исабель. - Египетская богиня-кошка? Старуха противно захихикала: - Ага. Цыгане так прозвали из-за её панической водобоязни. - Уж ты бы лучше помолчала о ней, сестричка! - вспыхнула та, кого аббатиса помнила как Хуаниту, трогательную в детской неуклюжести, на свои двенадцать никак не тянувшую. Разительные, но вполне естественные перемены во внешности удивляли не так сильно, как новый характер взаимоотношений между сёстрами. Тогда, в Брюгге, самым светлым пятном на общей тягостной картине было то, как девочки держались друг за друга. Не нужные никому, вычеркнутые из жизни, официально мёртвые, матерью то ли напрочь забытые, то ли скрываемые до благоприятных времён (каких только?) - они были одиноки в большом нерадушном мире, но в этом одиночестве вынужденно вместе. Да, шестнадцатилетняя Антония иногда тяготилась и раздражалась сестрой, к тому же почему-то вбила в голову, что из-за неё теряет шанс выйти замуж, хотя оный шанс не маячил для неё даже на горизонте. Но это больше напоминало причуды взросления, чем что-то серьёзное. В защиту Хуаны, если надо, готова была вцепиться в горло зубами (кривоватыми уже тогда, но не сказать, чтобы это её уродовало). А та к ней тянулась искренне и доверчиво, не обращая внимания на перепады настроения. Их взаимная любовь или как минимум привязанность выглядела живой искрой, которую она тогда пыталась раздуть. Увы, спустя почти восемьдесят лет необратимо угасла под остывшим слоем пепла. Это стало ясно сразу и без слов - по одним только взглядам, полным такой ненавистью друг к другу, что по коже ледяные мурашки забегали. Очень горько, хотя и предсказуемо. - Но тебе имя супруги короля Артура, вероятно, не цыгане дали? - Не-а, она сама! - осклабилась Хуана-Бастис, и в её взгляде Исабель даже уловила нечто похожее на благодарность. - Ты ведь помнишь её невыносимо безвкусный пафос? Он почти таким и остался. Разве что прынца на белом коне с недавних пор больше не ждёт. Сказать по правде, сама она напоминала себя прежнюю куда сильнее - короткими косичками с вплетённым бисером, которые любила и тогда. Торкемада их не видел - разъярённая толпа расплела, вырывая волосы с корнями: вдруг тоже колдовской амулет какой? - У неё, как видишь, тоже характер прежний, - отбила выпад Гинебра-Антония. - Его только могила исправит. - Моя могила не в твоих интересах! - привычно огрызнулась младшенькая, но сестра не отреагировала. - На самом деле мы обе сильно изменились за лето, - продолжала она, обращаясь к Исабели. - Время безжалостно. Но не к тебе. Ты не находишь это несправедливым? - В чём ты меня обвиняешь? - удивилась аббатиса. Гостья буквально ошпарила её злобным взглядом: - Хватит прикидываться, святоша! Кто убеждал меня не развивать мой дар? - Дар, говоришь? Помнится, тогда ты назвала это проклятием... Да разве только она? Весь узкий круг осведомлённых так называл, хотя мало кто вслух. Проклятием, даже родовым. Хотя оснований считать, что королева Иоланда Арагонская, урожденная герцогиня де Бар и внучка французского короля по матери, тоже была отмечена печатью с рождения, нет никаких. Что в самом деле было - вполне похвальное стремление покровительствовать искусствам и возродить угасшую после печальных событий традицию трубадуров. Да, вместе с поэзией и традициями из Окситании полезло немало мути “народного катарства”, с которой и сами их Совершенные официально боролись (неофициально всё было сложнее и неоднозначней), а в комплекте с безобидными суевериями - конкретные оккультные практики, включая работающие в номе Лица элементы тёмной магии, но это ещё полбеды. Настоящая беда пришла, когда, отгораживаясь от критики за такую духовную неразборчивость, в первую очередь, монашеской (зачастую чрезмерной, порой лукавой, преследующей частные интересы на полях межклановой борьбы), королева задействовала в ответ инквизицию как ресурс внутренней борьбы и затыкания ртов. Есть духовные законы, продолжающие действовать даже здесь, и когда магии Тьмы создаются благоприятные условия, результат даёт о себе знать. Впрочем, эта подводная часть айсберга была скрыта от глаз в тёмной пучине, но довлело верхушки. Сестра Исабель потому и относилась к нынешнему Верховному Следственному Комитету с изрядной долей иронии - было с чем сравнивать. При Эймерике и даже некоторое время после на поднятой волне шла настоящая очистка от неудобномыслящих. Она тогда поучаствовала в спасении некоторых последователей Рамона Льюля, а в итоге самой пришлось досрочно похоронить текущую “легенду” - лучший способ замести следы, не оставив новых. Но в процессе вышла на тайну королевы Иоланды де Бар, мимо которой пройти не могла. Тьма не медлила с расплатой за безрассудное заигрывание. Болезненный инфант Хайме Жиронский умер в шесть лет, год спустя после восшествия отца на арагонский престол. После тяжёлого появления на свет Иоланды-младшей её величеству долго не удавалось забеременеть, чтобы подарить-таки наследника мужу и державе. Родившийся наконец-то мальчик прожил лишь несколько месяцев. От отчаяния прибегла к “тёмному посвящению”, как в сказках: не даёт дитя Бог - пусть даст дьявол! Как просвещённая правительница страшилок