16
4 июня 2022 г., 22:18
На милость ветрам оставаясь, один на один со злою судьбой. В одиночестве, панике… В предательском оцепенении: что ждет за той неизведанной чертой?
Клара знала, ведь уже когда-то проходила через это: не раз и не два, лучше сказать. За этой чертой лишь пустота, смятение...
Смерть.
— Может, ты и правда не диверсант? — говорит с сожалением Бертольд, помогая Райнеру закрепить на спине бессознательного ее защитника.
— Стойте. Нет… Вы… вы бросите меня здесь? — Клара бросается вперед, больно вцепляясь в руку предателя. Вцепляется — словно ястреб вонзает когти в свою жертву.
Бертольд смотрит на нее почти с благоговейным ужасом, с таким плещущимся чем-то через край. В болоте его глаз блестят, отражаются лучи заката — как предзнаменование ее близкого конца. В последний раз она видит свет, последний раз мир для нее раскидывается вширь, уходя за горизонт.
— Прости, Клара, — отворачиваясь, произносит Браун. — Но с собой мы тебя унести не сможем. Если ты нужна Разведке, то они тебя подберут.
— А если нет? — выдыхая, едва жива, спрашивает Клара. — Я останусь тут умирать?
— Прости, — повторяет Бертольд за другом, ласково почти, но настойчиво очень отпихивает прочь, а Клара падает позорно, теряя свою последнюю надежду на спасение.
Свистит трос, газ шипит, и похитители уносятся прочь.
Клара скрючивается на ветке, словно зародыш, которому не суждено родиться; дрожит, воя глухо от страха, но вдруг вспоминает о чем-то — бросается к краю, едва не свернувшись вниз.
— Помогите! — кричит она что есть мочи. — Я здесь!
Но проходят томительные минуты, а в ответ — тишина. Криком безнадежно сорван голос, но вдруг приземляются к ней на ветку Жан с Сашей, появившись откуда-то со стороны леса, а Клара даже не замечает их приближения.
— Вы живы! — обеспокоенно восклицает Браус. Присаживается с ней рядом на колено, хватает за плечи, с настойчивостью спрашивая: — Все в порядке?
Клара лишь качает головой не в силах больше говорить.
— Воды, — хрипит. — Пожалуйста…
Фляжка тут же оказывается у нее в руке: Клара пьет жадно, глотает жизнь, чтобы снова та протекала по жилам. Хорошо. Радостно. Она счастлива почти что. И возликует, как только снова в безопасности стен окажется. А пока… рано, очень рано радоваться. Это лишь начало, впереди еще долгий путь.
Но все же…
Спасена. Жива.
— А где эти два придурка? — осведомляется Жан.
Клара взгляд на него поднимает, торопливо вытирает мокрые губы и с трудом встает на ноги. Саша помогает, придержав под локоть.
— Ушли, — хрипит. — Бросили меня умирать. И Эрена забрали.
— Куда они пошли? — появляется Микаса. Цепляясь крюком за ствол повыше, смотрит, глазами сверкая. Волнуется — за брата боится.
Ведь Эрен тоже один у нее на свете.
Клара рукой лишь машет на лесную чащу. И Микаса тут же скрывается, мчась туда, за своим любимым. Легкая, словно птичка райская; вспархивает — и нет ее уже. Только крыльев взмах обдает по лицу порывом. Тенью черной мелькает меж стволов и исчезает во мраке.
Смотреть, взглядом провожать ее досадно. Всегда наблюдать за Микасой с завистью только и можно. За что бы ни бралась, все у нее получается. А Клара, что могла она? Могла что-то, наверное, раз в Полицию на распределение попала, да только что уж теперь. Шанс на спасение ее отобрали — сняли насильно и ремни ненавистные, и обмундирование. Куртку светлую — и ту вниз, в пасть к голодному титану скинули. Чудовище рот раскрыло, надеясь на кормежку, а его вон как обломали.
