Танцуя с чудовищем

      В отличие от Микасы она не плачет, не бросается с крыш опрометью, презрев всякую опасность. Но смотрит с высоты, жадно следя, как Эрена достают из клубов дыма, едва живого и оттаскивают подальше от испаряющегося исполинского тела титана.       А титана ли?       Божества, может? Как то, что некогда одолел Громовержец перед тем, как победителем взошел на Олимп. Но тот, аномальный, богом не был, хотя многие, возможно, и могут приписать ему божественное начало; скорее, он существо из разряда тех, что похищали невинных девиц, выпуская огонь из трехголовых пастей.       Нет — человек всего лишь. Ведь кто мог создать подобных монстров, как не люди? Совершенно точно люди создали этих тварей, как бы Эрен не противился этой мысли, но факт — вот он, налицо. Эрен же сам живое доказательство ее теории. И это... неприятно. Больно даже.       Клара приваливается спиной к печной трубе, закрывая глаза. В голове, как ураган, проносится тысяча мыслей. Роятся они там, заставляя болью пульсировать виски, думать, спрашивать себя почему, бесконечно, каждый день: почему она?       Клара помнила себя малышкой, увидевшей однажды по телевизору, как девушка в красивом блестящем купальнике кружится на арене в самом странном танце, какой только доводилось видеть за ее короткую жизнь. Атласная лента послушно вторила движениям девушки, наполняя танец той жизнью и настоящей магией. — Я тоже хочу так танцевать! — воскликнула маленькая Клара. И через пару месяцев она уже и сама училась создавать такую же магию, но пока только неумело протягивая пальчики к носочкам. Тренер аккуратно, но настойчиво давил ей на спину, объясняя, что коленки сгибать не надо.       Так начался ее путь к мечте стать гимнасткой, побеждающей на всех соревнованиях. Наверное, не хватило терпения, наверное, конкуренция была слишком жесткой и Кларе оказалась не по плечу. Ей было всего лишь двенадцать, когда она осознала, что мечта пошла трещинами, что не суждено ей сбыться в том виде, в каком хотелось до нее дотянуться. Но сдаваться, опускать так просто руки не хотелось, поэтому Клара выбрала другой путь на вершину.       Спортивная гимнастика была не столь красива, но все же позволяла не остаться с разочарованием и впустую потраченным временем.       А там…       Падение со снаряда, боль, темнота. И новый, страшный мир, в котором она была совершенно одна. В хаосе, водовороте человеческого ужаса, граничащем с животным безумием. Люди бежали, топча тех несчастных, кто падал в толпе; люди метались среди узких проходов между домами, забивались, как мыши в нору, уповая, что монстры не заметят их, таких маленьких и ничтожных.       Ей было всего лишь двадцать шесть. То соревнование было завершающем в ее карьере.       Когда Клара очнулась в этом мире за стенами, ей почему-то снова было около одиннадцати. Примерно столько же, когда она приняла судьбоносное решение всей своей жизни.       И вот теперь она — маленькая, потерянная, одинокая... Во всеобщей неразберихе она могла сказать, что от ужаса лишилась рассудка и не помнит ничего из того, что было до появления страшных чудовищ, заживо пожирающих людей.       Ей нужно было найти кого-то, на кого можно опереться, за чьей спиной она могла бы спрятаться. Только все не находилось такого героя. Зато горе было, смерть вокруг, стенания выживших и плач по сгинувшим. И ненависть потом, что мог человек благодарить небеса, за то, что кто-то, а не он, помер так бесславно, ни за что. Так неимоверно ужасно.       Клара мечтала сбежать от всей этой смрадной реальности. Каждую ночь закрывая глаза, она уповала, что с первыми лучами солнца проснется в своей постели, и тогда уже она будет благодарить Небо, что все это было всего лишь самым страшным ее кошмаром. Но проснуться так и не получилось. День за днем, испытывая лишения, ей надо было думать, решать, как жить дальше. Учиться жить в этом незнакомом мире.       