для черни не особо боялась, зато не раз убеждалась, что тайные ритуалы работают, а чего ещё нужно. Но отрезвление пришло быстро. Во-первых, родилась девочка, во-вторых ещё на первом году жизни переполошила всех спонтанной магией, заставлявшей двигаться предметы, и в дальнейшем это проявлялось всякий раз при сильном эмоциональном возбуждении, так что надежда на “само как-нибудь пройдёт” скоро угасла. При этом у королевы хватило безрассудства, перепробовав все иные средства и пережив смерть ещё двух детей, повторить ритуал спустя четыре года. С аналогичным результатом, да. Тут-то наконец забили тревогу. Обе инфанты были объявлены скоропостижно скончавшимися, что на фоне всего предыдущего никого не удивило. Умертвить их физически, к счастью, у матери не поднялась рука, сплавили с глаз долой подальше от Иберии к дальней родне. Проникшись судьбой девчонок, ученица Лурлины по новой “легенде” тоже стала дальней родственницей их опекунов и обзавелась поводом погостить там некоторое время. Пятнадцатилетняя Сиглинда была встречена ими с любопытством (общением со сверстницами не избалованы, как и вообще широтой знакомств), но настороженно (не очень-то их к знакомствам и тянуло). Расположила к себе Антонию, лишь продемонстрировав той свои магические способности. Хуанита, как выяснилось, с трёх лет перестала их проявлять, но старшая сестра не так давно осознала, что попросту перетянула на себя её потенциал, усилив собственный. Между ними существовала невидимая и труднопостижимая связь, которую Антония интуитивно чувствовала. Она, например, твёрдо знала, что не переживёт сестричку, поэтому дрожала за её жизнь, как за свою. Знала также, что умереть Хуане предстоит от воды, и буквально запугала её этим, так что у девочки при контакте с любой жидкостью начиналась настоящая истерика (но окружающие вещи всё равно оставались на местах, не так, как оно раньше бывало). И способности свои действительно воспринимала бременем и проклятьем. Тяготилась ими, но считала, что обречена, что её судьбу решили за неё, а значит, ей остаётся их осваивать и развивать. Сиглинда потратила немало времени и сил, пытаясь переубедить её в этом странном предрассудке. Поначалу пробовала открыть ей путь магии Света, но девушка оказалась для него чересчур эгоистичной. Было ли это связано с печатью? Исабели хорошо известно, что переоценивать её влияние не стоит. Впрочем, как и полностью отрицать. Дала ценные советы по контролю магических проявлений. Антония, конечно, научилась их обуздывать вскоре после усиления потенциала за счёт сестрёнки, а последние лет пять работала над этим осознанно, наощупь, но довольно успешно. Во всяком случае, страхи, что она может в гневе сжечь или разрушить замок, были забыты. Но уроки Сиглинды пришлись весьма кстати, а значит, и слушать её волей-неволей приходилось. Та действительно призывала к полному самоконтролю, объясняла, почему сама не практикует магию, предлагала найти способ сублимировать свой потенциал, например, в творчестве, склонность к которому Антония проявляла. Слова её, однако, вызывали вполне заметное отторжение. Бывшая инфанта ненавидела свои способности, но в то же время они выделяли её над толпой, а становиться такой, как все, подчиняться общим стандартам и правилам почему-то не хотелось. Сиглинда, впрочем, не особо рассчитывала на убедительность своих аргументов. Она старалась прежде всего искренне полюбить девочек - и это было нетрудно при всех отталкивающих моментах их поведения и сложности характеров. Оно скорее даже помогало - очевидностью причин. И дело не в жалости, снисходительной и унизительной, а в понимании и сочувствии, способности представить себя на их месте или того проще - увидеть реальные параллели в собственной жизни. А тот, кто нуждается в любви и ощущает её, сам научается любить. Столь же непреложный закон, как то, что любовь изгоняет Тьму. Только ведь непреложна и другая сторона медали: любовь несовместима с насилием и не ломает волю. Невозможно заставить полюбить, невозможно излить любовь в того, кто активно ей противится. Элгвет обожглась на этом с Баккаром, хотя до сих пор продолжает винить себя и считать, что это у неё не хватило любви. А общение с инфантами было слишком коротким, чтобы судить о плодах. Она сделала всё, что могла, доверив остальное Господней воле и промыслу. Много позже дошли слухи об их загадочном и бесследном исчезновении, в дальнейшем окончательно затерянном за страницами последовавших лет. И услышав вчера от Вильмы о предстоящей “встрече с прошлым”, ни на секунду не соотнесла эти слова с сёстрами, которых сейчас моментально узнала. - Как видишь, я тебя не послушала - и не жалею об этом. Собирать по крупицам Тайное знание, скитаясь в нищете, в лишениях, вне закона, но возносясь при этом над серым человеческим стадом, невежественным и ограниченным, выше, чем принадлежало мне по праву рождения и чего я была лишена из-за своего дара... В конце концов, это справедливо! Мне нынче многое подвластно, и оттого, что об этом никто не знает, моя власть лишь крепче. Даже тебе не удалось скрыть от меня свои пути - не только нынешние, но и прошлые... Последние