Танцуя с чудовищем

      Время течет, меняя дни. Те похожи один на другой. А почему бы им не быть одинаковыми? Ранний подъем, построение, завтрак, а потом отправляют в район, за который придется сегодня отвечать. И вот пропадаешь ты там до вечера, с мушкетом на плече, в обед съедаешь торопливо пирожок с щавелем и запиваешь скудную трапезу водой из колодца, а затем дальше — работать, работать и еще раз работать.       Ничего не меняется. Ничего интересного не происходит.       И слава тебе, Дева Мария, что несчастья не обрушиваются на ее несчастную голову, словно Ниагарский водопад. Еще одного такого бурного потока Клара может попросту не пережить…       Правда, порой и в постоянно повторяющийся алгоритм втискивалась какая-нибудь сплетня. Та обсуждалась за вечерними трапезами; тему обмусоливали со всех сторон, придавая, казалось бы, ничего не значащему факту красочные подробности, которые вполне могли заинтересовать даже неискушенных слушателей.       Сейчас такой сплетней стала новая вылазка Разведкорпуса за стены. Обычно полицейские шушукались лишь только да кривились наивности чужих слепых надежд, ведь только сумасшедшим может прийти в голову добровольно идти к титанам в качестве обеда. Да и что там они хотят найти? Людей нигде больше нет — всех сожрали титаны, так чего выпендриваться понапрасну?       Отобьют стену Мария — и хорошо. Хватит на этом.       Никто, по правде говоря, в это не верил. Ну куда им, людям маленьким, тягаться с настоящими монстрами? Только теперь среди них есть свой, вполне прирученный монстр, поводок которого держит в своих руках сильнейший воин человечества.       Так что мечты разведчиков уже не походили на больную фантазию сумасшедших.       И действительно — как хорошо будет выйти за стену Роза, вновь засеять поля и собирать урожай. Рождаемость не будет столь жестко контролироваться и больше никогда не случится той трагедии, когда треть населения отправили на верную смерть.       Клара слушала сегодняшнюю сплетню вполуха, как обсуждали сослуживцы, склонившись над столами, вполголоса говорили, считая, что слышат их только закадычные друзья, что там за чудовище приобрел себе Смит, где держит, как использовать будет во благо человечества и что, по мнению командора, благом-то является.       Обсуждали горячо, споря о месте удержания титана, до хрипоты доказывали его человечность или ее отсутствие. И на Клару бросали то и дело заинтересованные взгляды, будто не веря Томасу, что она знать не знает ничего такого, что могло бы подкинуть жаждущим очередные интересные факты.       И правда — намного интереснее думать, что у кого-то, с кем общаешься каждый день, есть свой грязный секретик. Этаким отщепенцем делает, над кем можно без зазрения совести потешаться.       Но то ли Клара еще не успела испортить отношения со сослуживцами, то ли просто была очень убедительна, когда не выказала никакой заинтересованности подобным мерзким слухам о ней, но к ней не приставали, не донимали глупыми вопросами. И, кажется, были слишком разочарованы, что слухи о том, что в их стаде паршивая овца завелась, себя не оправдывали.       Да и хрен с ними — посудачат и успокоятся. Все равно доказательств ни у кого никаких нет. А одна и та же сплетня быстро всем надоест.       Сама Клара вспоминала то вечернее построение, когда новобранцев вербовали после выпуска. Эрвин Смит говорил о подвале Йегеров в брошенной Шиганшине. Уверял, что там ответы на все вопросы.       На чьи вопросы-то? Не на ее уж точно. Поэтому класть свою жизнь ради бесполезной правды ей было совсем ни к чему. Есть другие храбрецы, те, что, кажется, обезумели после того, как своими глазами увидели смерть и всеобщий ужас. Не смогли пережить случившееся, а потому не могли уйти куда-то еще, где было бы безопасно.       Клара лелеяла смутную догадку, что могло быть в том подвале — правда. Правда о том, что не все люди в мире погибли. А это значит, что и ее надежда еще не умерла. Только откуда отцу Эрена была известна эта правда? Может, он, как и она, из другого мира, из того, что светил едва заметной звездой в ночном небе?       Слишком притягательной и невероятной представлялась эта мысль, чтобы и дальше думать о ней. Да и не было больше Йегера-старшего, так что и спросить у него ничего не получится. Уж за столько лет наверняка бы объявился. Так что сгинул в тот день еще, что ознаменовал ее новое рождение.       Удивительно даже. Она родилась в этом мире, а Йегер умер. Наверное, только один пришелец может жить в проклятых этих стенах. И Клара так же однажды умрет, когда появится кто-то еще? Вот уж нет, она совсем на это не согласна.       И заманчиво было остаться стоять тогда на плацу, как сделали это другие. Стоять, отдав сердце, посвятив душу и положив на алтарь этой правде собственную жизнь.       Только она и без того знала, что мир большой, что есть в нем бесчисленное множество чудес, которые раньше почему-то не ценились, воспринимались как должное. Сейчас горько от этого было, что все осталось там — в воспоминаниях, бередивших душу темными ночами, не давая спать.       Но она все равно развернулась и ушла в другое подразделение, предоставив другим решать свои проблемы.       Другие — это все. Все, кто пережил с ней один и тот же ад, и понимал, что отныне не сможет смириться с ним, не найдет в себе сил жить так, как хотелось только вчера.       Крещение бойней пройдено, новый уровень достигнут — с Клары этого вполне достаточно.

