Танцуя с чудовищем

      В горле резь — невыносимо; воздух вырывается со сиплым скрежетом. Гортань в огне, от спазма сдавило грудную клетку.       Клара сидит, обхватив колени руками, чувствует спиной, обтянутой в одну тонкую рубаху, шершавость древесной коры. Слезятся глаза, но это от назойливых, ярких лучей — нет сил прикрыть их рукой или же просто отвернуться. И вдруг пересохло все разом, будто выжег закат ей глаза в наказание за то, что смотрела на него непозволительно долго.       Еще недавно кричала — истошно, надрывисто; вопила — аж в ушах пищало противно, и кружилась голова после так страшно — до сих пор, — что до сих пор даже шевельнуться боязно. — Не надо! Райнер! Райнер, миленький, пожалуйста! Прошу, умоляю!       Только бывший приятель глух к ее отчаянию. Бертольд, взгляд отводя, тем не менее, держал ее крепко, прижимая к груди и сдавливая руками, пока Райнер конечности Эрена рубил, словно тушу разделывал. Тот не очнулся даже. Вскрикнул лишь сквозь беспокойный сон, да заметался взгляд под сомкнутыми веками. А после Эрен затих, умер как будто.       Мясником Райнер опытным оказался — деловито, со знанием дела ножом орудовал. Не впервой подобное проделывал, наверное. А научился, научился-то где? Было страшно думать об этом и понимать, кто он есть, кто есть Бертольд, держащий ее тогда и так больно сдавливающий бока; ужасно было до того, что перед глазами мгла вставала беспросветная.       Слезы застилали глаза, жгло огнем глазницы. А сейчас глаза сухие, воспаленные, будто тысячи иголочек вонзились в нежное, мягкое, а после дальше прошли — в подкорку, в пульсирующий болью мозг, заставляя его, несчастного, параличом сковать все тело, в голове лишь сосредотачивая всю боль. Но все солнце жестокое виновато, только в нем причина, что дорожки влажные на щеках высохли, а теперь стягивают кожу так неприятно, до того непереносимо, что все остальное кажется несущественным. — Считаешь нас монстрами? — интересуется Райнер. Закат трогает его светлые волосы, ложится на плечи, и кажется, словно горит он весь — в огне, как демон из преисподней.       Клара косится на него злобно, но тут же болью ломит горло, когда она набирает в грудь воздуха. — Конкретно тебя — мясником, — хрипит она в ответ.       Райнер усмехается ее колким словам, руки на груди складывает, не выглядя нисколько не задетым бессмысленным этим подначиванием. Страх ведь людей в зверей диких превращает, лишает достоинства и лучших качеств. Клару и лишать-то нечего: мордашка одна симпатичная да тело гибкое — это ничто у нее не отнимет. Даже так, когда кончик носа покрасневший, когда синяки под глазами окрасились серым, когда рука от уже не чувствующейся боли подрагивает конвульсивно, а побелевшие пальцы беспомощно царапают бессмысленно кору на ветке. — Ты вот лучше что скажи: кто ты такая? — звучит ожидаемый вопрос почти по-светски. Будто не в дикой местности на дереве высоком сидят, а за столом в парадном зале на файф-о-клок собрались: сплетни последние обсудить, о погоде поговорить... Ах, ну нет же, нет! С погоды надо начинать! Не с вопросов, Райнер — где твои манеры?! — Я не чудовище вроде тебя, — рычит она в ответ, скалится в бессильной ярости, что ничего поделать не может. Только глядеть злобно, только в мыслях уничтожать и лелеять желание, чтоб сгореть ему под теплым солнцем как нечистому. — Человек я — самый обычный. Чего прицепился ко мне? А с собой зачем уволок? Ты не дракон, а я уже давно не девственница, да и отца-короля со златом у меня нет. Так что продешевил ты, приятель. — Вот именно, — кивает Райнер, в пару широких шагов оказываясь с ней рядом, и за плечи хватает, с силой прижимая к дереву.       Болью простреливает всю руку, и кровь горячая окрашивает светлое. Клара шипит, ругаясь сквозь зубы, но умолкает, когда с решительным взглядом напротив сталкивается. — Драконы, демоны, звезды. Титаны мифические… какие еще ты сказки знаешь, Клара? — Про то, как главный герой побеждает всех врагов и победителем возвращается домой, — цедит она с ненавистью. Глаза блестят ее, полыхают пожарищем, будто испепелить неприятеля хочет. Да что толку от неосуществимого? В ловушке она, в плену. Одна и без оружия. Хоть пистолет ей дай — все равно не поможет против этих монстров в человечьем обличье.       