Сначала работала в полях, потом попала на литейный и там во всех подробностях узнала об армии, что кадетов набирают с двенадцати и там, если не сдохнешь после первой же тренировки, можешь есть досыта, да еще и какую-никакую получать зарплату. — Шиганшина? — задумчиво тянула она незнакомое название, перекатывая шипящие во рту. Как много глухих в одном длинном слове, как шелест змеи в высокой траве, как нечто затаившееся где-то там и ждущее лишь момента, чтобы поглотить тебя всего целиком.       Ну, пусть Шиганшина, — думает Клара, без сомнения отвечая на вопрос, когда ее спрашивают, откуда она родом.       Я родом со звезд, — тянет она другое в мыслях и улыбается с печалью им же. Где та ее звезда? Сияет где-то вдалеке, что и не разглядеть на этом чужом небосклоне. И она одна, совсем одна в этом жестоком мире.       Одной быть непривычно и очень-очень страшно. — Мне тринадцать, — с уверенностью заявляет она, когда, тогда еще незнакомая, Микаса отвечает кому-то на тот же вопрос. Ведь она с той же проклятой Шиганшины.       И пусть — пусть тринадцать. Какая разница, если вся прежняя жизнь, как ее Солнце на ночном небе, так же далека от нее, необратима. А сейчас уже шестнадцатый год идет... Хороший возраст, когда простительны всякие глупости. Такие, как, например, найти кого-то перспективного, кто подает большие надежды, отважного, бросающегося грудью на амбразуру и кто ради любимых готов собственное сердце из груди выдернуть. Прицепиться к нему, впиваясь под кожу, занимая все мысли, овладевая чувствами, и мысленно поставить галочку, поздравив себя, что заботы о себе можно переложить на кого-то другого.       Жаль. Жаль, что с выбором она прогадала.       Ах, Эрен… В его большом, жаждущем свободы всему человечеству сердце не нашлось места ей. Хотя, быть может, он просто не понял того, что она ему предлагала? Так нужно ли было это ему? У людей, у тех, у кого амбиции и наполеоновские планы, как правило, в жизни совсем другие ценности. Они как звезды сияют, освещают путь всем, наполняя измученную душу чем-то прекрасным, а на деле ведь далеки, так безнадежно далеки, что и десятка человеческих жизней не хватит, чтобы долететь до той сияющей в вышине звезды.       Эрен понравился Кларе сразу. Ну ладно, почти сразу. В его желании превозмочь было что-то знакомое. Как и она в свое время стремилась достичь недосягаемых высот. Но Эрен мечтал об этом ради других. Она же хотела медалей для себя одной.       Ну, что ж… и пусть так. Все равно. Неважно. А теперь уже и подавно. — Эй! Эй ты, ранена? — услышала она хриплый, очевидно сорванный криком голос Райнера. Клара открывает глаза и смотрит на товарища вымученно и очень, очень устало. — Нет. Кажется, нет, — невпопад отвечает и тут же чувствует острую резь в животе, прямо там, где диафрагма. Клару скрючивает судорога, та, что обжигает нутро, и скудная трапеза движется вверх по пищеводу, выплескиваясь скверной наружу. — Ты дыши, — советует растерянный Бертольд. Не одну ее выворачивает наизнанку. Те, кто выжил, могли перевести дух, оглядеться по сторонам, поняв, осознав наконец масштабы разверзнувшего под ногами ада.       Откушенные конечности, обезображенные, расплющенные гигантскими ногами тела. Это будет долго сниться всем в кошмарах. Клара знает. Шиганшина шипела ей безлунными ночами на ухо, отравляя сновидения своим кровавым ядом. — Эрен… он… — обрывает мысль, со всей безнадежностью понимая, что не сможет выдавить из себя ни слова. Она выпрямляется, торопливо вытирая рот тыльной стороной ладони. — Живой, кажется, — со странным звенящим волнением кривится Энни, как обычно, скучающим своим взглядом, видавшим всех в известном месте, наблюдая, как Эрена затаскивают на крышу.       Микаса, бедняга, сжимает его в объятиях, надрываясь в истеричном плаче. Будто молчаливо клянется всеми пролитыми сегодня слезами, что больше никогда, ни за что его не оставит и никому не отдаст. Особенно такой, как Клара.       Клара медленно дышит сквозь щелку между губ, а затем проводит языком по треснувшей губе, чувствуя небольшую припухлость там, где кровь запеклась, где пульсировало легкой, почти неощутимой болью. — Если ты все же решила его на тот свет отправить, то движешься в верном направлении, — сказала она, намекая, что если Эрена будут и дальше так сжимать в объятиях, то точно придушат.       