***

— Не подпишу я тебе увольнительную, — категорично отрезает прапорщик. — Второй месяц только на службе, да и, насколько помню, сирота ты, — и тут поднимает взгляд, взглянув на Клару с неприятным ехидством. — К любовнику что ли собралась? — Никак нет, — хорошо поставленным голосом отвечает. — Разведка сегодня из-за стен возвращается, сэр. Хочу увидеть, кто из старых товарищей выжил, сэр.       Прапорщик вздыхает, еще раз читая ее кривые строчки на прошение об отгуле, видимо, жалея, что все оказалось до банального простым и не за что выпустить на подчиненной скопившуюся усталость. Вроде и хорошо это, что за товарищей ратует, но с другой — не хочется, ой как не хочется пускать никого в Каранес, вот только повода отказать так и не нашлось… — Одна проводить в последний путь бежит, другая на поминки хочет. Что ж не шли туда, под крылышко Смиту, раз так за друзей беспокоитесь? — ворчит мужчина, все же ставя подпись на ее прошении. Ведь не зверь он в конце концов…       Клара хмурится, пытаясь припомнить, кого за завтраком не было и почему ей не предложили вместе поехать. Ведь знают же все, что была она в том бедовом сто четвертом, что еще свежи в памяти общие воспоминания. Как так-то? Обидно… — Разрешите задать вопрос, сэр? — безуспешно борясь с любопытством спрашивает Клара, так и не сумев припомнить отсутствующих в столовой. — Ну? — неохотно поднимает взгляд прапорщик. — О ком вы говорили, о втором..? — А… так о Леонхарт. Вы, кажется, из одного выпуска? Она еще вчера вечером отпросилась. Может, встретитесь где, в Каранесе… …       Клара трет висок, привалившись спиной к прохладе стены. В руках сжимает листочек с заветной подписью. Вздыхает.       Жаль, что Энни не сказала. Так бы вместе проводили и встретили. Хотя, может, хорошо, что не сказала. Проводить — тяжело, а встречать будет еще труднее.       Помнить, как все они еще недавно улыбались, смеялись, сидя за одним столом, и радостно, и больно. Те воспоминания меркли, сменялись другими, которые в крови и боли были. Бледные лица, измазанные слезами и соплями, уже второй месяц в кошмарах являются, душат, мешают спать. И сама она просыпается в тех же соплях, утыкается в подушку и глухо воет, мечтая забыть обо всем том кошмаре.       К такому не привыкнуть. Ну, или Кларе кажется, что такое невозможно. Но ведь живут же ветераны Разведки, встают по утрам, надевают на себя форму и готовятся к новым ужасам, когда перед ними откроются ворота в Ад.       До Каранеса путь неблизкий — больше трех часов трястись в повозке по бездорожью. Солнце стоит высоко в зените, припекает.       Клару смаривает сон, и она, обняв себя руками, опускает голову на грудь, погружаясь в дремоту.       Потом, когда она вылезет из тележки, чувствует подступающую к горлу тошноту. Нагрело сильно. Голова болит.       Озирается в поисках колодца, и, наконец найдя его, припадает к прохладной воде жадно, отпивая разом с четверть ведра. Остальным она умывается, трет шею и виски. Становится легче.       Солнце клонится к закату. Колокол еще не бьет, оповещая о возращении разведчиков, поэтому любопытные горожане не собираются вдоль главной дороги поглазеть на чужие трагедии, но уже сейчас переговариваются, кто-то поддерживая, но больше — осуждая.       Шепчутся то там, то здесь: «Отобьем стену Мария!», «И не мечтай!», «Эрвин Смит командующий всем командующим — не чета Шадису…», «Дурак он, только молодежь нашу губит понапрасну», «Ты что, не слышала, что теперь за нас титан сражается?», «Да врут они все, меньше слушай, что в тавернах пьянь всякая болтает»…       Клара смотрит хмуро на прохожих, одаривает тяжестью и необъяснимым раздражением. Жаль ей своих товарищей, что получают незаслуженно столько дерьма вдогонку. Лишь за то, что хотят, чтобы мир был спокойным, чтобы люди спали по ночам, не мучаясь кошмарами, не боялись собственных теней. Больше не испытывали ужаса, что в один страшный день падет еще одна стена....       Отобьют они Марию — героями станут, на руках их носить будут, а вернутся ни с чем — так в спину плевки полетят да оскорбления.       Хотя — чего душой кривить — Клара тоже не понимает этого стремления к пустому геройству, не понимает, зачем превозмогать себя, ставить на кон жизнь, чтобы узнать, что там, за теми стенами.       Она тоже не знает. Но ее непонимание, наверное, оттого, что в той, своей другой жизни, она много где была и много что видала. Ее вряд ли что-то уже удивит.       Были бы в этом мире самолеты, то наверняка бы они пролетали над головой. Но за целых пять лет Клара не видела ни одного, хотя честно вглядывалась в ясную погоду, искала в небе белый след. Надежды разбивались о суровую действительность — кажется, в этом мире больше не осталось людей.

