Танцуя с чудовищем

      А была ли любовь?       Разумеется.       Нет.       От скуки, от отчаяния, от ощущения огромного одиночества, что жрало изнутри, — поэтому все было. Других причин у нее не было. Любовь? Как смешно! Разве может жить любовь в месте настолько страшном, что даже солнце кажется кроваво-красным?       А порхали ли бабочки в животе — нет, не сейчас, а вообще, хоть когда-нибудь? Хотя бы в другой жизни, где было умиротворение и счастье от того, что окружало…       О, серьезно?       Таких людей без зазрения совести клеймили эгоистами. Прожженными — до мозга костей. И усмехались зло и очень искренне, когда их настигали неудачи.       Клара эгоистка?       Клара трусиха, хоть всегда и думала обратное. Выполнять программу на снарядах под пристальным взором судей, зрителей и телекамер — на это нужна определенная доля смелости. «Героизма», — говорила про себя Клара, горделиво выпячивая грудь и с изяществом запрыгивая на высокое узкое гимнастическое бревно.       Но арена осталась где-то за пределами счастливого сна, а перед глазами был только…       Ужас. Такой, что душа уходит в пятки и все тело пронзает неистовый хлад. Посреди теплого, душного мая в этом пыльном грязном городе Клара готова похоронить себя, не умирая. Только это она и чувствует. Все остальное, прежнее, будто отринуто, позабыто за неактуальностью.       Кровь на руках горячая, такая, что и обжечь может. И это ужасает так сильно, что все самообладание разом испаряется, не оставляя никакой возможности даже приблизительно вспомнить, а что же там объясняли инструкторы со званиями за эти три долбанных года?       Умудриться попасть в десятку лучших, не прилагая к этому ровно никакого старания, — это надо уметь. Кит Шадис давал характеристику, что ее умение летать на УПМ — талант, дарованный богинями. Да нет, товарищ капитан, не богом ей был дан талант, а тяжелой, изнуряющей работой. Многолетним трудом, переломанными костями и потянутыми связками. Впрочем, все это осталось в той, другой жизни, а в этой…       Клара приземляется на крышу рядом с полуживым, истекающем кровью Эреном. Ощупывает ребра, пытаясь понять, насколько серьезны повреждения и можно ли его двигать. На откушенную ногу она старается не смотреть — взглянула раз, и самой сделалось непередаваемо больно. Будто это ей откусили конечность. Будто чужая кровь на ее руках ей принадлежала. Но, к счастью, не ей, — Боже, спасибо… — кому-то другому. Важному, наверное. Наверное, дорогому и что-то все-таки значащему. Ведь почему-то ей больно смотреть на него, почему-то его страдания находят в душе отклик…       Его жизнь отныне и во веки вечные будет разрушена, его мечта никогда не сбудется, и он не воспарит птицей к небесам и не улетит к дальним берегам; никогда не увидит ни моря, ни неизведанных планет.       Но не она. Не Клара корчится в муках, не ее тело дрожит от страшной агонии, не она истекает кровью…       Клара стягивает с себя форменную куртку и рукавами перевязывает обрубок ноги. Ткань трещит, грозясь порваться, слишком быстро темнеет, пропитываясь кровью. И смердит близкой смертью. — Только не отключайся… не бросай меня одну… — повторяет она снова и снова, даже не задумываясь, как двояко звучат ее мольбы.       Кто-то бы подумал, что просит она ради него, чтобы он жил, цеплялся за ее голос, как за тонкую ниточку, которая могла бы помочь ему выкарабкаться из смертельной ямы. Что говорит она это из искренних, чистых чувств.       Клара просит для себя. Ведь как остаться ей одной посреди всего этого ада? Если они выживут, если у них будет шанс еще раз поговорить, то она клянется всеми богинями, всеми богами и дьяволами, что найдет способ позаботиться об Эрене, не оставит его, калеку, на произвол судьбы.       