Танцуя с чудовищем

— Итак, что теперь? — вопрос летит в пространство: хлестко, словно удар плети, ударяется о стеллажи. Леви сидит на стареньком диване, доставшимся нынешнему командующему еще, кажется, от Шадиса. Раньше таким удобным казался… и подумаешь, что низковат и пружины в нем старые, продавленные; знакомое зато — родное почти, как старые шрамы, росчерками белеющие на коже. Вот этот — на ладони — самый старый, из детства, того, где голод и грязь, где смрадный запах смерти не выветривался из коротко остриженных волос, сколько их не мой.       Вокруг все умирали: друзья, родные, неприятели, сослуживцы… Один только Леви все жил, будто сам того не зная, когда-то договор со смертью заключил. Глупость какая… Чего у него брать-то было? Разве что душу одну, да только та все равно Смерти достанется. Вот и выходило, что просто везунчик.       Только нужно ли такое везение, когда болит, так дико болит все внутри после каждой вылазки, скребется там, на задворках сознания, шепча со злым ехидством: «Не спас, не помог, опять один ты выжил…»       Сильнейший воин — красивый, придуманный кем-то титул, будто в насмешку сверху брошенный. Подачка такая… Леви тошнило от этого. Разве мог Сильнейший допустить то, что произошло? Разве мог позволить своим подчиненным умирать так глупо, так бессмысленно?       Была надежда. Непоколебимая уверенность Смита, что со вступлением Йегера в их ряды все будет иначе. А не вышло — только хуже стало.       Через неделю командующего ждут в столице, требовать ответов будут: как же так, с вами был титан, а вы все равно стольких потеряли? Почти все ветераны сложили головы в короткой и, как оказалось, бессмысленной вылазке. Кого винить? С кого спрашивать за их смерти?       На языке привкус железа, словно расплавленный огонь прожигает дырку слева; скользя, задевает десну, будто ножом вспарывает тонкую кожицу. И ведь не больно уже, не так, как внутри сейчас все съеживается от мучительного спазма и пульсирует в агонии. Но заставляет очнуться, вынырнуть из невеселых воспоминаний, от которых сейчас все равно нет толку. Было и было. Надо думать, что делать, как дальше быть.       Леви поднимает взгляд, отыскивая глазами Смита.       На Эрвине форма чистенькая, отглаженная, без всяких прорех в рукавах да слоя грязи на белой ткани штанов. Сам капрал в обычном — гражданском: на нем непривычные темные брюки с идеальными стрелками, рубашка белая почти с цветом лица сливается — таким же бледным, только зеленые синяки под глазами выдают, что все еще жив, дышит зачем-то; а зачем, если даже последняя надежда человечества себя не оправдала?       Капрал сидит на диване, по обыкновению не закидывая вольготно ногу на ногу; зараза — до сих пор болит, да так, что стоять невыносимо. Но Леви вида не подает, почти не хромает даже. Но так то на людях, а закрывшись в своем кабинете, вцепляется в ногу дрожащими пальцами да зубы сжимает так, что аж скрежечат, только боль все равно не унимается, но хоть дергать перестает на пару благословенных секунд.       И хорошо, наверное, что есть эта физическая боль, хоть отвлечься на нее можно, хоть раз позволить себе… Чтобы не думалось о другой боли, о той, что уже как привычный спутник, сопровождающий его по жизни.       Не сберег. Никого не сберег, кто вверил ему свои жизни, кто доверял ему.       Хоть мальчишку вытащить удалось — и то…       Хорошо.       Эрен сидит на краешке стула, выпрямив спину, как на плацу, а голова все равно опущена, взгляд потухший, обращенный куда-то внутрь себя.       Окна на восток выходят; рассветные лучи падают Эрвину в спину, превращая фигуру командующего в гротескное — темное, зловещее, мрачное. — Твой план не удался, и тварь сбежала, — продолжает говорить Леви. — Забилась уже в какую-нибудь канаву поди и в ближайшее время вряд ли вылезет. — Ты прав, — кивает Смит, сложив пальцы домиком и спрятав за ними нижнюю часть лица. — Эрен, — шагает к нему майор Ханджи, опуская тяжелую руку на плечо, — подумай, может, было что-то, что дало бы нам какую-то подсказку?       