Но Клара вняла предупреждению, услышала безмолвную угрозу, что следом за курткой и она в смердящую пасть полетит.
Только крыльями обзавелась, и сразу же обрубили безжалостно…
— Давай найдем для тебя лошадь, — говорит нетерпеливо Жан.
Клара лишь благодарно кивает, но тут же вскидывает голову, с потрясением, со страхом смотря на друга.
— Но я же… мое УПМ…
— Придется тебе как-нибудь без него, — категорично отрезает. — Давай же, времени нет!
И Клара подчиняется нехотя. Всяко лучше, чем здесь в одиночестве и неизвестности.
Шанс один на миллион ей предоставлен, а остальное от нее только зависит.
***
Этот мир бессердечен. Давит героев словно муравьев под ногами. Жалких, ничего не стоящих муравьишек… Впрочем, только ли здесь такие порядки? Мир — любой из них — не любит выскочек, а потому бьет их всегда больно — на поражение. Слабаки лишь каким-то чудом все время сухими из воды выходят, выползают из всех безнадежностей. По трупам ползут, по горе окровавленных тел; отпихивают друзей, любимых, даже родных с пути, сломя голову мчась к вожделенному спасению. Плачут после, оплакивают потери. Лицемерно сетуют на несправедливость, не подозревая, что они же ее главный двигатель. Клара бы тоже умчалась куда-нибудь на край света. Бросила бы всех, забыть попытавшись уже назавтра. Но дорога к безопасности отрезана. Проклятый Эрвин Смит позаботился о том, чтобы не затесалось в его рядах подлецов и трусливых дезертиров. — Клара! — зовет ее знакомый голос. Томас? А он тут откуда? Да и зачем? Неужели так героем побыть хотелось? Зачем вышел из безопасности, для чего помчался вскачь со смертью наперегонки? — Томас? — удивленно восклицает Клара, а после радостные слезы собираются в уголках глаз. — Томас, дорогой ты мой человек! Как угораздило тебя тут оказаться? — Нас собрал командующий Смит. Всех, кого мог: с Полиции, с Гарнизона… — на ходу объясняет положение дел ей Томас. — Я как услышал, что тебя похитили, так тут же вызвался добровольцем. Выпячивает грудь горделиво, словно ожидая похвалы. И Клара говорит, выдыхает, вкладывая все, что плещется внутри в одно короткое: — Спасибо. Лукавая улыбка трогает рот сослуживца. Усики его отвратительно топорщатся, капелька пота блестит во впадинке. — А ты врунишка, Клара. Соврала же, скажи? Ты же все-таки с этим титаном… Но не договаривает, не заканчивает, не спрашивает… Щелкают огромные зубы, хватая несчастного и перекусив тут же пополам. Горячая кровь окатывает с ног до головы, словно резко напор обжигающе-горячей воды в душе включил кто-то. Клара вздрагивает, силясь поверить, что вот — еще секунду назад — был человек, говорил с ней, улыбался, а теперь только ноги одни в стременах торчат… — Да! Соврала! — кричит она, теряя всякое самообладание. — Соврала! Томас, ты слышишь? Томас… Томас… Клара падает на шею гнедой кобыле, вцепляется в гриву вспотевшими, липкими от чужой крови ладонями, прячет лицо в мокрой, такой же перепачканной вязким, шерсти. Больше нет сил смотреть, больше не хочется. Пусть в Ад ее унесет, пусть куда угодно ведет ее судьба — все равно уже. Уже нет сил сражаться. Все — отчаялась — неважно. И тут — рядом — с грохотом опускается огромная нога. Лошадь испуганно ржет, вставая на дыбы. Клара летит в сторону кубарем; болью прошибает плечо, рубашка быстро окрашивается в алое. Словно цветы распускаются, блестя росой в утренней мягкости. Да только цветы те тропические — смердящие, привлекают своим ароматом тех, кого привлекать не нужно вовсе. Вот нос любопытный к ней разворачивается. Блестит безумием взгляд