Танцуя с чудовищем

      Зачем я тебе? В чем любовь твоя ко мне? Просто к телу ли прикипел, без всяких лишних чувств, а может, все же душою ко мне тянешься?       Глаза к небу — устало, равнодушно. Клара больше не просит у Неба милостей, и подачек ниоткуда тоже больше не ждет. Забыла, что значит молиться перед важным об удаче, уповая на чью-то капризную благосклонность.       Там, над головой, небо уже синее, звезды первые — тусклые — загораются. На судьбу свою погадать что ли? Картишки раскинуть, выбрав в этот раз не червонного, а трефового короля ради интереса? — Клара, — подходит к ней Эрен, замирая напротив: собираясь с мыслями, прислушиваясь к чувствам, а потом шаг навстречу делает, заключая в кольцо рук. Тяжелая голова от всякого безрадостного давит больно на незажившее плечо. Да только сил упрямиться нету. Клара лишь воздух из легких выпускает, да прижимается, сдавшись воле чудовища. — Не верится, что мы пережили этот день, — шепчет она нехотя, холодным носом по дурно пахнущей ткани проводит, отогреваясь в объятиях, словно обнимая костер. — Да, — слышится ответный выдох у уха.       Стоят они посреди безопасности, внутри своей привычной клетки.       Только помнится еще пережитый ужас, страх и паника, до сих пор не отпустившие. И правда, представшая в заходящем солнце среди хаоса, как венец терновый впивается иглами в виски.       А правда такова, что если будет перед Эреном выбор кого спасать — ее или Микасу, то выберет Эрен сестру, не сомневаясь нисколько в своем выборе. На самом деле это правильно, девушек-то полно — любую бери, выбирай, а сестра одна всего лишь на свете — последнее, что у него от семьи осталось.       Да и правда, которую она столько лет в себе прятала, в недрах, куда даже солнечный свет и тепло недоставали, вскрылась в самый неподходящий момент. Болезненно так, как нарыв, была содрана и теперь кровоточила, пульсируя болью. Но Эрен ни о чем почему-то ее не спрашивал: ни кто она, ни откуда, ни почему скрывала столь важное так глубоко столько лет.       Может быть, тоже устал, решил отложить тяжелое на потом. Не к спеху ведь теперь уже — никуда она не денется и ответит на все как миленькая. А может, в другом причина…       Но главное — не злился, а простил. Ведь здесь и сейчас — с нею. Стоит, отогревая в своих руках, молчаливо утешая, даря ощущение нужности и защищенности.       А она… — Если я умру, ты ведь легко найдешь мне замену? — спрашивает она зачем-то, делясь тем, что накипело и не давало покоя.       Тепло пропадает, исчезает с ее плеч прикосновение греющего огня — Эрен выпрямляется и смотрит с укоризной. — Да что опять тебе в голову взбрело? — недовольно спрашивает. — Ничего такого, — пожимает в ответ плечами. — Но все же… знаешь, жизнь такая подлая шлюха — подгадит там, где и не ждешь вовсе. Вот представь: в опасности Микаса… или Армин, ты ринешься спасать их и тут заметишь, что и мне помощь нужна, но спасти лишь одного сможешь. Кого выберешь? — Почему ты вообще меня спрашиваешь об этом? — хмурится он все сильнее. Складки собираются на лбу, выдавая его раздражение. — Просто так. Интересно вдруг стало. Ведь гипотетически такое может произойти. Так что, наверное, подготовиться хочу, чтобы потом не так мучительно больно было, ну… перед смертью… — Я же люблю тебя, дура! — восклицает Эрен, охваченный гневом. Хватает ее за плечи, встряхивая наконец как следует. Изо рта вылетает шипение сдавленное, болезненное. Повязка на плече кажется вдруг сдавливающей сильно. Но Эрен не замечает ее неудобств, как и не осознает, в чем только что признался. — А ты… ты… — А я стерва. Знаю. Можешь не продолжать, — спокойно констатирует Клара, медленно поднимая взгляд и виновато улыбаясь; она с удовольствием наблюдает, как плещется в чужих глазах что-то растерянное и смущенное. — Вовсе нет, — отводит Эрен взгляд, смягчая пальцы на ее измученных плечах. Клара, тихо смеясь, тянет его к себе, ухватив за шнурки на рубахе, и целует в губы пылко. Дыхание чужое наполняет ее до краев так, что кровь по артериям двигается быстрее. Язык, сплетающийся с ее в бессмысленной борьбе, горячим кажется в сравнении с ее. Нутро обжигает.       Хочется стоять так, целовать взапой, пока не опьянеешь от ощущений, пока не рассосется сдавливающая, отравляющая жизнь скверна внутри. Хочется забыть на мгновение обо всем, что тяготит, отдаться, потеряв голову в этом безумном потоке жизни.       Только посреди двора перед самым отбоем почти на виду у всех демонстрировать свои слабости — не лучшая из идей. Да и облегчение принесет лишь на краткое мгновение, а потом все вернется, ударяя во сто крат сильнее: как смеет кто-то пытаться в этом жестоком мире счастье себе отвоевать. Никому здесь, в этих стенах, не положено. А им, двум непонятным существам, — и подавно нельзя.       