Танцуя с чудовищем

      Летние ночи — короткие и душные. Пролетают вмиг, не успеешь закрыть глаза. А эта тянулась долго, словно жизнь целая.       Камера большая. Шесть шагов в ширину и десять в длину.       Клара обошла периметр уже так много раз, что голова кружиться стала. Присесть некуда, разве что на пол только.       Ведро одиноко стоит в углу — вот и вся роскошь, что ей дозволена.       И… черт, как можно в одно мгновение так низко упасть? Не с пьедестала, конечно, но все равно неприятно, обидно. Больно даже…       Клара садится у стены, в волосы вцепляется с силой. Головная боль плывет к пальцам, покалывает кончики. Зубы сжимает, удерживая тошнотворный комок. Если отпустит напряжение, то точно выблюет весь сегодняшний день, лоб будет пульсировать невыносимостью, и думать ни о чем уже не получится.       А стоило. Как выкрутиться из этой западни, сбежать? А куда? Если Эрвин Смит смог ее достать за Внутренними стенами, то из какой-нибудь канавы точно достанет, притащит обратно и уже не обойдется так… мягко. — За что я, спрашивается, страдаю? — бросает она в пустоту, отпуская наконец растрепанные волосы, и голову откидывает назад, приваливаясь затылком к неровной каменной кладке. — Жила же себе спокойно, никого не трогала. От проблем всех подальше хотела быть. Это что, жизнь меня наказывает за то, что в Разведку не пошла? Ну не хотела, не хотела я добровольно к титанам в пасть лезть! И за что мироздание наказывает меня, за то, что жить хочу? Блять… Все равно же здесь оказалась. И где, где, я спрашиваю? В казематах… Даже соломенной подстилки не выделили… Эй, Эрен, ты спишь там, что ли? — Нет, — отзываются из соседний камеры через пару мгновений. — Тогда включайся в диалог. А то так, неровен час, и шизу словить недолго…       Конечно, диалогом там и не пахло. Такую, как она, только в камере и держать по соседству с чудищем. Инопланетянка для него — хорошая пара, бесспорно. Только Клара с этим не согласна.       Она поднимается на ноги и босиком шлепает к решетке, просовывая между прутьями руки, хватаясь за эти прутья так, будто змеи оплетают, вжимает лицо в прохладный металл. Только как воде ей не просочиться сквозь них, не сломать все преграды на пути к вожделенной свободе. Только и остается, что на долю свою сетовать да душу изливать неблагодарному слушателю. — А может, это ты моя шиза? — с весельем спрашивает она у противоположной стены, обращаясь, разумеется, к соседу. — Да что ты несешь? — возмущается Эрен. В другой камере происходит какое-то шевеление, а потом, к удивлению, решетка скрипит, выпуская монстра на волю.       Эрен стоит перед ее камерой, хмурит темные брови и блестит малахитами глаз сурово.       Клара вдруг теряется, не ожидая, что титана не заковывают на ночь в цепи, но к своей гордости вида не подает. — Справедливость я несу. Надеялась нести, — быстро поправляет. — В Полицию пошла блюсти закон, а все равно оказалась в чертовой Разведке. Вот как, как, ты мне скажи, это получилось? — Так решил командор, — безапелляционно заявляет Эрен. Конечно, Эрвин Смит — истина в последней инстанции, кумир. Клара вздыхает. — Безобразие какое-то. Что я сделала-то, что угодила к тебе в соседи? Я же не чудище, чтобы меня в клетку запирать.       Эрен вдруг резко подается вперед, хватаясь одной рукой за прутья решетки, а второй удерживая Клару за грудки. Она даже дернуться не успевает, отступая во тьму камеры. Теперь смотрит на Эрена испуганно и мелко сглатывает, жалея о несдержанности. — Значит, вот кто я для тебя теперь? Монстр? — Твой командор — вот кто настоящий монстр, — отвечает, даже не покривив душой. А потом мягко накрывает чужие пальцы своими и вымученно поднимает уголки губ в слабой попытке улыбнуться. — А ты просто чудище. Тебе подходит это больше, чем зайка. Не согласен?       Эрен распахивает глаза широко, пытаясь осознать ту глупость, которую она изрекла на полном серьезе. Уложить в голове, прийти к каким-то выводам. Не получается. Клара всегда говорит так, что мало кто ее способен понять, а уж теперь, когда совсем контролировать себя перестала и панике подалась, и подавно. — Что насчет тебя? — спрашивает он, не отрывая взгляда от ее глаз, и встряхивает грубо почти что, когда она взгляд отвести пытается. — Кто ты тогда? — Клара. Просто Клара, — отвечает, поднимая на него усталый взгляд. Она кажется Эрену старше чем есть. Может, так эмоции отражаются в полутьме сырого, прохладного подвала? А может, и в этом соврала? — А я просто Эрен, но ты же не хочешь это признавать.       