В маленьком домике, где-нибудь, где не видно этих проклятых стен, они будут жить, доживать свой человеческий век в тишине и покое. Она расскажет ему о море и других берегах. Поведает, как опасны вулканы и как коварны ветра. О бесконечной вселенной она тоже обязательно расскажет, что там, среди звезд, существуют города с высокими зданиями, касающиеся облаков, что там люди летают на самолетах и отправляют роботов к другим, еще неизведанным мирам.       И вот оно — счастье. В благодарности, ведь на его месте должна была быть она. Не оттолкни он ее от раскрытой пасти титана, не подставься сам, сейчас, быть может, это Эрен лил бы слезы над ее истекающем кровью телом. А, может, не лил бы. Может, даря ей последний поцелуй, он бы с горячим сердцем поклялся, что отомстит за нее и не успокоится до тех пор, пока все монстры, населяющие этот мир, не исчезнут в адских глубинах, из которых вылезли когда-то.       Клара же ничего такого не обещает, даже не задумывается, что такие клятвы вообще существуют на свете. Она склоняется к нему, покрывая лицо быстрыми солеными поцелуями: щеки, волосы, висок; держит его за плечи, зачем-то вкладывая в это все свои силы, чтобы не рухнул он с покатой крыши под весом тяжелого обмундирования.       И шепчет, все время бормочет, словно в бреду: — Только живи, пожалуйста. Я умоляю тебя…       А Эрен тянется рукой в разверзнувшуюся под ногами бездну. Хрипит и корчится от боли. Пальцы сводит судорога, они такие синюшные-синюшные, а губы белые, и сам он словно неживой. А все равно тянется туда, к другой крыше, где его друг уже расстался с душой, отдавая ее вечности.       «Умер», — с сожалением думает Клара, увидев, как безвольно Армин висит в руке титана, сдавшись, не борясь за жизнь и больше ничего, совсем ничего от нее не хотя.       А силы… откуда у него силы? Как он, Эрен, смог выпустить трос, схватить Армина за шкирку, выбрасывая прочь из слюнявой, вонючей титанической пасти?       Клара не знает. Жизнь проносится перед глазами — та, что могла бы быть, та, что они могли бы построить в этом мире вдвоем. Та жизнь, которую хотела только она одна.       Впрочем, какая теперь уже разница? Эрена нет. А бабочки — те самые, что при близком рассмотрении окажутся отвратительными на вид тараканами, — схлопываются у нее в животе, распирая стенки в болезненном, остром спазме.       Не она умерла. Не она погибла столь ужасной, мучительной смертью…       Господи, спасибо.       Господи, божебоже… зачем, кому понадобилось губить столько людей: молодых, чистых душами и помыслами, зачем понадобилось рубить выжившим крылья?       И что теперь делать ей? Как… как жить с этой ужасной мыслью, что, быть может, не оттолкни он ее, то был бы жив сейчас?       Господи… за что?       Почему она счастлива, что не она сейчас так страшно погибла?

***

      Тело к телу. Холодная щека на дрожащем плече: таком нелепо костлявом, как крылышко цыпленка. Размазанный кровавый след на светлой куртке и крошка черепицы, застрявшая в волосах — атрибуты апокалипсиса. — Ты солдат. Такие волосы могут и к смерти привести, — как наяву раздается серьезный голос Эрена. — Так я же в Гарнизон, — привычно отшучивается Клара, избегая серьезных тем. Но какой теперь Гарнизон… путь один — в могилу если только. И то, если очень повезет.       А кто ее, сироту, хоронить будет? Кто оплакивать станет и носить цветочки на могилку?       Креста не возведут — не принято здесь; не помолятся за ее упокой деве Марии.       Да и Мария здесь совсем другая, не та, что Сына Божьего родила. Эта, чужая Мария, была защитницей, стеной, что пять лет уже как пала, предавая вверивших ей судьбу людей, обрекая все человечество.       Теперь, вот, умирала, корчась в муках, и вторая богиня. И все они, богини эти, глухи, слепы и безразличны к страданиям своих несчастных подопечных.       