огромных глаз, золотом переливается, вобрав в себя все краски заката. Приближается. Клара на дрожащих руках приподнимается, испуганно смотря на приближающуюся с топотом неизбежную погибель. Не спасет ее никто. Никто не придет к ней на помощь. Страшная лапища тянется — только ее Клара и видит в почерневшем вдруг мире. Только сердце свое она и слышит, утратив способность воспринимать какие-либо другие звуки. Хорошая, наверное, была у нее жизнь. Жаль, что не сделала так много. Жаль, что умрет не сморщенной седой старухой в теплой постели в окружении близких и родных. Как страшно, что смерть ее будет такой ужасной. Что не похоронят ее даже. Но смертоносная рука вдруг зависает над ней в каком-то странном оцепенении, будто разум к чудовищу вернулся и поняло оно, что творит, какое зло совершает. Улыбается, правда, все так же бестолково, только в безумном взгляде читается какая-то мысль. Титан поднимается на ноги и мчится куда-то дальше, позабыв о легкой жертве. Мчится туда, куда, ревя и расталкивая друг друга, бегут остальные монстры. Не веря, словно до сих пор пребывая в каком-то страшном сне, Клара садится, с потрясением смотря, как титаны накинулись на собрата, пожирая его. Кровавые ошметки с кусками дымящейся плоти летят во все стороны. Дымом окутывает пространство вокруг. И из клубов этого дыма вдруг появляется Эрен. Словно герой мифов — сын божества, живущий среди людей. На спине Микасу тащит зачем-то. А та прижимается к нему всем телом, за плечи широкие обнимает, прижимаясь щекой к его щеке. Эрен вдруг замирает, заметив ее, едва живую от страха и с головы до ног покрытую чужой вязкой кровью. — Клара… — зовет. Будто не веря, что жива она осталась. И облегчение во взгляде прочитать можно легко. Клара молча встает, поднимается на ноги, едва удержав равновесие. Окидывает потемневшим от раздирающей сердце горечи взглядом брата с сестрою. Кажется, Эрен даже и не думал о ней. Позабыл, что она где-то там ждала, верила в его возвращение. Он совсем и не подозревал наверняка, что Клара в нем нуждалась так сильно. Вспомнил только сейчас, когда вот такую всю растерянную, с жизнью успевшей проститься, увидел. Да что взять с него, с чудовища, право... Важнее другое было: Смерть в очередной раз где-то рядом с досады зубами щелкнула, а она осталась... — Жива, — выдыхает неверяще Клара. И смеется, словно безумная. Хохочет до колик в животе, до бешеной пульсации в боку. Звуки снова наполняют мир. Краски окрашивают его в кроваво-багряное. А собственные руки отчего-то кажутся серыми, словно потеряла способность различать правильно цвета. И сама она серая как тень, как призрак. Умерла и возродилась; крылья за спиной выросли снова, и кажется, что отныне любые трудности будут ей нипочем. Право… так мелко переживать о незначительных всех пустяках. Она в глаза Смерти смотрела, молилась, чтобы была та с ней приветлива и нежна, не судила строго за грехи, отпустила их — всё простила. Но обманула в очередной раз, в очередной раз разминулась с неизбежным. Счастливая. Самая-самая в этом мире. Кружится она, раскинув руки, кричит в глухие, бессердечные Небеса: — La vie est belle! Va te faire foutre! И смеется снова, радужкой отражая блики. У Клары глаза горят, и сама она горит, словно пылает. Эрен замирает с Микасой на руках; смех больно бьет отчего-то по ушам: может, кощунственностью — кому в голову придет смеяться посреди Ада, одному только демону если только; а может, страхом за Клару — сошла с ума окончательно. Он слышит ее крик. Незнакомые слова звучат странно, но