слова прозвучало с характерным таким нажимом, дающим поняться, что ностальгические воспоминания плавно перешли в разговор по существу, цель неожиданного визита. Её собираются шантажировать “прошлыми жизнями”? Допустим, Священную палату это может заинтересовать... после мировоззренческого шока. Но ради чего? Чем она может быть им полезна? Ответ не заставил себя ждать. - Что это? - Гинебра протянула позеленевший медный диск с отверстием, так и оставшийся загадкой для брата Томы. - Ключ, - вздохнула Исабель, умудрившись сохранить самообладание. По крайней мере, на один шаг в её прошлое они и в самом деле проникли. - Это я поняла. От чего? - От дома. Артефакт, закрывающий переход с Изнанки земли. Только и всего. Так что не понимаю, зачем вам взбрело в головы расхищать мою гробницу в фамильном склепе. Пусть даже пустую. - Всё ты прекрасно понимаешь. Изнанка земли, где волшебную силу не приходится цедить по капле? С магическим долголетием и вечной юностью? И впрямь, чем же она нас может заинтересовать, непонятно! У Бастис на словах о вечной юности мечтательно загорелись глаза. Исабель печально усмехнулась: - Увы, девочки, вечная юность даже там удел альдианок, а для дочерей человеческих штучный товар. Я исключение, не правило. К тому же одно дело просто остановить старение, а вот вернуть утраченную молодость... Мне о таком, по крайней мере, ничего не известно. Ну и наконец, для людей её обязательным условием является девственность - у вас с этим как? - А ты не оборзела, святоша? - возмущенно взвизгнула Гинебра. - Что за хамская монашеская манера - совать свой нос в чужие... постели! - Да ты чего? Я просто объясняю ситуацию, чтобы иллюзий не питали. То же насчёт магии. Ты говоришь, что здесь она даёт тебе ощущение превосходства. Там будет конкуренция. - Понимаю. Но я должна развивать мою волшебную силу, а здесь упёрлась в потолок. Ну и главное - возраст. Годы наши преклонные, смерть подкрадывается, пусть благодаря магии и не так быстро, а там, насколько мне известно, и ты сейчас подтвердила, можно рассчитывать на большее. Даже если без вечной юности, невелика потеря. Исабель колебалась несколько секунд - выкладывать ли им коронный контраргумент. Но всё же решилась: - Знаете, в чём ирония судьбы? Изнанка земли, вероятно, доживает последние годы. Тысячелетиями над нею звучало слово о кораблях с востока, которые проложат путь с Лица и принесут на Аманику свой закон. И вот Кристобаль Колон, о котором вы, вероятно, слыхали, готовится исполнить предсказание, сам о том не догадываясь... Гостьи переглянулись: поворот и в самом деле неожиданный. - Ну, - задумчиво подала голос молчавшая до сих пор Бастис, - тем больше причин решить всё быстрее и не тянуть. Пока организуют экспедицию, пока овладеют землёй... За это время можно многое успеть. Гинебра сердито зыркнула на неё: куда ты ещё лезешь? Но спорить не стала. - Послушайте, - Исабель ощутила, что ей всё труднее оставаться спокойной, - вы выкрали принадлежавшую мне вещь. Из могилы. И как ни в чём не бывало заявляетесь для консультации: как использовать ворованное? Мне кажется, девочки, за прошедшие годы вы заметно деградировали - то ли морально, то ли и интеллектуально заодно. А значит, магическое долголетие едва ли пойдёт вам на пользу. - Так мы бы тебя не тревожили, если бы поняли, что это и для чего, - бесхитростно и рассудительно объяснила Бастис, словно не заметив издёвки (тогда как у сестрички от возмущения разве что пар из ушей не пошёл). - Ну вот если бы поняли, то знали б, что этот ключ для вас совершенно бесполезен. Чтобы переоткрыть портал, нужна не просто определённая последовательность комбинаций - их должна выставить именно я. И вернуться этим порталом на Изнанку должна я же. Так это работает, понимаете? Старухи снова переглянулись. - Но ты ведь сможешь взять нас с собой? - неуверенно спросила Гинебра. Исабель пожала плечами: - Могла бы. Только с чего вы взяли, что я собираюсь возвращаться? А саму в эти мгновения пронзило пониманием: нет, не случайно к ней сейчас возвращается ключ, который она буквально и символически похоронила перед тем, как стать Сиглиндой. Тогда накрыло сильное искушение не заметать в спешке следы, а просто перенестись обратно. Вот и спрятала от греха подальше, чтобы не был под рукой (эксгумация и сожжение трупов еретиков тогда не практиковались, даже если бы ниточку к ней раскрутили, так что тайник казался надёжным). В последние годы, когда поманил мираж возможности увести корабли Колона мимо Аманики, это казалось правильным решением. После вчерашнего визита Гильермины всё изменилось. Шанс если и остаётся, то от неё больше не зависит. И теперь единственное, что она может сделать - предупредить Авалон о том, что Катастрофа на пороге, вероятна в ближайшие годы, чтобы спокойно организовали эвакуацию в Валдином. Здесь возникают свои проблемы с передачей монастыря новому руководству, но они легко решаемые, а очередные её похороны в закрытом гробу скорее снизят интерес к нему со стороны Священной палаты, чем обострят. Мироздание через этих дур даёт ей явный знак, да и слова Хуаны-Бастис насчёт “решать быстрее и не тянуть” нечаянно