***

      Распадаясь на атомы, на составляющие их частицы, по крупицам теряя свою суть в потемневшей зелени чужих глаз.       Которые смотрят на нее неотрывно: вперились, как в статую ангела, которую вчера с дружками размалевали из баллончика, а сегодня она опять, как по волшебству, идеально белая.       Акт вандализма, что имел место в их общем прошлом, был кощунственным надругательством над человеческой природой. Клара не верила, что Эрен не знал о том, кто он есть. Как такое вообще можно не знать?       Но по глазам видела — не знал, не ведал, не догадывался даже. Это она выстроила тут целую теорию заговора, ища смысл в том, в чем его отродясь не было.       Ну вот чего, зачем он так смотрит?       Телега замирает аккурат напротив, ведь там, впереди, чья-то безутешная мать накинулась на командора Смита со своим горем, преграждая своим несчастьем всем путь.       Вокруг беснуется толпа. Зачем уходили? С утра ведь уехали, их никто и не ждал так рано. А вернулось, вернулось-то сколько! — меньше, чем обычно.       Так что титан с ними, не титан, а все один хрен — тупое это дело за стены ходить, чудищам на радость.       И Энни, как назло, нигде не видать. Наверное, действительно проводить приходила, а увидеть, кто не вернулся, не нашла в себе сил. Видимо, не такая уж она и Снежная Королева, какой казаться хотела, и внутри у нее горячее, большое сердце, которое прятала от всех, чтобы не разбили. Сердце сопереживающее, не чуждое до чужих проблем.       Клара вздыхает, делая над собой усилие, и пробирается сквозь толпу, хватаясь за телегу, в которой сидит Эрен. — Наверное, не стоит про стену Мария спрашивать? — пытается придать голосу жизнерадостности. Начала, видимо, с плохого. — Чего тебе надо? — шипит в ответ Микаса. — Поздороваться пришла. С возвращением поздравить, — кисло отзывается Клара. — Энни, кстати, тоже ради вас отгул взяла. Только, наверное, закончился он уже. Она-то проводить вас хотела. — Энни? — переспрашивает Армин, почему-то вздрогнув всем телом, да так странно упал с лица, что Клара невольно начинает перебирать в уме, что такого сказала. — А я встретить, — продолжает как ни в чем не бывало, решив не ломать голову еще и над этой загадкой. — Вижу, все наши из сто четвертого возвратились. Это хорошо. — Вали в свою столицу, — говорит Микаса, да таким тоном, будто приказ отдает. С тем же успехом и на хуй могла послать. Клара бы не так обиделась, как на плохо замаскированную вежливость. — Я-то свалю, ты меня не торопи, — не теряется она. И взгляд на Эрена переводит. — А ты, дорогое мое чудище, как? Вижу, и тебе досталось…       Клара улыбается, как бывало раньше, смотрит, надеясь, что с теплотой. Но улыбка с лица медленно сходит, когда видит взгляд, каким одаривает ее Эрен. Смотрит, будто не веря: с укором, с потрясением.       Почему? — Значит, вот кто я теперь для тебя? — мрачно усмехается он в ответ и отводит взгляд.       Клара прикусывает губу, чтобы не ляпнуть что-то еще, но все равно отпускает телегу и неосознанно делает шаг назад. В этот момент движение возобновляется, и лошадь, цокая копытами, везет телегу дальше, мимо замеревшей в растерянности Клары.       И хочется сказать что-то, догнать, извиниться даже. Ну что она, собственно, ведь понятно, что из ада вернулись, понятно, что никто не виноват, что все так, по-дурацки складывается. Да только сил в себе не находит. Вздыхает обреченно да глаза к небу поднимает, окрашенному в красный.       На пальце багровеет след чьей-то крови. Видимо, от телеги той испачкалась. Клара замечает это лишь по дороге обратно.       И будто тоже причастной становится, будто сама туда, за стены, вместе со всеми выходила, разделила груз чужой боли, таща теперь за собой.       Зря… зря она туда вообще пошла.