Райнер смеется от ее наивности, отпускает наконец, не замечая на коже красного отпечатка. Встает, выпрямляется во весь рост и смотрит с нехорошей улыбкой сверху-вниз на нее. — Главный герой, по-твоему, Эрен? — интересуется с кривоватой усмешкой. Искаженной презрением к ее выбору; весь его облик отдает чем-то ненормальным, что страшнее делается в разы… — А что, у тебя есть какие-то еще варианты? Мне даже интересно стало... — раздается насмешливый голос Имир. Она сидит, дымясь, как горящая петарда, глаза блестят лукавым весельем. Вот только дикая усталость на лице читается, портя все, что нагнать на себя через силу хотела. Треснула ее идеальная маска, крошевом осыпаясь на колени. А она, словно наспех, собирает теперь уже бесполезную пыль и к лицу обратно старается приделать, не понимая, что то уже давно не податливая глина, а камень непрочный. Но страха своего она выказать не может, вот и цепляется за то, за что может еще ухватиться. Жаль, у Клары нет подобной защиты... Не додумалась создать себе нечто, за чем не боялась бы прятать очевидное. Быть может, заслуженно получает сейчас насмешки, за то, что глупа была настолько, додумавшись защиты у человека искать... — Пришла в себя… — констатирует Райнер равнодушно. Клара же с облегчением выдыхает — не одна она больше с этими нечестивцами. С этими мерзкими лгунами. — Ага. И очень интересно было бы узнать, почему в такой компании. — Придется подождать, пока Эрен очухается. А то не хочется повторять одно и тоже, — пожимает Браун плечами. — А ты как затесалась в эту компанию? — осведомляется у нее Имир. Клара поворачивает голову, смотрит с мгновение брезгливо, но вздыхает, сдаваясь. — Тоже что ли один из этих Воинов? — Да щас! — кривится Клара. — Какой из меня воин? Только и умею, что на УПМ летать. Мечом врагов рубить направо и налево — это не ко мне.       Имир пытливо смотрит, считая, очевидно, что глупость она сказала. А Клара думает, что «воин» другое значение имело. Но какое? Звание это что ли, титул? Чего такого она не знает, что наверняка значение какое-то важное имеет? Спросить, выведать всю подноготную надо. Информация — ключ, она же — погибель.       Размышляя о том, как лучше подступиться к этому ключу от своей скорой смерти, Клара упускает момент, когда к ней теряют интерес, а Райнер, растягивая лениво гласные, констатирует: — О, а вот и Эрен очнулся. Хорошо. — Что? — растерянно оглядывается тот по сторонам. Садится, заметив себя замотанным в плащ, пропитанный едким и страшным. Шевелится, пытаясь распутаться, но Клара бросается к нему, грузно падая рядом на колени, хватает за плечи и в ответ на молчаливое лишь головой качает, блестя болезненным взглядом умоляюще. — Не надо, — шепчет, голову опуская и смыкая дрожащие ресницы. — Смотреть противно, — неодобрительно тянет Имир, возводя глаза к просветам среди пожухлой листвы. — Начинаешь вести себя как Микаса. Не делай так — жалкое зрелище. — Но кровь ведь не свернулась… — растерянно бормочет Клара, позабыв обидеться на подобное сравнение. — Надо затянуть потуже…       Но Имир коротко усмехается и со смешком выдает: — Ты шутишь что ли? Забыла уже, что он титан? — И правда, Клара. Сядь лучше, и пора нам всем поговорить серьезно, — вещает Райнер, переместившись как-то незаметно на ветку повыше, чтобы стоять там, возвышаясь. Положение занять главенствующее, продемонстрировать, кто сейчас диктовать свои условия будет. А еще — подальше от буйного нрава ее любовника. Только слово скажет — а Эрен в ответ десять бросит, да с таким пылом, с таким горящим живым огнем во взгляде, что всякое желание продолжать разговор пропадет за бесполезностью что-то доказывать упрямцу.       