попали в точку. Все эти мысли пронеслись в голове моментально, и ответ Гинебры показался несколько запоздалым: - Ты, может быть, и не собираешься - главное, что собираемся мы. - Да неужели? - вспыхнула Исабель. - Ага. Козырей у тебя нет, так что остаётся принять наш план и не выделываться. Иначе инквизиции, которая начала проявлять к тебе живой интерес, будет любопытно узнать о твоём необычайном долгожительстве, пустых могилах и их предысториях. - Кстати, Торкемада твой ключ уже держал в руках. Мы тебя, можно сказать, спасли! - влезла с репликой Бастис. - Можешь ауру сосканировать, если не веришь. Гинебра снова опалила сестру недовольным взглядом, но диск Исабели после секундного колебания протянула, не выпуская из цепких пальцев. Ауру Торкемады на нём та, конечно, почувствовала. И даже не удивилась, потому что почувствовала нечто более интересное - как дрожит рука колдуньи. Её боятся, понимают, что как маг она намного сильнее. Что ж, с расчётливыми попытками быковать и брать на слабо бороться проще, чем со слабоумием и отвагой. Скучновато даже. Бастис между тем продолжала перехватывать инициативу. - О, инквизиция её не пугает, - насмешливо обратилась она к сестре. - Она у нас даже с костра уходила, - похоже, о ней знают несколько больше, чем казалось на первый взгляд. Это уже хуже, но пока терпимо. - И на сей раз скроется, даже от нас, ляжет на дно, не отсвечивая. Только монастырь ведь с собой не прихватит, вот в чём беда. Бросит своих бедняжек на разорение. Гнездо ереси после бегства настоятельницы, несомненно, расформируют, сестёр расселят, книги сожгут. Крах всем замыслам королевы Марии Кастильской и трудам самой нашей святоши. Обидно. А главное - не поступают так ни настоящие настоятельницы, ни добрые волшебницы, не спасают свои шкуры, отдавая на растерзание тех, за кого отвечают. Ведь правда? В магии Хуанита за прошедшие десятилетия, возможно, и не продвинулась. А вот в гадстве - вполне. - В общем так, девочки, - сказала аббатиса, удивляясь ледяному спокойствию своего голоса. - В карты я с вами играть не садилась, но раз уж заговорили о козырях, то замечу, что блеф ваш просто смешон своей нелепостью. Тем не менее, вам несказанно повезло: ваше заманчивое предложение может совпасть с моими собственными планами. Может и не совпасть - это выяснится через некоторое время, на продолжительность которого вы не повлияете, только своё положение можете ухудшить, если станете путаться под ногами. Но одно скажу сразу и наверняка: если всё-таки придётся вернуться, вас заберу обязательно. Просто потому, что там вы в состоянии причинить намного меньше зла, чем здесь. Остальное станет ясно по обстоятельствам. А также по подсказкам Вечной книги Истории, которые та сама вроде как обещала. Ну или по их отсутствию, свидетельствующему, что она всё делает правильно.

* * *

При монастыре они, конечно, не поселились, да Исабель им и не предлагала. Где-то устроились в городе, пообещав, что не станут колдовать во вред кому бы то ни было. Поначалу, правда, пытались докучать частыми визитами, но их быстро отвадила Гильермина, которая всякий оказывалась рядом и почему-то панически пугала Гинебру. Странная реакция на скромную свою персону для самой волшебницы тоже оставалась загадкой, но пришлась очень кстати. Бастис, в отличие от сестры, отнеслась к ней равнодушно - до тех пор, пока слово за слово, брань за бранью в милом семейном разговоре речь не зашла о старом предсказании. - А вот и не факт, что вам суждено умереть именно от воды, - молвила вдруг Гильермина. - Предсказание моей книги здесь, как обычно, учитывает фактор случайности и неопределённости... - Хватит лезть в мою личную жизнь со своей гадкой книгой! - возмутилась Бастис. - Ладно, как скажете. - Нет уж, если начала, то договаривай! Хочешь сказать, что меня всю жизнь водят за нос, и смерть от воды мне не грозит? - Вода вам грозит. А вот насчёт смерти возможны варианты, - начала объяснять Гильермина с нордическим хладнокровием. - Если вода не уничтожит вас окончательно, остальное докончит пламя. - Чего? Ещё и пламя! Казнью на костре мне грозишь, ведьма? - Ну нет, не казнью точно. Непонятно, что за пламя, но сказано, что какое-то иное, не здешнее. - Ещё лучше! На геенну огненную намекаешь, на смерть вторую?! Нет, надо же, как спелись, две святоши! - А что тебе не нравится? - усмехнулась Исабель. - Вы вдвоём, мы вдвоём, всё честно. Паритет! - Ничего подобного, - вмешалась в перебранку Гинебра. - Мы вдвоём тянем максимум на полторы. Бастис, разумеется, переключилась с руганью на неё. Но от Гильермины после того разговора шарахались уже обе. - Я перед тобою в долгу, - сказала ей аббатиса. - Сочтёмся как-нибудь, - отшутилась та. - Больше по теме я всё равно ничего пока не вычитала. Общение между ними понемногу крепло, хотя его всё ещё трудно было назвать таким уж тёплым. Возможно, гостья, выросшая в суровых северных краях, блеклой тени некогда цветущего Роменора, по-другому просто не умела. А может быть, дело в мировоззренческом конфликте. Гильермина быстро поняла, что монашество для Исабели не притворство и не просто маскировка, и это её, видимо, удивляло. Хотя