Эрен всей душой хотел быть полезным, как хотел, мечтал еще вчера, что никто не погибнет, все вернутся обратно. Думалось ему, что доберутся они до Марии, играючи уничтожая на пути всех титанов, вернут свое, что всегда принадлежало им по праву. Хватит этим тварям осквернять их земли, хватит уничтожать остатки призрачной надежды…       Да… как многого хотелось. Так хотелось проявить себя, доказать, что не зря ему сохранили жизнь.       Клара бы рассмеялась, узнай о его мыслях. Блеснули бы темные глаза ее огнем лукавства. — Юношеский максимализм в голову бьет? — прощебетала бы она с широкой улыбкой. — Ты это брось, дорогой, ни к чему хорошему он, как правило, не приводит…       Право, глупости какие! И чего она вспомнилась только? Вот сидит он тут, думает о чем-то ненужном, а действительно важные вещи ускользают, не желая лезть в голову. Да и что он может сказать — Эрен только и помнит, как кровь в висках билась от ярости, а полезного — ничего, кажется.       Вот Армин бы точно что-то подметил, обратил бы внимание на самую незначительную деталь… Только он не Армин, он не может вот так на ходу анализировать ситуацию, искать решения, просчитывать последствия ошибок. Эрен действовал по наитию, отдаваясь чувствам, своему пылающему сердцу. Сегодня только зачем-то пренебрег этой интуицией, решил довериться товарищам и всех погубил.       Что бы сказала на это Клара…       Права, быть может — он действительно чудовище. Хотя, лучше без этого «может» — честнее. Чудовище, самое настоящее. Не потому ли не пошла за всеми в Разведку, не потому ли глаза отводила, горько поджимая свои искусанные губы?       Клара, Клара, Клара… Только ее образ в мыслях и всплывает. Черт бы ее побрал, эту Клару!       Нет. Всё! Сосредоточься! Думай, вспоминай! Что было важного? Что такого он заметил, какая мысль так безнадежно пряталась от него за призрачным смеющимся силуэтом подруги?       А Армин... что бы он сказал? — Армин, — шепчет Эрен, а почувствовав прикованное к нему внимание, поднимает голову и повторяет громче: — Кто и смог заметить что-то полезное, то точно Армин. — Арлерт? — задумчиво протягивает Смит. — Что ж, позовите.       Как обычно, впрочем. Он делает, а Армин в стороне качает головой, не понимая, вот зачем он, Эрен, снова лезет на рожон? Неужели так нравится ходить с синяками и содранными коленками? Мать опять будет ругать за дырки на одежде и вечером посадит штопать прорехи. Игла будет колоть пальцы, стежки выйдут кривые. Назавтра все снова придется штопать по новой.       Микаса понаблюдает за ним, тяжелым взглядом окинет его работу. Вздохнет да и переделает с той ловкостью и мастерством, тем талантом, каким обладала только лишь она одна.       Милая, хорошая его сестра. Добрый, верный друг…       И зачем пошли за ним, в эту проклятую Разведку. Если бы умерли на той вылазке, Эрен никогда бы не простил себя. Жить бы не смог с этой чудовищной потерей, невосполнимой утратой.       Без Клары бы смог, а без них двоих — никогда.       Армин стучится тихо и так же осторожно входит в кабинет столь высокого чина: сначала голову просовывает, потом и весь заходит. Выпрямляется, честь отдает, стукнув кулаком себя в грудь: — Рядовой Арлерт по вашему распоряжению прибыл! — рапортует хорошо поставленным голосом. — О, Армин? Проходи-проходи, — суетится рядом майор с житейской своей простотой. Растерявшийся от такого напора Армин сначала опешивает, когда его хватают за плечи, подталкивая к начальственному столу, усаживают на второй стул, стоящий рядышком с Эреном.       На лице друга ответов не написано. Он непривычно хмур, задумчив, а к причудам командиров уже давно привык. Так что не дает Армину ни единой подсказки, зачем тот понадобился еще до завтрака руководству. Хотя… наверное, можно было догадаться. — Армин, — произносит Эрвин твердо и так волнующе-пугающе, что Армин против воли вздрагивает, еще больше распрямив спину, — нам очень нужна твоя помощь, поэтому хорошо подумай и скажи, было ли при нападении Женской Особи что-то странное, что-то, что дало бы нам разгадку личности предателя. — Мне… не хотелось бы никого обвинять, но… — медленно говорит он, тщательно подбирая слова. — Продолжай, — мягко просит Ханджи с той пугающей улыбкой, от которой люди, близко с ней не знакомые, покрываются холодным потом. — Мне показалось, что Особь знает меня. Она сняла с меня капюшон, и она знала прозвище Эрена, — выкладывает как на духу, на одном дыхании. И глаза его голубые выпучиваются от страха из-за пришедшей в голову догадки.       