Прошло то время, когда «по-хорошему» можно было, а сейчас и остается, что слушать только, внимать и уповать на милость бросившего всех их Бога. — Предатели! — рычит Эрен — дернулся бы, пытаясь добраться до ненавистных рож, и не руками, так зубами вгрызться в эти бесстыжие глаза, из глоток вырывая предсмертное. — Успокойся! — хватает его за плечо Имир. — Чего ты хочешь добиться своими воплями? Посмотри, оглянись вокруг: мы на территории титанов. Отсюда до стены далековато будет. Вон там внизу — видишь — сколько желающих нами перекусить собралось? Там даже девиант есть, лежит себе непринужденно, глаз с нас не сводит, а там, за деревьями, второй затаился. Стесняется, видимо. А еще есть эта парочка мудаков. Они одни тут при УПМ. На Райнере сейчас — твое обмундирование, а на Бертольде — Клары. Так что подумай хорошенько, целесообразно ли превращаться сейчас в титана? А даже если превратимся — они тоже могут, так что далеко нам не уйти. Да еще с таким балластом, — косится она с ухмылкой на Клару.       Хоть и обидно, но правдиво. Балласт она — да и только. Эрен ни за что не бросит ее здесь одну. Помрет смертью безнадежного храбреца, как сделал это однажды, только на сей раз что-то подсказывает, что окончательно и бесповоротно сгинет. — Вы в принципе не сможете превратиться сейчас в титанов, — замечает Райнер со знанием дела. — Сейчас все ваши силы уходят на восстановление тела. И пока этот процесс не закончится, вам только и остается что слушать. — А ведь этот мудила прав, — изрекает Имир. — Я не знаю, как эта сила работает… И кстати, Райнер, ты сказал, когда Эрен очнется, вы все нам расскажете. Так ответь: какого хрена вы нас похитили? Что собираетесь с нами делать? — Как ты верно заметила, здесь полным-полно титанов, и если мы будем драться друг с другом, то быстро ослабнем и они доберутся до нас. Мы ждем ночи, чтобы уйти. Мы отвезем вас на нашу Родину. — А что, Бронированному было слабо добежать туда? — отчего-то довольно хмыкает Имир. — Выдохся, бедолажка, решил остановиться на привал? — Думай, что хочешь, — равнодушно отзывается Райнер.       Говорят. О пустом, о не нужном, о лишнем. Говорят о чем-то незначительном. И вроде надо их слушать, чтобы понять, а что вообще происходит, каковы шансы сбежать? Или просто: чего вообще они хотят?       Но вроде обозначили они первостепенное — туда, в неизвестность, за горизонт их повезут. Зачем только, спрашивается? Сами титаны ведь, и поболее них знают об этих силах. Не для опытов, не ради науки. Для чего же тогда? Может, чтобы лишить противника главного козыря? Вероятно.       Тогда она им зачем? Неужели правда, чтобы сказки по дороге рассказывала?       Это даже смешно! Ну какие сказки, когда сидят они посреди одного непрекращающегося кошмара? Тут уже ничего не поможет. Радикально если только — пулю в нёбо. Да жаль, револьвера нет под рукой…       Кажется, Эрен тоже к таким выводам приходит: он то зубы сцепляет, будто собирается броситься в необдуманную атаку, то вдруг в растерянности смотрит по сторонам. Взгляд горит его решительностью, сменяясь удивлением и беспокойством после.       Но молчит, не произнося ни звука. Не шевелится даже почти.       Ожидание тянется, словно капелька воды на кончике листа, что никак сорваться вниз не может. Лист растет над каменистым ущельем, трепещет на ветру, норовя улететь в пропасть. А сейчас ветра нет — затишье настало перед бурей, гремящей уже раскатами на горизонте; а ты сидишь и упрямо наблюдаешь за этой капелькой. Но нетерпения нет; зато отчаяние скользит по тому листу, и ты чувствуешь себя, как эта капелька, что в пропасть готова сорваться, разбиваясь на составляющие о каменистое дно ущелья.       И вдруг опять звучат голоса, будто в отдалении. Имир, кажется, даже выглядит напуганной. — Ты с ума что ли сошел? — восклицает она в ужасе, глядя на Райнера. И Бертольд глядит на товарища с потрясением, с бессилием, с отчаянием.       Клара смотрит на них, выныривая из бесполезного, хмурится, пытаясь понять, что произошло, что так напугало всех? — Да нет же, я серьезно. Ловко вы тогда придумали с той пушкой. А потом Клара… — на нее обращается спокойный взгляд, такой ненормальный, потому что дружелюбие читается на лице, в расширенных его зрачках угадывается что-то легкое. — Эй, Райнер! — одергивает его Бертольд, понимая, впрочем, что все это бесполезно. — Я же нравлюсь тебе, да? — продолжает Райнер как ни в чем не бывало. — Пойдешь за меня?       