сама легендировалась представительницей полумонашеской конгрегации, к церкви и христианству её отношение было более чем прохладным. На обязательном минимуме посещаемых мирскими сёстрами служб держалась подчёркнуто безучастно и отстранённо, куда охотнее предавалась всякому рукоделию, не брезгуя тяжёлым и грязным трудом. С соседками, впрочем, практически не общалась, некоторые даже считали, что у неё обет молчания. Впрочем, что каталанским, что кастильским языком владела слабо, даже притворяться не надо было. А вот с настоятельницей разговаривала охотно. Было о чём - и было кому поведать о себе впервые за долгие годы. Имя она, кстати, взяла созвучное тому, которое носила с младенчества. Местный лойман (впрочем, в Доме Тюленя духовных посредников обычно называли заимствованным у соседей-китобоев словом ангакок), прозрев у новорожденной высокий потенциал, “поцелуй духов”, нарёк её Бьермой - по имени святилища во льдах на Лице земли, известного по древним преданиям. Магические способности и в самом деле начали проявляться у девочки лет с десяти. Надо сказать, туниитская магия мало походила на классические школы Изнанки, равно как и на хаотические потрясения у несчастных инфант. Скорее это было постижением глубинной гармонии с окружающей природой - в том узком контексте своих странствий между морем и ледником, распространяя духовный взор не вширь, а вглубь. Меньше всего гармонии было в те годы между людьми. Как и подозревала Исабель, целый народ не исчез бы только от стычек с соседями с двух сторон и наступления холодов с третьей, не поспособствуй этому вдобавок бесконечная внутренняя вражда. А родители Бьермы, так уж вышло, происходили из разных Домов, Тюленя и Кабиру, так что девочка рано и сполна ощутила всю “радость” нахождения между двух огней. История её скитаний, преследований и прокачивания магии в экстремальных условиях была драматичной, порой весьма захватывающей, но всё же воспринималась как пролог к главному. - Когда я поняла, что пещера, ставшая моим убежищем - тайник Торнара, хотелось в панике бежать вон, навстречу врагам под их стрелы. Только метель и остановила, - смущённо признавалась Гильермина, снова мысленно переживая те времена, так что даже в её голосе и движениях воочию оживал былой тринадцатилетний подросточек, а взгляд за стёклами в странной оправе (Исабель уже знала, что она сделана по образцу привычных собеседнице растровых солнцезащитных очков, спасавших зимой атлантов-туников от метелей и от слепящего снега) блуждал в неведомых далях. - А когда гигантская книга, стоило мне к ней приблизиться, уменьшилась до моего размера, и я понимала, что должна её раскрыть - хотя видела кодекс впервые в жизни, и на ящик с крышкой это было похоже очень отдалённо... Знаешь, хотелось просто умереть на месте. - Почему же? - Лойманы его очень боялись. Могущественный повелитель духов, связавший их паутиной законов. Как и людей, собственно. И хоть сам давно покинул Остров, законы работают - нарушить их в принципе можно, только расплата придёт рано или поздно. Лойманская мудрость в основном и сводилась к тому, как их обходить и приспосабливаться, делая свою жизнь удобнее и при этом без фатальных последствий. Исабель понимающе усмехнулась: - Что ж, по крайней мере, вы не стали ему поклоняться и приносить жертвы, как потомки йокотов в Тамоанчане... - Ну уж нет, этот запрет мы тоже хорошо помнили. Так что не тебе здесь нос задирать. - Ого, даже так? Гильермина пошла в наступление, видимо, выплёскивая наболевшее: - А что не так? Хочешь сказать, Иисусу, если он, допустим, действительно Бог, нравится то, что вытворяют его именем? Или ему нужно поклонение, замороченный культ и всё это вот? - Ты сама и ответила. Богу ничего не “нужно” по определению. “И не требует служения рук человеческих, как бы имеющий в чем-либо нужду, Сам дая всему жизнь и дыхание и всё”. - Ой, а думаешь, лойманы не отвечали в подобном духе тем немногим, кто дозревал до таких вопросов? Мы, мол, просто адаптируем Знание под нужды и запросы народа, с его примитивным пониманием духовной жизни как “договориться с духами, чтобы не обижали и помогали”. Мироздание, мол, с каждым говорит на его языке и уровне, в пределах его понимания. Но сами почему-то были заинтересованы, чтобы оно примитивным и оставалось - иначе собственная роль посредников, обеспечивающая сытое существование, утратила бы смысл. - Ты ведь знаешь, что Церковь учит о всеобщем священстве народа Божия и едином Посреднике... - О, конечно, “это другое”! И колокольчики, возвещающие о пресуществлении Святых Даров, совсем не похожи на лойманские бубны, кто спорит... - Функционально как раз похожи, полагаю, - улыбнулась Исабель. - Только ведь в знаке важен план содержания, а не выражение формы. - Содержание выдумывается в элитных клубах вроде твоей обители, - жёстко парировала Гильермина. - А систему кормит народная религия, и кормит именно своей примитивностью, нуждой в посредниках, как их ни называй и как ни оправдывай их существование. О, разумеется, не сама церковь назначила духовенство и монашество кастой, “вторым сословием” - но её ведь этот статус вполне устраивает, как