Как молнией стукнуло, — сказала бы Клара. — К делу, — не терпя возражений, требует Леви.       Армин бросает на капитана быстрый взгляд, а затем снова говорит, обращаясь к чернильнице на столе Смита. — Из нашего выпуска, кто не погиб в Тросте и не пошел в Разведку, было двое, знавшие об этом прозвище: Энни и Клара. — Клара? — неверяще уточняет Эрен, посмотрев на друга с немым потрясением.       Армин вздыхает, мысленно прося у друга прощения. За то время с возвращения он много думал, анализировал, боролся с самим собой, не желая признавать очевидного. Но правда бежала за ним, хватала сзади и со всей силы встряхивала, чтобы игнорировать ее не смели с таким вопиющим непочтением. На что Богини дали ему мозги, чтобы он с такой легкостью закрывал глаза на не нравящуюся ему правду? — И кто же они? — спрашивает Эрвин, призывая Армина продолжить. — Они обе служат сейчас в Военной Полиции. Энни никогда близко ни с кем не общалась и, кажется, друзей так и не завела. Но во время нападения на Трост была согласна с планом Клары не рассказывать об Эрене. — Нет… не может быть… — прошептал Эрен, вторя каким-то своим мыслям. Не видя, не замечая никого.       И так жалко его было, что придется жестокими своими словами растоптать сердце друга, уничтожить его чувства. Жаль… как же непередаваемо жаль, что именно ему эта роль досталась. — Что ты там себе под нос бормочешь? — осведомляется капитан Леви, обращаясь к Эрену. — А эта Клара — кто она? — перебивает возмущение капитана Эрвин спокойным тоном. На его лице сосредоточенность, голос льется ровно, а в голове уже мелькают зачатки новых планов, догадки крутятся как шестеренки, мало-мальски складываясь пока в неясную картину. — Клара, ну… она всегда была немного странной, — задумчиво тянет Армин, не зная, как рассказать начальству неудобную сейчас правду, что была Клара с Эреном близка, что сама инициировала эту связь. И так мерзко становилось от того, что невольно думалось, неспроста это все. — В каком смысле — странной? — уточняет Ханджи. — Она… многое знает о мире. Рассказывала нам. Но мы принимали это за простые фантазии. — Говори точнее! — требует Леви. Подается вперед, опираясь локтями о колени, забывшись, видимо, по привычке, наверное. И тут же в жар его бросает от боли, а за ним холодом спину пробирает. На лбу пот выступает, а лицо делается бледнее мела. Но капитан виду не подает, даже бровью не поводит и положения не изменяет, будто ничего, совсем ничего не случилось. Только он один знает, как больно ему. Да и наблюдательный Армин, пожалуй, догадывается, потому что поспешил взгляд отвести, словно увидел что-то постыдное, чего видеть не должен был вовсе.       Умный мальчик. — Она рассказывала нам про море, про что-то, что она называла вулканом, про огромных острозубых рыб, которые обитают в океане…       Армин говорит, рассказывает то, о чем знал весь их сто четвертый. Не было в этих фантазиях ничего такого. Эти рассказы вызывали лишь интерес, заставляли сердце биться в надежде, что там, за этими проклятыми стенами, действительно есть все эти чудеса. Тогда почему сейчас все казалось мрачным и таким страшным?       Ведь страшно было думать, что Клара не придумала это все, а видела собственными глазами. Что пришла она из-за стен, а быть может, и была той, кто разрушил их мир.       Была ли Клара Женской Особью? А может, она была Колоссальным?       Думать об этом было невыносимо, мерзко. Так же отвратительно, как и видеть ее напуганный взгляд, когда на Эрена смотрела в тот день в Тросте.       Кларе не понравилась правда об Эрене, она не приняла, не захотела мириться с тем, что он мог становиться титаном. Почему? Боялась мести, окажись она таким же шифтером?       Кто знает… Только Клара могла ответить на все эти вопросы. Но она сбежала за Внутренние стены, оставив слишком много загадок.       Но почему-то Эрен всей душой хотел верить, что она не виновата в трагедии человечества.       Или, что вероятнее, просто знал, что никогда не сможет с этим смириться.