Микаса в ответ на ее слова встрепенулась, ощетинившись, словно разъяренная кошка. — Заткнись, — прошипела она. — И не мечтай, — хмыкнула Клара, упрямо складывая на груди руки. — Решать надо, что делать будем. — А ведь и правда, — очнулся от глубокой задумчивости Армин. — Надо доложить командованию об Эрене. — Даже не думай! — неожиданно заступился за него Райнер, делая шаг вперед, но тут же спохватившись, заставил себя остаться на месте. — Верно, — подхватил Бертольд, коротко переглянувшись с товарищем. — Сейчас все на нервах — убьют Эрена и даже разбираться не будут. — Но нам нужно доложить об этом! — запротестовал Жан. — Вы же видели, что этот придурок из титана вылез! — Если он вылез, то почему не вылезают другие? — задумчиво протянула Клара, уставившись пустым взглядом себе под ноги. — Ты о ком это говоришь? — с прищуром поинтересовалась Энни. — О других титанах, конечно же. Вспомните, Микаса достала его из затылка. А именно там у титанов слабое место. Почему?       В ответ все погрузились в тягостное молчание. — Хочешь сказать, — первый нарушил неприятную паузу Армин, — что все эти титаны — люди? — Ничего я не хочу сказать, — почему-то начала раздражаться Клара. — Может, они инопланетяне, прилетевшие сюда с какой-нибудь звезды. Откуда я знаю? Но какое еще может быть объяснение? Ты же сам все видел. — Я не знаю, что видел, — качал Армин головой, но крепко задумался над ее словами. — Так или иначе надо что-то решать, — подала голос Микаса, бережно опуская голову Эрена на крышу и сама поднимаясь на ноги.       Клара же, не моргая, смотрела на ногу, ту самую, которой не должно быть. На том же месте, как ни в чем не бывало, а свидетельством, что все пережитое не привиделось ей в кошмаре служил кусок ее куртки, завязанный рукавами чуть выше, где заканчивалась штанина.       А ее руки все еще багряные от чужой засохшей крови, и пальцы все еще мелко подрагивают, словно в лихорадке. — Я согласна с Райнером: нельзя говорить, что Эрен титан, — произнесла Клара себе под нос, но все равно была услышана всеми, стоящими на крыше. — Но это же трибунал! — воскликнул Жан. — Пусть проснется! — стрельнула на него недобро Клара в ответ. — А там посмотрим. Расскажем ему все, и пусть сам решение принимает. — Да ты в своем уме?! — вскричал Кирштейн, делая к ней два широких шага и хватая больно за плечо. — Не знаю уж, что там у тебя с ним, но я не согласен болтаться в петле за предательство человечества! — Пожалуй, я соглашусь с Кларой, — холодно отчеканила Микаса, не сводя взгляда с брата. Впервые, на памяти Клары, сходясь с ней во мнении. — Так что будем делать? — заговорила Энни, почему-то глядя на Армина. И все взгляды обратились тотчас к нему. — Я… я не уверен, — втянул шею в плечи Арлерт, еще больше походя на растрепанного цыпленка. — Как скажешь, так и сделаем, — твердо решила Микаса. — Думаю, мы все же отнесем Эрена к командующим. Я уверен, если мы расскажем, скольких титанов он уничтожил, то они поймут его стратегическое значение. — А если не поймут? — вклинился в «блестящий» план Райнер. — Точно, — кивнула Клара. — У страха ведь глаза велики. — Что? Ты сейчас сказала... — растерянно обернулся к ней Бертольд, но на его удивление никто не обратил внимания. — Прибьют раньше, чем ты от слов «он был титаном» перейдешь к объяснениям, — закончила мысль Клара. — И все же я считаю это правильным, — спрятав глаза за упавшей на лоб челкой, едва слышно выдохнул Армин. — А что ты предлагаешь? — спросила Энни, прожигая Клару недобрым прищуром. — Для начала убедиться, что Эрен не ранен серьезно, и если это так, перенести его в безопасное место. А там действительно подождать, пока очухается, и пусть сам свою судьбу решает. — Так и поступим, — прервала все споры Микаса решительным тоном, принявшись ощупывать ребра Эрена на предмет повреждений. И, убедившись, что опасности для жизни нет, без труда водрузила здоровенного парня себе на плечо.       Клара даже рот удивленно раскрыла.