Клара испускает торопливый выдох и вдруг снова делает шаг к разделяющей их решетке, тянет к нему руки, хватая ими чужое лицо, притягивает и запечатлевает поцелуй на его губах, словно отпечаток оставляет. — Если сказки правдивы, — говорит Клара, с глупой улыбкой отстраняясь немного, — то сейчас ты должен превратиться в прекрасного принца.       Большой палец ее гладит его по лицу, глаза чернеют провалами в густой тени. И будто все как и раньше, будто не расставались они, неся свой тяжкий груз на плечах. И Эрену кажется, что всегда они будут вместе, ведь прошли же через столько, столько потеряли, чтобы все так бездарно забыть, отринуть? — Только сказки всегда остаются сказками, не правда ли? — добавляет она разочарованно. — Так борись! — произносит Эрен пылко. — Борись, чтобы все твои сказки могли обрести счастливый конец.       Клара усмехается горько, поджимает губы. Ее руки бессильно опускаются, и Эрен чувствует себя как будто бы брошенным.       Взгляд скользит, падает туда, где выделяется красным пятном его легкомысленный подарок. Нить Судьбы, которой казался он ему раньше, сейчас представляется кровью, стекающей по груди.       Та Нить — одна из тех красивых историй, что рассказывала ему Клара в спокойное время, которое оба они могли назвать счастливым. Только и это оказалось сказкой — одной их тех, что никогда не обретут свое «долго и счастливо».       А сейчас блестит эта лента, выделяясь неправильным чем-то, будто насмешка какая-то. — Зачем ты ее сохранила? — спрашивает Эрен с отчаянием. Неправильностью видится ему этот жест. К чему ей помнить, если боялась она его, бежала, не желая понять, разделить с ним эту страшную жизнь со всеми ее потерями и болью.       Клара тушуется, делает вздох, но резко выдыхает, качая головой. — Не знаю… — зачем купила такую же, к чему ей эта память, если мучила она ее и терзала? Да только отрицать то, что было — глупо. Ведь было же, и не деться от этого уже никуда. И все равно оказалась здесь, с ним, как бы ни хотела другого. Так что… — Помнить хочу. Тебя помнить, что было. Сожалеть о том, что могло бы быть, но никогда не случится.       Пальцы его разжимаются, рука, словно чужая, опускается, не в силах больше шевельнуться. И Эрен смотрит на нее растерянно. Сказать хочет так много, но не может выдавить из себя ни слова.       Никогда не звучало между ними этого заезженного, банального «люблю». Никогда они не говорили, что будет с ними дальше. Он Разведкой грезил, мечтал вырваться из плена стен и уничтожить каждую тварь, населяющую мир. А чего же Клара хотела? Ведь слушала она его с улыбкой легкой, понимающе кивала, будто и правда поддерживала те наивные стремления. Не спрашивал он ее почему-то тогда, а сейчас на это больше не имеет права.       И что думать, чувствовать теперь надо? Нужна, конечно, нужна ему, конечно, чувства теплятся в груди, разливаются по венам горьким чем-то, щемящим. Только ничего он не сможет ей дать, ничего не сможет для нее сделать.       Чего ты хочешь, Клара? К какой жизни стремишься, о чем мечтаешь?       В затянувшемся молчании Клара опускает голову, касаясь подбородком ключиц, глаза смешно скашивает и морщится, сосредоточенная, пока ленту поправляет, завязывая аккуратный бантик. — Вот так, другое дело, — довольно кивает она своей работе. А потом проводит пятерней, зачесывая растрепанные волосы с лица. Все равно лохматая, все равно бледная и напуганная. — Когда… когда все уляжется, мы ведь… — начинает Эрен тихо, не слыша себя за стуком сердца. — Что? — поднимает на него взгляд Клара, буркнув не слишком радушно.       Но Эрен не продолжает, не заканчивает этой крамольной мысли. Не надо. Ничего не будет.       Качает лишь головой в ответ и невпопад рекомендует поспать.       Его решетка не скрипит, когда он скрывается в своей камере, но возвращается он быстро, держа одеяло и подушку, которые просовывает через решетку в ее камеру. — Возьми, — говорит он уверенно.       Клара не думает отказываться.