***

      В подвале сыро и откуда-то тянет сквозняком.       Хорошо.       В летнюю жару — самое то.       Эрен наливает в таз воды и с остервенением полощет лицо. Со стороны вполне может показаться, что кожу с себя сдирает. В мутном отражении глаза смотрят потерянно, будто не узнавая. — Завтра ранний подъем, — оповещает его майор Ханджи вместо обычного пожелания доброй ночи. Да какая она там добрая… Все прекрасно понимали это. Капитан Леви, сильнейший воин, прямиком отправился в лазарет с больной ногой, а потом за написание похоронок семьям.       Вот же у человека работа… Ни отдыха, ни сна. Ни покоя.       И ему покоя не видать, судя по всему, теперь тоже.       Неверный выбор, проявление малодушия — и какова цена…       Столько жизней, столько бессмысленных смертей.       На его совести.       Как теперь с этим жить. Как просыпаться по утрам и смотреть в глаза собственному отражению? Даже сейчас он сам себе кажется чужим, будто кто-то другой смотрит на него из зеркала, кривится от отвращения к нему да строит страшные гримасы, проклиная от всей души, чтобы не знать ему больше покоя, чтобы никогда и нигде на этой земле он не испытал больше радости. А испытает — провалится тотчас в вечную бездну за грехи свои расплачиваться.       Эрен снова набирает в сложенные ковшом ладони воды и бросает себе на лицо.       Душно.       Как же все это душит его! Смыкает на его шее руки, не давая сделать вздоха. А, может, и хорошо, что дышать трудно, так можно и в горе своем задохнуться. Так можно и печаль свою лелеять. Но, может, сегодня-то можно? — Чудище… — раздается насмешливый голос Клары, возникает силуэт за спиной, касаясь обнаженных плеч прохладными пальцами, вынуждая против воли вздрогнуть. Эрен и вздрагивает, моргая раз, другой, заставляя видение исчезнуть, раствориться в темноте.       А голос все еще раскатисто звучит в голове, отдается набатом, неприятно коля у сердца. — Она так пошутила, — слабо попытался выгородить ее Армин, сам, кажется, нисколько не веря в правдивость своих слов.       Чудовище. Вот кем он был, кем стал для нее.       Как горько.       Как страшно осознавать, что во всем она права. Чудовище. Разве мог человек позволить случиться такой трагедии, разве мог позволить товарищам умирать такой страшной смертью?       Их не похоронят. Тела останутся там, под палящими лучами, будут гнить на солнце, наполняя воздух смрадным удушьем. Червям на радость. Да волкам. Доедят то, что не станут есть титаны. Эти твари мертвечиной брезговали.       Эрен ложится на узкую скрипучую койку, закрывает глаза. Вроде и спать хочется, но знает, что не заснет.       Свеча догорает, оставляя его в темноте. Лампа, стоящая у входа, не достает сюда светом, а оттого Эрену чудится, что потолок превращается в звездное небо. — Смотри, — говорит ему Клара, устраивая голову на его плече удобнее. Вытягивает палец вверх, указав на проносящуюся над головой звезду. — Ты желание загадал? — Желание? — повторяет он за ней. — Зачем его загадывать? — Ну, как же… Звезда же упала. Говорят, что желание, загаданное на падающую звезду, всегда сбывается. — Не сбываются они, эти желания, так просто, ведь за них надо бороться. — Упрямится Эрен, но все равно с жадностью вглядывается в звезды в вышине, надеясь, что пролетит над головой еще одна, и он сможет исправиться. — А что загадала ты? — О… — тянет она, поворачиваясь к нему лицом. Кладет голову на согнутую руку, покоящуюся у него на груди, и с блеском ночи в глазах смотрит на него с лукавой улыбкой. — Чтобы так всегда было. Тихо, спокойно. И с тобой.       Эрен резко садится, вырываясь из лап страшного, запретного наваждения, и гонит прочь эти непрошеные воспоминания. Но вместо них приходят другие: как грохочет земля под тяжелым бегом Особи, как тварь плечом расплющивает ребят из отряда поддержки и как черный дым поднимается в небо, заполоняя все вокруг, поглощает мир, затмевает горизонт и душу обрекает жить в этой тьме.       Бесполезно, Клара, загадывать желания. Они никогда не сбываются. И никакие звезды не смогут в этом помочь.