Значит, нет Бога над ними? Или прогневался тот за то, что языческое племя доверилось мнимым божествам? Да. Надо верить в это и уповать, что ее, лелеющую в душе веру в единого Бога, простят, распахивая пред ней райские врата. — Эй, вы там, живы? — кричит им на подлете Жан. Шумно опускается рядом. Черепица откалывается под его ногами и катится вниз, разбиваясь о мостовую.       Живы… да, наверное. Только трепещет под ребрами душа, а зубы отстукивают чечетку. Дрожащие, неслушающиеся пальцы вцепляются в рукоятки мечей, будто те единственное спасение. Жаль, что ненадолго. Недолго им осталось существовать под этим затянутым серыми тучами небом. — А где остальные из тридцать четвертого? — зачем-то спрашивает Конни, заранее зная ответ. — Только мы, — отвечает Клара, чувствуя, как плечо Армина под ее щекой дрожать перестает. И будто погружается он в глубокое оцепенение, где хочет остаться на веки вечные, больше никогда не возвращаясь в эту страшную реальность.       Клара не узнает собственный голос. Он, хриплый, будто сорванный, вырывается наружу через боль острую и почти нестерпимую.       Тишина звенит и трещит в звуках вечного пламени, которое никогда не зажгут для них, недо-солдатиков. Кто они, правда? Так мало пожили, совсем ничего не сделали. Ни наград у них, ни заслуг — никто и не вспомнит, что жил когда-то такой-то кадет, сегодня сдававший последний свой экзамен. — Ох, черт… — хватается за голову Жан.       И в этой могильной тишине раздается свист троса и шипение газа. На крышу грузно падает Микаса, цепко оглядывая всех их, выживших. — Где Эрен? — тут же спрашивает она, а взглядом цепляется за Клару, будто спрятала она ее ненаглядного, прикрывая хрупкой спиной.       Армин бормочет, как будто рапорт представляет, что были они, тридцать четвертый отряд, но пали смертью храбрых. Выжило только два труса: Клара да Армин Арлерт, выжили по какой-то несуразной нелепице.       И больно вдруг бьет осознание, тяжело дается накинувшаяся на нее словно дикий зверь действительность. Горячие слезы обжигают ледяные щеки, катятся по ним, размазывая кровавый отпечаток на лице.       Клара смотрит на руки, все еще измазанные его, Эрена, кровью, и понимает с поразительной ясностью — все. Больше нет его, Эрена Йегера. Больше нет и других ребят, с которыми они каких-то полчаса назад чистили пушки и со смехом рассуждали, как поделят на всех украденную Сашей колбасу. — С хлебом — вкуснота! — авторитетно заявляла Браус. — А лучше пожарим: с луком да картошечкой, — развивала мысль Клара, получив одобрительный Сашин взгляд.       А впрочем, какая теперь колбаса… Выпить бы только — для храбрости, и — в бой. На смерть, надеясь, что пронесет. Пьяным и море по колено. Ведь выжил же пьянчуга на Титанике.       Только тут не тонущий корабль, и нет, совсем не осталось никакой надежды.       Клара воет, вцепившись в волосы, захлебывается слезами, которые льются не по кому-то, не из печали, а потому что страшит, так дико ужасает, что и она погибнет такой же мучительной смертью. — Вставай! — приказывает Микаса, грубо дергая ее за руку, заставляя неуклюже подняться. — Если любила его, то борись.       Клара смотрит на нее с удивлением, не сразу понимая, о чем она собственно. Кого она там любила?       Ах, ну да…       Говорят, любовь живет три года. С Эреном они и были знакомы ровно этот срок, так что можно с уверенностью заявить, что все — кончилась любовь.       Правда, тискались по углам совсем ничего. А сколько, кстати? Месяц, два? По ощущениям — так целую жизнь, которую прожил кто-то другой за нее. — Да что толку-то! Все равно скоро все с ним вместе будем, — огрызается в ответ Клара, отдергивая руку словно от огня.       Микаса окидывает ее долгим, каким-то совсем неживым взглядом, и нет в ней больше ничего: той гордости, той невероятной силы духа и стати. Умерла она, услышав, что нет больше дорогого человека на свете. Вот и несется с ним на встречу, будто скорее умереть торопится. — А если и ты любила, то поживи еще подольше, — шепчет Клара уносящейся девушке вслед.