и многое другое. А кого не устраивает, кто пытается идти против системы, быстро оказывается еретиком - разве что система в это время слаба или он готов на компромиссы. Скажешь, нет? И я не говорю, что это плохо. Альтернатива системе - хаос. Просто не надо врать самим себе, сакрализуя Систему. Потому что это то же самое идолопоклонство, над которым ты насмехаешься! Хотя всё равно станешь рассказывать, что “это другое”. - Не стану. Если бы я не считала это идолопоклонством или хотя бы не обличала его вслух, то и Торкемаду бы не заинтересовала. Так что пафос твой не по адресу. Я служу не системе, а Слову, системы сокрушающему. Так уж устроили там, наверху: и Евангелие в системе светит, и система его не объяла... - Ага, это мы тоже слыхали, - кивнула Гильермина. - Вы, подвижники высоких идеалов, считаете, что используете систему, система - что использует вас. Только по результатам видим, что права она. - По результатам мы ничего не видим, - строго возразила Исабель, - потому что их ещё нет. История в процессе и далека до завершения. Об окончательном результате можно судить только из вечности. Гильермина рассмеялась, беззлобно, но с ехидцей: - Не верю я в “окончательный результат” в принципе, и в трансцендентную вечность не верю. Вижу бесконечный круговорот, как у Экклезиаста сказано. Ничего нового под солнцем и всё возвращается на круги своя. Так что прости, но сказки о вечности и о будущем всерьёз воспринимать не могу. Нет никакого будущего, которого мы не видели бы за спиной. “Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться”, - это ваше же Священное Писание, между прочим! - Вот в том-то и дело, что это для тебя вопрос веры и картины мира, так что спор не имеет смысла, - подхватила Исабель. - Хотя мне несколько иронично слышать такое от хранительницы книги Гуррикапа, который, как и его учитель Фатанар, концепцию круговерти категорически отрицал, возвещая и здесь, и у вас на Роменоре, и на Изнанке о спиральной динамике мироздания. - Ну что с того? Сама говоришь, что они оба не боги и могли ошибаться - да и ошибались, как мы знаем. - Но не в главном же! - Не факт, - Гильермина скептично повертела головой. - Поэтому предпочитаю твёрдое основание. Вроде предсказаний моей книги, которые хоть и стохастичны, но всегда сбываются. - Ага, ты сделала из этой книги свою религию, мировоззренческую основу. Вот только она для этого совершенно не предназначена, потому что говорит о конкретных частностях, а глубинных вопросов мироздания попросту не затрагивает. - Ладно, ты права - спорить тут бессмысленно, у нас разная аксиоматика. Но коль уж речь зашла... Интимный, конечно, вопрос, и всё же. Вот для тебя это всё так серьёзно - а ты вообще крещена? Или твои монашеские обеты юридически фальшивы? - Нормальный вопрос, - рассмеялась Исабель. - Да, крещена, но если спросишь, когда и как, ответ будет таким же неоднозначным, как предсказания твоей книги. В общем, когда я этим вопросом обеспокоилась, а дело было на изумрудном острове Гиберния, обратилась с ним к одному почитаемому старцу-монаху. Тебе его имя ничего не скажет, хотя он сейчас местночтимый святой, да там таких в каждой деревне по десятку. Но очень обнадёживающие слухи ходили о его необычайной прозорливости и о неогульном, скажем так, отношении к друидскому наследию. Шанс найти общий язык немалый. Он слепой был, кстати. И вот подходит смиренная паломница к круглой крепости-колокольне, на которой он подвизался, а старец издали руками машет: “Зачем пришла? Ты мне соблазн, ты просишь уничижить таинство”. Ну, думаю, попала! - Да уж... - Погоди. Оказалось, он имел в виду, что я уже крещена! “Знаю, дщерь, что было сие в земле, ещё не просвещённой словом Спасителя, но чаявшей пришествия Его и имевшей от Господа свой особый закон. И как Иоанново крещение в сретение Грядущего вменилось апостолам в Христово, так и ты не ищи иного, чтобы не пренебречь тем, что имеешь”. Я стою, глазами хлопаю и понимаю, что он говорит об омовении Лурлиной при посвящении в ученицы, ну и да, во имя Грядущего, Неименованного - ибо всё из Него, Им и к Нему... Но чересчур уж смело для меня это тогда прозвучало. А старец меня ещё немного помучил (любят прозорливые старцы мучить неофитов, чтобы дурь слегка выветрить) и говорит: вижу, мол, что тебе пока тяжело это вместить; чтобы душа сомнениями не терзалась, восполню таинство, а Господь пускай рассудит. Ну и крестил под условием - “аще не крещена еси, крещу тебя...” - и имени не возгласил. Так что моё святое имя прежнее - Звёздная песнь, Эллина. - Странно всё это для меня звучит, но оно и закономерно - слишком уж разный у нас опыт... Исабель тогда подумала, что разный опыт скорее стимул им делиться, взаимообогащаясь. Но, видимо, и впрямь - для кого как. Гильермине было комфортно в рамках, создаваемых страницами книги. Она воспринимала себя не столько волшебницей, сколько её голосом и служительницей. Выход за эти границы дезориентировал, а поскольку книга и в самом деле ничуть не претендовала на всеохватность, горизонт искусственно суживался. И нет, книга ей такую роль не навязывала - выбрала сама. А с этим уже ничего не поделаешь.