Клара отстраняется, испуская досадливый стон. Влажные губы обжигает чужое дыхание, настойчивые руки прижимают к себе, с силой, почти грубо, проводя по ее бокам. — Ты что-то хотел сказать? — выдыхает она ему в губы, едва-едва приоткрыв глаза. — Да… Нет… Не помню, — сдается Эрен. Клара понимающе кивает, наконец размыкая объятия. — Тогда пойдем спать? Завтра командующие придумают очередное увеселительное мероприятие, от которого захочется помереть еще на первой минуте. Так что надо сил набраться.       И тут вдруг вспоминает главное: — А, кстати, не знаешь, выделили ли мне койку в казарме или снова на холодном полу в камере ночевать придется? …       На узкой койке вдвоем очень неудобно. Лежать тесно, прижавшись к друг другу можно, пока ночью один из них не свалится позорно с кровати.       Командиры заняты своими делами: отчетность, рапорты, утрясание всех сопутствующих проблем. А главнокомандующий и того в больнице. На допросе с пристрастием, что вероятнее. Вот оклемается немножечко, придет в себя — там совсем все по-другому для Эрвина Смита будет. Если, конечно, переживет он эту ночь.       Нет здесь ни анестезии, ни морфия. Прут в зубы — и вперед, резать по живому. Руку Эрвину укоротят еще немного, чтобы надкушенное стало красивым, ровненьким, аккуратным.       Чтобы зараза не поползла по крови, чтобы гангрена не сгубила светлого ума. Эрвина петля ждет, и на свидание с нею он попасть должен в презентабельном виде, а не загибаясь от страшной хвори. Преступник ведь он, а не великомученик.       Ханджи к нему ускакала, чуть только раздала все нужные распоряжения, а Леви командовать остался. Сначала в лазарет заглянул, подсчитал, на скольких завтра похлебку готовить будут и сколько коек к утру уже освободится.       Живы еще, несчастные, а Леви уже похоронки строчит, заперевшись у себя в кабинете. Початая бутылка перед ним мерцает отблесками свечки — одинокой, такой же, как и сам Леви.       Сухие строчки, заученные так, что и в агонии продекламировать их сможет безошибочно, ложатся на бумагу нехотя, через силу.       Перо замирает над бумагой, и Леви отводит руку, чтобы клякс не наделать. Откидывается в кресле, задумчиво глядит на нетронутую бутылку. Та все так же призывно блестит мутными красками пламени, шепча: это ведь легко все горести из головы выкинуть. Забыться. Ну же! Чего ждешь?       Так что не у кого спросить про Кларино обустройство.       Постояла она в коридоре, задумчиво постукивая ногой, а потом за руку схватила Эрена, решительно оповестив: — Пойдем! — Куда? — теряется Эрен от такой порывистости, но руки не отнимает, лишь шаг ускоряет, поравнявшись с ней. — К тебе, конечно. Раз всем пофиг, то сегодня с тобой заночую. Ты же не против?       Конечно, разумеется, не против.       Неудобства все — временные. И сдерживать себя совсем не обязательно. Правильно подумала она однажды: здесь никто и ничего не услышит.       Одежда летит во все стороны, трещит ткань, уступая нетерпению.       Каждый бежит из своего ада, из собственной опостылевшей реальности как может. Это ведь так легко: взять ту бутылку со стола, стакан наполнить и опрокинуть в себя залпом. Или, скажем, умереть под ножом хирурга, назло этому проклятому миру и всем недругам, все свои грязные тайны унося с собой в могилу…       Холод простыней остужает разгоряченную кожу. Тяжесть чужого тела ощущается чем-то правильным, чем-то, что душа жаждет, истосковавшись по забытому чувству.       Когда внутри бьется, рвясь наружу и выходит громким стоном, — громче, чем ожидалось. Пальцы в короткие волосы на затылке зарываются, прижимают голову туда, где больше всего ощутить прикосновение хочется.       Кожа горит под его губами, и сама Клара плавится словно воск. Догорит она сегодня, истратив себя, отдавая все, что теплится внутри, другому человеку. А завтра встанет наутро, чувствуя, как ноют ноги, как все тело болит. И живот сведет сладкой судорогой. Но все это завтра, а сейчас…       Клара закидывает разведенные ноги — одну на плечо, другой обхватывает за спину. Приоткрывает глаза, встречаясь со взглядом сосредоточенным, горящим в темноте расплавленным золотом.       Кровать жалобно скрипит под ними, простыня сбивается к ногам, оставляя один только шершавый, неровный матрац под спиной. Клара руки назад заводит, хватаясь за металлические прутья; ржавчина крошкой во впадинках линий на ладони собирается.       Линия жизни короткая, кажется. Неудивительно это даже. Закономерно. В том мире померла она рано, глупо, нелепо. И в этом недолго проживет. Линия судьбы извилистая — тернистым путь ее будет, нелегким.       Что ж… Клара верит, что каждый человек сам волен распоряжаться собственным будущим.       