***

      Расцветают чувства как маки по весне, пылают под темным грозовым небом своей вульгарной яркостью, невольно восхищая черствое до такой вот обыденности сердце. Потом лепестки опадают, оставляя чернеть только неприглядную сердцевину.       Почва, покрытая пепелищем и солью, мертвая. На ней не вырастет ни травы, ни деревьев, ни даже чахлого репейника. Не будет новой жизни, и надежды тоже не будет.       Ничего не будет.       Ничего. — Ничего, — бормочет Клара, обращаясь к темному потолку над собой. — Пережили же Трост и Шиганшину, и это переживем.       Потолок угрожающе нависает над ней, тени пляшут от редкого движения воздуха. Того и гляди рухнут на нее камни да похоронят в этом сыром каземате.       Клара кутается в форменную куртку в безуспешных попытках согреться — не помогает. Ей бы наружу, на летнее солнце, подставить лицо теплу и выдохнуть облегченно — кошмар закончился. Только нет у нее силы вырвать решетку, даже нет навыков вскрыть отмычкой замок. Да и отмычки у нее нет. Обыскали, отобрали оружие, заставили снять ремни и сапоги. Одна лишь тонкая простынка, пахнущая плесенью, да жесткая подушка на стареньком матрасе — вот и все, что ей позволили.       Ах, ну и соседа еще. Товарища по несчастью, которого, к счастью, сейчас в подземельях не было. Эрен — привилегированный пленник. Его клетку не закрывают, разрешают ему бродить в ночи, а после вылазки уже даже и стражей на входе не приставляют. Да и некого. Все полегли там, за стенами этими проклятыми.       Сколько она уже здесь? День, два, три? Впрочем, какая разница? Все, что у нее есть, — это ожидание. Да ломота в спине. Спать почти на камнях одних, со страхом вместо одеяла не способствует хорошему самочувствию. — Просто скажи, — просит Эрен сегодня, сидя в узком проходе за решеткой. Привалившись спиной к железным прутьям, он смотрит в пустоту перед собой, страшась ее так же, как боялась и Клара: что вылезет наружу из тех теней, какое зло подстерегает за этой неизвестностью? — Что же я сказать должна? — устало отзывается Клара, не меняя положения на своем пахнущим безысходностью ложе. — Что титан я такой же, как ты? Но будь я чудовищем, то давно бы выбралась из этой клетки. — Ты ведь знаешь, что там, за стенами. — Не спрашивает больше — знает. Знает, что жила она там, в мире, видела Вселенную как на ладони и среди звезд гуляла. Вот только как оказалась в их аду — непонятно. И говорить об этом почему-то не хотела. Упрямилась. Зачем вот только? Знает же, что никто ее не выпустит отсюда, что не сможет вечно отмалчиваться, и так хорошо с ней тоже обращаться не будут. — Не знаю, — настаивает.       Эрен молчит. Молчит так долго, что уже и нет смысла продолжать спрашивать о чем-то. Да и не хочется уже. Не титан она — правда. Женская Особь дралась отчаянно, демонстрируя то мастерство рукопашного боя, каким Клара никогда не обладала. В руках Клары не было той силы, и глаза у нее были темные, как земля после дождя. А Особь смотрела на Эрена с холодом зимних вьюг, видела в нем свою цель и задачу, лишь ступеньку на пути к чему-то, чего пока человечество не понимало.       Завтра будет шанс спросить Энни об этом лично: зачем, почему, за что? И той придется ответить. Операция спланирована, продумана вплоть до мелочей и всех промахов. Только все равно не хочется верить в то, что кто-то, кто делил с тобой пищу и все тяготы, — монстр, притворяющийся хорошим солдатом. Может, именно это и чувствует Клара к нему? Такое же горькое разочарование; и так же руки у нее опустились, и не хотелось больше ни за что сражаться? — Огненные реки рождают вулканы. А ледяные миры — холод Севера. А что же, по-твоему, породило титанов? — спрашивает он зачем-то. В очередной раз думая, кто же они все же, титаны? Почему одни людей жрут, а другие могут притворяться людьми? Как он, к примеру… — Люди, — почти сразу отзывается Клара из темноты. И так уверенно это звучит, что невольно мурашки бегут по телу от осознания, что права она всегда была, и зря он раньше не прислушивался к ее словам. Оттого так страшно это слушать, жутко, что понимаешь, начинаешь осознавать, в каком действительно живешь мире. — Если бы люди, то они бы знали, как управлять ими, — парирует Эрен, не желая мириться с жестокой правдой так просто.       