* * *

Аббатиса сияла, как заснеженная горная вершина в летний полдень. - Дай угадаю, - хитро усмехнулась Гильермина. - Пришло письмо от этого Хименеса де Сиснероса? На пару секунд Исабель подвисла. - В книге успела прочесть? - Ещё позавчера. Судя по тому, что именно там сказано, он таки решил не разрываться и уйти в монастырь? - Верно. Но радуюсь я, конечно, не конкретному решению, которое окончательно хоронит мои надежды сорвать экспедицию Колона, повлияв на примаса, а тому, что он всё-таки принял его сам, а не обременяет меня выбором. Не нравился мне этот его настрой. Ну и для нас сдвиг - с неопределённостью наконец покончено... Так что там ещё о нём сказано? Давай уж, не томи. Гильермина было дёрнулась достать книгу, чтобы зачитать предсказание. Но передумала, сказала по памяти: - В год падения Гренадского эмирата и экспедиции Коломбо Франсиско Хименес де Сиснерос, монах обители Сан Жоан в Толедо, примет предложение Мендозы стать духовником королевы Исабели. После его смерти сам будет избран на кафедру архиепископа Толедо и примаса, затем получит из Рима кардинальскую мантию, а от Кастильской короны - должность Генерального инквизитора. - Ничего себе! - воскликнула сестра Исабель. - Я ж ему чисто риторически говорила о возможности такой перспективы, сама не понимая, что это проскопия и полное попадание по всем пунктам. Интересно только, сможет ли он хоть немного прогнуть Систему в направлении наших бесед и переписки, или же она заест и сломает его... - Тут уж книга молчит, - Гильермина широко развела руками. - Очевидно, всё зависит только от него. Здесь и теперь. - Да, конечно, - в голове ещё какая-то мысль ворочалась. Или даже не одна. - А там так и написано - “в год экспедиции Колона”? - Так и написано. Я уже думала об этом. Похоже, повлиять на королеву непосредственно через него с решением отказаться от экспедиции не получится. Если быть этому - значит, и экспедиции быть. Хотя текст ещё может измениться, ты ведь знаешь. - Как бы там ни было, а стоит и дальше склонять его в письмах к мысли о бесперспективности этой авантюры. Хоть крошечный, но шанс. Только вот ещё что. Мендозе под шестьдесят, самому дону Гонсало пятьдесят. Если он успеет сделать такую карьеру, то счёт у нас скорее на годы, чем на десятилетия. Так что придётся поторапливаться. - А знаешь, - сказала вдруг Гильермина, - я, наверное, отправлюсь вместе с вами. Это было неожиданно. - Тоже указание книги? - В том-то и дело, что нет. Просто подумалось: вдруг книга велела мне оставаться в Валенсии не для новых откровений, а для того, чтобы я приняла это решение? А сейчас твои слова, что Хименес сделал свой выбор сам, не полагаясь на тебя, меня словно подхлестнули. Я слишком привыкла жить по её прямым подсказкам, а это, пожалуй, неправильно. Моя миссия с книгой на Лице земли, о которой мне с самого начала было сказано как о временной, закончена. Мы с тобой обе, не зная друг о друге, параллельно пытались улучшить этот мир. Успешно или нет... Но теперь законы Лица и Изнанки готовы слиться в глобализации. А значит, книга Гуррикапа-Торнара, спрятанная им на Той стороне, должна вернуться домой. - Должна, - согласилась Исабель. - Он сам говорил моей наставнице Лурлине, что там от неё будет больше пользы, нежели здесь. Хотя жизнь и внесла коррективы. Но знаешь, внесу тогда и я свои. Отправишься ты не с “нами”, а с “ними”. Собеседница непонимающе уставилась на неё поверх стёкол. - Смотри, что получается, - начала ей объяснять аббатиса. - Сейчас мы разрываемся между необходимостью как можно скорее информировать Авалон об угрозе и невозможностью бросить моих монахинь на произвол судьбы, не подготовившись как следует к моим последним похоронам. Как минимум, выяснить, насколько угрожает им Священная палата. Книга твоя хоть и порадовала вестью, что звезда Торкемады скоро закатится, но крови им попить он ещё может. Да и того же Хименеса сейчас бросать было бы неправильно. Монастырский новициат - очень непростое время, не говоря уж о том, чтобы подготовить его если не к последней попытке сорвать экспедицию, то к будущим высоким должностям, о которых книга нас опять-таки любезно информировала. Но я могу, открыв портал и отправив вас, продержать его несколько лет, прежде чем вернусь сама. Самих бы наших инфанточек туда, конечно, не отпустила, а тебе доверить могу. - Постараюсь оправдать твоё доверие, - склонилась Гильермина в шуточном поклоне. - А куда ты денешься? Они тебя боятся. И главное, со своей книгой ты можешь оказаться в Кортирионе намного полезней, чем я. Подозреваю, она там поведает немало интересного. Не рассказывать же ей, что помимо всех этих мотивов задержаться есть ещё один, куда менее благородный. В Кортирионе, вероятно, всё ещё правит Лурлина. И если мироздание даёт возможность малодушно уклониться от встречи с наставницей, попутно решив ряд действительно насущных проблем, было бы странно этим не воспользоваться.