Клара смотрит на бывшего товарища с затравленной усталостью, никак не относясь к его словам. Ни веселья, ни злости — ничего в ней не осталось. Правда, досада охватывает такая, что выползает глупой улыбкой на лице. От абсурдности происходящего хаоса вокруг — не иначе. Улыбаться в лицо опасности — что же еще ей остается? Того и гляди, обманет она их своим равнодушием, авось на этом свете подольше задержится... — Ох, и где же ты был всю мою жизнь? — растягивает она, словно напев. — Вот привалило-то счастье, откуда не ждали. Но прости, дорогой, не люблю я блондинов с недавних пор. Так что опоздал ты с предложением. — Да? — разочарованно говорит Райнер, почесывая смущенно щеку, не зная, куда еще деть руки со вспотевшими от волнения ладошками. — Но я же серьезно, Клара. Почему нет? Ты же любишь сказки, и я стану твоим сказочным героем… — Да о чем ты вообще говоришь?! — не выдерживает Эрен, резво подскакивая на ноги. Обрубками, виднеющимися из-под плаща, шевелит неловко, будто руками всплеснуть хотелось, да не получилось. Как и ударить хорошенько этого придурка не получится тоже. Вот и остается, что смотреть на него яростно, мечтая, чтобы ветка под его ногами треснула и упал бы он в пасть к изголодавшимся титанам. — Ты совсем спятил что ли?! — Ах, ну точно. Я и забыл, что она с тобой, — вздыхает Райнер с досадой. — Но ты подумай, Клара, зачем он тебе нужен? Я лучше него. Со мной как за каменной стеной будешь, — заверяет он.       Сумасшедший, — решает Клара окончательно. А таким поддакивать надо, чтобы не вызывать безумной ярости и чтобы не покрушили ничего под приливом дурного адреналина. А того, кто силой титана обладает, умасливать надо вдвойне. — Я и так за стеной живу. Забыл что ли? — пытается совладать с голосом Клара, чтобы не дрожал он уж так явно. Пошатываясь, встает на ноги, успокаивающе кладя обе руки Эрену на плечи. — Но ты уж пойми, прими, прости… И вообще, какая свадьба? Счастье наше будет до первого ужина — я же готовить не умею! Отравлю ненароком и вдовой останусь. И вот кому оно надо? Так что ты подумай лучше, хорошенечко подумай, а может, ну его? Хорошо же общались… — Ага, до того, как он к титанам перекинулся, — веселится Имир. — Точно! — не теряется Клара. — Так что все против нашего светлого будущего. Да твою мать! Сумасшествие воздушно-капельным что ли передается, о чем мы треплемся тут вообще? — Эй! — возмущенно кричит Эрен. — Если хочешь, чтобы я тебя прибил, то просто так и скажи! — Так он и скажет… — бурчит Клара себе под нос. — Не видишь что ли: всё с ним. Пропащий. Пожалей убогого. — Вот уж и правда, — хмыкает Имир. — А ты что притих там, Бертольд? Если есть, что сказать, то говори.       Бертольд сидит тихий и угрюмый, притянув острые коленки к груди, взгляд печальный, затравленный уставил в никуда. Он сокрушенно вздыхает и едва заметно качает головой. — Райнер, — зовет он спокойно, — вспомни, что ты не солдат, а Воин. Настоящий Воин. Мы с тобой… помнишь?       Надежда в глазах блестит, сверкает как драгоценные камни. Ведь это все, что, по-видимому, у них осталось.       А что у Клары осталось тогда? Надежды — и той нет. Не было. Она не титан, нет у нее силы, чтобы жить в этом мире. Нет у нее богатств для спокойствия. Красная лента в волосах — вот и вся ценность, которой обладает.       И мальчишка еще, влюбленный в нее до поры до времени. Пока не разглядит ее гнилое нутро.       Райнер заметно вздрагивает всем телом, закрывает руками лицо и… плачет, кажется? Нет, просто дрожит. Злодей он — да, а все равно тяжело, все равно неимоверно трудно каждый день проходить через все испытания, в глаза смотреть людям, чья жизнь по его вине сломалась. И улыбаться им же, строя из себя хорошего товарища. Любой бы свихнулся…       Нет, только слабый. Ведь Энни и Бертольд не сошли с ума. Только он слабаком оказался, хотя всегда представлял себя храбрецом. Да что толку быть храбрым? Храбрость и не нужна вовсе. Решительность нужна, уверенность в принятии тяжелых решений. Принял он однажды такое, и вот уже шестой год смириться с последствиями не может. Корит себя, вспоминая, кляня Создателя, что дал Райнеру пресловутую храбрость, когда та вовсе была не нужна. Вот теперь он малодушно и прячется за выдуманной личиной, выставляет, словно щит перед собой. И только в том спасение. Только в том покой.       