***

      Всеобщего блага не существует: то, что хорошо будет для одного, для другого обернется настоящим несчастьем.       Вот такая она — черно-белая жизнь без всяких вкраплений других оттенков. По крайней мере, у Микасы было именно так.       Для всех жизнь разделилась на до и после, на беззаботное детство и бесконечную борьбу после падения Шиганшины. А для нее после того, как семья Йегеров приютила ее на целый счастливый год.       Эрен — ее названый брат, дорогой, любимый друг, за которого Микаса готова не раздумывая отдать свою жизнь. Но… только лишь друг и теперь уже, кажется, всегда так будет.       Ведь есть же эта дурнушка Клара…       Глупенькая, витающая где-то все время в облаках Клара. Та, что во всем и всегда ищет свои непонятные выгоды. — А какие тебе нравятся мальчики? — спросила как-то после отбоя Ханна. Тогда, когда только одна лампа горела у выхода, а вся остальная часть женской казармы была погружена в шуршащую темноту. Самое время заводить такие разговоры, когда темнота скрывает смущение, когда сам себе кажешься чуточку смелее. Юность в самом разгаре: цветущая, дышащая жизнью и красотой — самое время мечтать, надеяться на счастье, строить планы на дальнейшее, всерьез рассчитывая, что там, за пределами их Училища, все-все непременно сбудется так, как хочешь.       Все знали, что у Ханны и Франца — любовь. Они прятались по темным углам, почему-то уверенные в том, что никто про их «тисканья» не знает. Впрочем, пока не знает начальство, — все в порядке. А узнают — оба полетят на освоение. Лишние рты тут ни к чему, а хотят в любовь играть — так это уж не в армии, не за счет казны. — Я умных люблю, — честно отвечает Клара, кажется, ничуть не смущаясь поднятой темы. — Ну, знаете, девчонки, чтобы мозгов хватило и на дом заработать, и сына пристроить в богатую школу, и садовника нанять, чтобы дерево вырастил. — А при чем тут садовник? — растерянно откликнулась с верхней полки Мина. В темноте ее темные хвостики шевелились, превращаясь в толстых змей. — Да просто так, к слову пришлось… — уныло отозвалась Клара, из-за чего-то очень сильно расстроившись.       Разумеется, Эрен не был глупым, но никак не вписывался в идеал этой мелкой крыски. Он не дом хотел, а свободы — чистого голубого неба над головой, проносящегося в волосах встречного ветра и пьянящего запаха безграничности.       Наверное, потому удивление Микасы было столь огромным, когда она застала их. Надо отдать им должное — прятались они хорошо. Уходили подальше за территорию, возвращались по отдельности…       Правда стала неприятным, гадким открытием, представ перед Микасой во всей своей неказистой красе. Она смотрела не в силах отвести взгляд, не в силах подать голоса, обозначив свое присутствие, как и лить слез, надлежащих случаю, — тоже была не в силах. Но потом в голове что-то щелкнуло, и она попятилась прочь, после переходя на бег.       Утром, отозвав Армина, она шепотом и полунамеками рассказала об увиденном. И тут ее настигло второе потрясение, ведь Армин все знал. Эрен сам рассказал ему, прося совета: что делать, как это прекратить и нужно ли это все прекращать, быть может, нет в том ничего плохого?       А ей вот Эрен ничего не сказал, не посчитал нужным, достойной ее делить с ним такую тайну.       И ей бы обижаться на Эрена, что не ее он выбрал и даже не кого-то, кто хоть немного был бы достойным его. А выбрал эту дурнушку Клару, у которой не было ни амбиций, ни чего-то хоть немного стоящего внимания. Что в ней такого, в этой Кларе? Жизнь будто на ходу придуманная, подслушанная, украденная у кого-то; ложь в ее улыбках и лукавых взглядах, будто она все на свете знала. А еще болезненные фантазии о морях и океанах, о чудовищах, что с титанами территорию делили. И ими она отравляла наивного Армина, заражала Эрена...       Если из-за нее Эрен пострадает, то она точно убьет эту суку. — Другие не знают? — спросила она. И Армин только качнул головой, подтверждая.       Ну ладно, пусть. Все равно совсем скоро им придется распрощаться: они — в Разведку. Клара — еще куда-то, главное, не с ними.       Вот только Трост пал. Все бегали, моля богинь о спасении, роптали и плакали, дрожа от ужаса. Микаса видела, как Франц и Ханна прощались, наплевав на посторонние взгляды.       И видела, как Эрен подошел к своей крыске, руку той на плечо положил, сжимая крепко, и смотрел с таким огнем во взгляде, что даже видевшая этот взгляд издалека Микаса мурашками покрылась. — Мы выживем! Обязательно справимся! Сегодня никто не погибнет! — говорил Эрен.       А Клара в ответ вздохнула, отступая на шаг, и еще. Подняла голову, взглянув на него потерянно и грустно. — Надеюсь. Ты сам, главное, береги себя, — ответила. Развернулась и поспешила в штаб заправить баллоны.       Микаса с ненавистью подумала, что вот как раз Клара-то и помрет первой.       И почему же такой бесполезный по всем житейским пунктам человек сейчас говорил такие правильные вещи?       А ведь, объятая страхом, к Эрену и близко не подходила. Смотрела как на чудовище, как на что-то, чего и быть в природе не может. Забыла она что ли, как делили они звездную ночь на двоих? Разве ничего для нее это не значило?       Не значило, как видимо. И хорошо, что все так сложилось. Теперь она сбежит и даже, захотев, не объявится.       Не было там любви. Но все равно делалось так больно и обидно за Эрена, вверившего этой стерве свои чувства. И за то, что она предала ее любимого брата, Микаса, не раздумывая, готова была скинуть Клару с этой самой крыши под ноги голодному титану. Пусть ее существование хоть кому-то принесет счастье.       Вот только по иронии — не иначе — именно Клара говорила, изрекала умные мысли, те, что могли помочь Эрену. И если она и дальше будет вести себя так же, то Микаса готова простить ей ее лицемерие, чтобы защитить своего брата.       Лишь бы только с ним все было в порядке.