А после чувствует руки на плечах. Тонкие запястья лезут сквозь решетку, белеет кожа в свете оставленной им второй лампы. Руки тянут его, вынуждая сильнее вжаться в решетку. Чужое дыхание касается затылка, и тихий выдох шевелит волоски. — Знаешь, людей я боюсь больше, чем титанов, — говорит Клара тихо, будто делясь страшным секретом. — Люди жестоки, алчны и не знают меры. Злость порождают нереализованные амбиции, а зависть застилает глаза. Всегда, везде — все одинаково. Небо одинаково голубое и над огненными реками, и в ледяных пустынях. И слезы солены, как море. Да и кровь красная у всех. Кольнешь — и будет больно. А закричишь — никто не обратит внимания. Быть одиноким среди толпы — что за худшая пытка? Ты здесь, со мной, разговариваешь, не спишь по ночам, бродишь туда-сюда, думаешь, я не слышу? Не знаю и ничего не понимаю? Ты ждешь, что я открою тебе и твоей чертовой Разведке мир по ту сторону стен. Только это не в моих силах. Я лишь знаю, что небо там голубое, что птицы летают зимой в южные края, где теплее. Тот мир, о котором я говорила, — есть, он существует в моих снах, а больше — нигде. Я одинока, Эрен. Я одна в этом мире, и нет для меня никакой надежды. Я хотела быть с кем-то, кто смог бы защитить меня. Одного-единственного хотела — человека такого, на кого смогла бы положиться. Но ты — не тот человек. И я приняла судьбу. А ты? Принял свою? Смирился ли со своей правдой? — О чем ты говоришь вообще? — растерянно и немного раздраженно отзывается, пытается голову к ней повернуть, но Клара удерживает, не давая ему совершить задуманное. — Ты правды хотел. И я выложила тебе все как на духу. И больше сказать мне нечего. Я не та, кого ищет Смит, я не могу ничем помочь человечеству.       Знаю, что не та, — хочется сказать ему. Но удерживается. Не стал. Капитан Леви особенно популярно объяснил, чтобы он не смел трепаться с бывшей подружкой о планах Разведки. Пять дней уже она сидит у них за решеткой, и как бы Эрен, чьей задачей было подобрать к ее правде ключик, ни пытался разговорить ее, все впустую. — Женская Особь — Энни Леонхарт, — огорошил Смит на внеплановом собрании узкого круга разведчиков. Жан, кому выпала сомнительная честь притворяться Эреном во время операции, не выглядел удивленным. И никаким он вообще не выглядел. Потрясение отразилось на миг в его напряженных плечах, а после замкнулся в себе, опустив взгляд к сцепленным пальцам.       Микаса скрипнула зубами да кулаки в ярости сжала, но не произнесла ни слова, не стала перечить. Это Эрен кричал, доказывая, что не могло быть такого. Ошибка это какая-то, чья-то жестокая шутка. Ни Энни, ни Клара не могут быть предателями. — Эрен, — тихо позвал его Армин, положа руку на плечо. Смотрел с сочувствием, с немым извинением за то, что именно ему принадлежал этот кощунственный вывод.       И Эрен сдался. Сокрушать титанов, расчищая человечеству путь к свободе, — это одно. Это благое, праведное. Но воевать против людей, товарищей бывших; не верить в очевидное, отрицать, упорствовать, отстаивая чужую невиновность — на это у него не было сил, не хватало красноречия, да и аргументы все как назло были не в его пользу.       Смириться надо. Принять, как приняла Клара.       Примет ли это Эрен? Сможет ли?       Да. Придется, куда деваться…       Нет, конечно же.