* * *

- А что потом? - спросила Озма, зябко кутаясь в одеяло. Не то чтобы в фургоне-опочивальне стояла низкая температура, но ледяной казалась поверхность зеркальца, и плавно звучащий в наушнике рассказ Стеллы не раз заставлял ёжиться от холода - внутреннего, который не раз поминала Многоцветка в мире Страны. - Да по сути и ничего больше. В Валенсии я и в самом деле оставалась до упора, а когда перенеслась на Авалон, все три волшебницы были уже на материке. Ну и я задерживаться не стала... - Чтобы с моими родителями не встретиться, - понимающе хмыкнула принцесса. - Да, Озма, именно поэтому. Как только дело касалось Лурлины, я моментально превращалась в трусливую закомплексованную девчонку, сама себя презирая, но не в состоянии переступить через своё поражение с Баккаром. Только уже в Волшебной стране наконец-то перевернула эту страницу, пообщавшись с ними, пусть только один раз и недолго. Но за триста лет до этого даже вернуться сюда не могла себя заставить, призрак Баккара продолжал нависать. А потом вдруг просто устала бегать от прошлого. Сколько можно? - И при этом вы вчетвером оказались здесь одновременно? - И независимо друг от друга! Разве что Виллину, как обычно, книга направила. Гингема с Бастиндой ведь рассорились окончательно, дороги разошлись, и вдруг такой сюрприз! Понятно, что неспроста это всё... Дальнейшее тебе известно: спор на площадке Дозорной башни, раздел страны, Договор Четырёх... - Который мы теперь никак не перепишем! - подхватила девочка с желчным сарказмом. - Ну а мораль сей долгой басни я поняла. Тогдашние твои колебания, как и Сиснероса, и Виллины, действительно во многом похожи на мои сомнения насчёт коронации. - И не только, - заметила Стелла с какой-то многозначительной интонацией. - А что ещё? - удивилась Озма. - А то не догадываешься! Авралу почему сразу не рассказала? Ты его вообще собираешься расколдовывать? Стелла была готова нарваться на возмущение, но принцесса даже обрадовалась такому повороту разговора. - Не знаю, - сказала она дрогнувшим голосом. - До коронации обязательно попробую. Если Гуамоколатокинт и на сей раз чего-то не напутал. А перед нашим десантом в Фиолетовую страну... А вдруг опять не получится? Снова разочарование, Аврал и так угнетён... - Я же с ним разговаривала. В добром он духовном здравии, даже не сомневайся. Хотя и хандрит слегка. Или рассчитываешь, что он сильнее деморализует противника, напугав лисьей головой? Ну а если всё пойдёт слишком уж не так, если ему придётся снова обнажить меч Мглы? - Думаешь, его болезненная реакция на него - следствие этого заклятия? - спросила Озма с сомнением. - Во всяком случае, не исключаю. Если и не самого заклятия, то его переживаний. - Это аргумент, согласна. Да и вообще... Решено: как проснусь, так сразу. Если опять не получится, не моя вина. - Для начала хорошо бы заснуть, - улыбнулась Стелла. - Ой, ну я же полуальд как-никак! Заставить себя заснуть уж в состоянии. Просто не люблю прибегать к химической регуляции организма. Но если надо... Заснула бы давно, но Стелла сама хороша со своими увлекательными воспоминаниями. Озма уже часа два их слушает, укрывшись под одеялом с зеркальцем. Оно, небось, всё равно отсвечивает через ставни фургона. И хотя окно скрыто за спинкой трона, а Аврал на боевом дежурстве мониторит в своём зеркальце ключевые локации мигунов, в то время как феникс не отводит недреманного стеклянного взгляда от Руггедо и Страшилы в ящике, так что совершенно некогда по сторонам пялиться (ох уж эти прилипчивые словечки от Энни), но вдруг заметит! И станет, чего доброго, отчитывать её, без пяти минут королеву, как нашкодившую малявку, а она... А она ему в ответ как раз и озвучит новую версию от филина! Или пусть филин сам её и озвучивает. Мог бы и сразу, а то ишь, щепетильный какой... Озма сладко зевнула (обойдёмся без химической регуляции). - Стелла, а странно, что мы можем болтать вот так на равных, без твоих нравоучений... - И твоих подростковых выбрыков! - И даже без выяснений, что из этого первично. - Тоже верно. Ты победила, мудрое дитя. Но с Авралом не затягивай, я всё-таки волнуюсь за него как наставница. Надеюсь, ты переживаешь только за то, что опять не получится, а не что получится именно таким способом? Озма насупилась: - Я тебя, кажется, перехвалила. Все сказанные комплименты аннулируются. Вот так вот! И показала в зеркальце язык. Тоже Эннина школа, кстати.