осмысленные вполне, четкие, будто Клара точно их значение знает. Выходит... и правда, не отсюда? Не из их мира, а с тех холодных и далеких звезд, о которых столько рассказывала? Молчала. Так долго скрывала правду. Немудрено, наверное. Кто бы поверил? И чем обернется для нее это теперь? Новыми проблемами, лишеньем свободы, и весь мир станет клеткой, куда ни сбеги. Конечно, Эрен не скажет, да и кто ему поверит? Только правда все равно откроется рано или поздно. Кто-нибудь как-нибудь все равно узнает и донесет. Клара вдруг оборачивается на него, прямо в глаза смотрит, окидывает мрачным взглядом и хмурится отчего-то, остановив взгляд на Микасе. Ртом вздох ловит, но так и не поднимается у нее грудь, чтобы выпустить из себя что-то давящее и тяжелое, зато плечи никнут, ссутуливаются. — Живой, — говорит на грани слышимости, губы растягиваются в слабой улыбке. — Ну надо же! Из очередной жопы вылезли. Представляешь? Давай напьемся, а? Это же… это… Слова застревают в судорожном вдохе. Клара руку к груди прижимает, стучит по ней кулаком, будто подавилась обидной косточкой. Всхлип давит, она, зажмуриваясь до гусиных лапок в уголках, отворачивается поспешно — вовремя. К ним скачут уже, кричат издалека: — Эй, запрыгивайте скорее! Конни подхватывает ее, когда сиюминутный реакции не получает. Хватает — под живот, давит больно. И сдавливает так внутри, но зато вздох сделать наконец получается. Затаскивают ее в седло неуклюже, помогая сесть. Клара за рожок хватается обеими руками, отчего-то боясь свалиться. Упала уже один раз и чуть с жизнью не рассталась. До стен бы доехать — к спасению. К чуждым богиням поближе, под их защиту, под их покровительство. Боже, прости за богохульство… Эрен подъезжает ближе, ведя лошадь. Микаса сзади сидит, оплетая руками за торс и отчего-то не решается к его спине прижаться, хоть и очень хочется — видно, как борется с собой. — Все в порядке? — обеспокоенно спрашивает ее Эрен. На грязных его щеках виднеются мокрые дорожки. Слезы постыдные катились. Почему? Что случилось, что произошло там? Рукава рваные, перепачканные. Капли крови на щеке, стертые наспех, — на костяшках до сих пор виднеется размазанный след. Клара смотрит на него жадно, будто наглядеться не может, голову поворачивает, когда лошадь вырывается вперед. — Да… наверное… — неуверенно отвечает. Но Эрен ее уже не слышит — Микаса что-то торопливо говорит ему на ухо и хмурится, бросая в ее сторону враждебные взгляды. — … с ними… — долетает обрывок фразы. Наверняка нашептывает эта стерва ему о ней всякое. Небылицы на ходу сочиняет. Веру Эрена в нее подорвать решила? Ну-ну. Клара с этим и сама отлично справиться может. Незачем тратить на это силы, Микаса, ни к чему себя в дурном свете выставлять. Как лучше ты хочешь, об Эрене своем печешься, только поздно уже беспокоиться. Их не оставят отныне в покое. Для тех, загадочных «них», Эрен — главная козырная карта в руках людей из-за стен, а она — диверсант из неизвестного государства. Теперь одни только беды и горе их ждут впереди. А вместе — всяко легче. Так что оставь бесполезное свое волнение, Микаса, оно все равно тебе не поможет... Клара поджимает пульсирующие губы. Болью щиплет рот — прокусила нижнюю. Собственная кровь с чужой перемешивается, оставляя тошнотворный привкус на языке. Но она боится шевельнуться, смотрит прямо, не разбирая, впрочем, дороги. Конни здесь, за ней, руки его вокруг нее оплелись, держит поводья он крепко, уверенно ведя лошадь галопом вперед. Вперед, вперед! К спасению — быстрее! Боже! Боже, помоги…