Но как, как жить с этим непосильным грузом бесконечной вины? Как в глаза взглянуть родным и сказать, что он ответственен за то, что случилось? Он, он один. — Раздвоение личности… — подытоживает Клара. — Райнер-солдат — знакомый нам товарищ, а вот Райнер-воин уже что-то незнакомое. И мне не нравится. — Да плевать! — огрызается Эрен. — Мою маму придавило обломком, и она не смогла убежать. На моих глазах ее заживо сожрал титан. И они, зная об этом, смели сочувствовать. Вы — худшее зло в этом мире! Вы! Вы превратили наш мир в ад, убийцы! — Ну и чего же ты хочешь от таких убийц? — кричит в ответ Райнер. — Вопи сколько влезет, только это ты и можешь!       Эрен замирает, словно его сзади обухом по темечку хорошенько приложили. И взгляд его вдруг наполняется безумием, так что Клара невольно отступает, испугавшись этого проявления гнева. — Точно. Я постараюсь, чтобы ваша смерть была как можно более мучительной, — обещает пугающим голосом Эрен. — Как же бесит твое ребячество… — цедит Имир. Вот кто единственный тут не растерялся. — А ты чего притихла, Клара, ты ведь тоже со мной согласна? — Я со всеми согласна, только отъебитесь от меня, — отзывается грубо Клара. Головой трясет, гоня прочь истерику. Обхватывает себя за плечи, беспомощно привалившись к надежному стволу. Только кажется, что вдруг он ходуном заходил, зашатался и она вот-вот с высоты упадет. Но Клара сцепляет покрепче пальцы на предплечьях, чтобы болью защемило нервы, отрезвило. Поднимает голову, поочередно смотря на Бертольда и Райнера. — Скажите же вы наконец, зачем, для чего я вам понадобилась? Правда что ли решили на юга отвезти? Но я же пошутила тогда. Мне и здесь хорошо, честное слово! — Как я уже говорил, — начинает Райнер, немного успокоившись, — ты не отсюда. И не с нашей Родины. Так откуда? — И только из-за каких-то подозрений вы и потащили меня за собой? — растерянно бормочет Клара, и вряд ли голос ее услышан. — Ты — диверсант, не так ли? Тебя заслали сюда устроить саботаж, подорвать авторитет правительства или просто собирать информацию. Но кто? — О чем он говорит? — неживым голосом интересуется Эрен, уставившись на Клару таким непередаваемым взглядом, что невольно холодный пот выступает на спине.       Вот он, предел, где и его огромная любовь кануть в бездну может. Вот он, последний рубеж, за который нужна решимость перейти.       Клара вздыхает рвано, ладонями закрывает глаза. Соль щиплет пальцы, собирается на ладонях и стекает предательски по запястьям. Дрожь, прошедшая по позвоночнику, заставляет плечи вздрагивать снова и снова. — Нет. Нет, не диверсант. Я правда не знаю о мире за стенами. И что было до Шиганшины — не помню. — Ну, разумеется, — тянет издевательски Имир. — Скажи, — говорит Эрен глухим тоном, подходит, останавливаясь напротив. Тенью мрачной возвышается, ждет окончательности. — Расскажи, скажи наконец правду! Скажи, что ты не предатель!       Клара голову поднимает, смотря хмуро. Силуэт Эрена плывет перед глазами, и слезы против воли снова начинают течь.       Глазницы пылают огнем, режет, словно ножом по живому. Больно, мерзко… страшно.       Почувствовала, наконец, осознала, насколько была одинока… — Зачем тебе знать то, что не имеет больше значения? Я здесь, я с тобой. Я всегда буду с тобой.       Пока есть в этом смысл. Пока есть у нее силы. Пока Эрен все еще влюблен в нее...       Эрен хватает ртом воздух, но смотрит все так же пытливо, твердо намереваясь правду из нее любыми средствами вытрясти.       Остальные молчат, не мешая им нелицеприятное из недр доставать. — Ты лжешь. Ты всегда лжешь, Клара! Вся твоя жизнь — ты ее придумала, ты не прожила ее! — Я прожила! — кричит Клара, растеряв все спокойствие. — С тобой ее прожила! С ребятами из сто четвертого! Я была в Шиганшине, когда пала стена, поэтому знаю этот ужас не понаслышке; я бежала в толпе, боясь упасть, потому что видела, как людей давили. Как жрали людей титаны — видела тоже. Я ребенком была. Думаешь, я могла что-то сделать против человечества? Думаешь, кто-нибудь, хоть один здравомыслящий командир отправил бы неподготовленного ребенка уничтожать чужое государство?!       Но… ведь Райнера с Бертольдом же отправили…       Аргументы теряются за неактуальностью, и Клара вздыхает судорожно, опуская взгляд.       Но обрубки дымящиеся ей на плечи падают, обжигает щеки дым. Клара отпрянуть хочет, но не может, ведь Эрен рывком ее тянет к себе, не давая вырваться, убежать больше от этого разговора. Здесь и сейчас он хочет получить все ответы. Здесь и сейчас решить для себя окончательно хочет.       Поставить точку. — Ты такая же, как и они? — Нет! — плачет Клара, захлебываясь от постыдных слез. — Я не родилась в стенах, это ты хотел услышать? У меня была другая жизнь, где было счастье, где меня любили, уважали то, что я делала. А потом, в одночасье, все это исчезло, я очнулась в этой проклятой Шиганшине среди всего того ада. Думаешь, я бы правда променяла свою жизнь на это все? Да ни за что…       Порывисто, отчаянно она делает навстречу шаг, прижимается дрожащим телом, пряча заплаканное лицо на чужом плече и сбивчиво шепчет, чтобы никто другой ее не услышал: — Я умерла в другом мире, а в этом проснулась. Я рассказывала тебе всегда о нем: про звезды, про водопады, про моря и вулканы. То было лишь сном, наверное. Это правда. Эрен… Эрен, но послушай, послушай же! Я знаю, что это похоже на бред сумасшедшего, что ты мне не поверишь и будешь прав. В том мире у меня было все: друзья, семья, любимые. Взлеты и падения, победы и поражения. Счастье, успех, слава… Но ничего у меня больше нет. Ничего. Мои руки пусты, я пришла к тебе с пустым сердцем, с израненной, измученной душой. Если ты отвернешься, оттолкнешь, возненавидишь, я пойму. Я приму и не стану обижаться. Только знай, что никого у меня нет в этом мире, кроме тебя. Только ты один. Один…       Захлебывается. Дыхание перехватывает, горло сдавливает болезненным, судорожным. Клара умолкает, растеряв былой пыл. Она утыкается в чужое плечо, мелко сглатывая подступившее отчаянье и дрожа в ожидании приговора.       Если Эрен отвернется от нее, если не примет ее правды, то что делать ей тогда? Прогорит ее ставка, и не будет больше защиты. Ни сейчас и никогда после.       Сама ведь не справится. Что же тогда ей останется делать?       Но руки смыкаются на ее плечах, окутывая их обжигающим дымом. Дрожь пробегает по телу Эрена: она ли передала свое волнение или для него услышать подобное тоже нелегко?       А Эрен и не знает, что думать и чувствовать должен. Вроде все объяснено, признано. Да только выходило, что правда она не знает ничего об этой жизни.       Не врала, получается.       Эрен провел бы в утешенье по ее растрепанным волосам, к себе бы прижал, сжимая пальцами складки ее смятой рубашки. Да только нет у него рук, так что не сможет даровать утешенье и ничего не сможет ей дать. Все, как было и раньше.       Все как прежде. Не изменилось совсем ничего. — Я защищу тебя, — говорит он уверенно. Как раньше, так и впредь, он оттолкнет ее от смердящей слюнявой титаньей пасти, подставится сам. Плечо подставит в минуты нужды. Жизнь отдаст, если надо будет. Ну а сердце? Его он сможет ей подарить? — Не бойся. Вот увидишь, мы справимся с этим. Вернемся к своим, и все будет хорошо.       Кларе хочется верить в это, но у нее больше нет сил уповать на эфемерное. Она закрывает уставшие глаза, устраивая голову удобнее на его плече и отдается на волю Рока. В последний раз возлагая свои надежды на кого-то.       За неимением лучшего.       Порывистый ветер, налетевший откуда-то внезапно, подхватывает ее длинные волосы, путая. Хватает шутливо красную ленту и, хохоча среди деревьев, уносится с ней прочь.       Уносит вдаль, за горизонт то единственное, что в этом мире ей принадлежит.       Так же легко, как и все ее призрачные надежды.