Эрен склоняется над ней, почти сгибая пополам; двигается резко, порывисто, больно почти, но так приятно. Ловит ее рваное, хриплое дыхание, но не целует, а Клара стонет ему в рот, распахнув глаза широко и затем в порыве крепко зажмуриваясь.       Ноги обессиленно сползают, скользят по влажной коже. Передышка в минуту, и вот она уже лежит грудью на неудобной подушке, а ее, держа за бедра, насаживают, кажется, еще более нетерпеливо, будто насытиться все никак не могут.       Грубее, резче, глубже, и вязкое по спине разливается, пачкая. Шершавые губы по плечам ее проходятся, дыхание обжигает.       Эрен убирает, откидывает ее распущенные спутанные волосы с правой стороны, обнажая ухо, целует туда торопливо, а после откатывается, растягиваясь во весь рост рядом.       Шевелиться не хочется, вставать, искать в темноте одежду, поэтому Клара прикрывает глаза, подтягивая подушку к голове да засыпает почти сразу.       А просыпается, чувствуя неладное.       Стоит в дверях хмурый как туча капрал, на груди сложив руки и плечом привалившись к решетке. Эрен как раз торопливо штаны застегивает, бормоча что-то неубедительное. А на нее простыня накинута, как на покойника какого-то.       Клара приподнимается на локтях, оборачиваясь к неизбежному. Смущенно улыбается и говорит хрипло первое, что приходит на ум: — О, капитан! Доброе утро, сэр!       Тучи сгущаются над и без того хмурым капитаном. — Вы двое — сегодня без завтрака. А как соблаговолите привести себя в надлежащий вид, то двадцать кругов по территории. И раз у вас столько энергии, то хватит и на уборку, — звучит безжалостный приговор.

***

      Эрен приносит два ведра воды, ставит их у окна, где Клара, стоя на стремянке, протирает стекло.       Высунув кончик языка от усердия и держась за наружную часть стены, она остервенело стирает мыльные разводы, ругаясь про себя: как можно было так бездарно спалиться? — Ну, чего стоишь? — обращается она к Эрену, на него даже не взглянув. — Бери тряпку и с того угла начинай — в этом я уже все оттерла.       Эрен послушно берется за швабру, кидает чистую тряпицу в ведро, рукава закатывает по локоть.       Работают молча, каждый размышляя о своем.       И вдруг: — А ты тогда серьезно говорила насчет Райнера? Клара пошатывается от неожиданности, едва удержав равновесие. Оборачивается, чтобы увидеть, как Эрен делает вид, будто работает в поте лица. Но косится на нее тем не менее, а заметив ответное внимание, тут же глаза отводит. — Наверное, — задумчиво тянет. — Напомни, что я там говорила? — Ты бы правда не пошла за него? — спрашивает после короткого молчания. — Конечно, — удивленно отвечает Клара, все же решив слезть со стремянки — во избежание.       Эрен лишь кивает в ответ да шваброй работает усерднее, а на деле только пыль развозит по полу.       А потом: — А за меня бы пошла? — на одном дыхании выпаливает он, будто боясь собственных слов. Спрашивает будто просто так, о чем-то стороннем интересуется, а не о столь важном.       Клара замирает посреди комнаты, капли падают с мокрой тряпки, растекаясь лужицей у ног. Как реагировать на это — не знает. Просто, наверное, праздный интерес у него, а так ничего серьезного. Но сильное удивление на миг дыхание перехватывает, и тень падает на глаза, когда смысл целиком понят. — Это что, предложение? — взяв себя быстро в руки, отвечает она с весельем.       Эрен выпрямляется, голову поворачивает, смотря ей в глаза слишком серьезно. Красным загораются уши, ползут, расползаются неровные пятна от них по лицу. — Я… Я просто… Это не… — Это за что же вам дежурство впаяли? — интересуется неожиданно возникший в дверном проеме Конни. Любопытный взгляд переводит то на одного, то на другого, будто почувствовав общее замешательство, что прервал какой-то важный разговор. — Да так, за все хорошее, — поднимает очи горе Клара. А потом, спохватившись, выжимает, наконец, тряпку над ведром. — Кстати, не оттаял там наш капитан еще? А то жрать хочется — жутко. Прямо титаном себя чувствую… — умолкает, виновато взглянув на Эрена. — Ты это… прости меня, дорогой.       Эрен в ответ только машет рукой, нисколько не обидевшись. А чувствует непонятное: не то досаду, не то облегчение, что избежать удалось неловкости. — Да какое там, — понимающе вздыхает Конни. — Ходит злющий весь. Да и немудрено — из такого ада вернулись. Командующий Смит же в столичной больнице под охраной. Так что теперь у нас Ханджи будет Главой. — Ну надо же, какие кадровые перестановки, — тянет Клара, будто довольная этой новостью. — А еще поговаривают, что Разведку расформируют. — Как? — встрепенулся Эрен. — Они не могут! — Еще как могут, — мрачно изрекает Клара. — Эрвин Смит же смог меня сюда затащить, а уж Полицейские и того большей властью обладают. А вообще, я задолбалась, — бросает тряпку обратно в ведро. — Пока не поем — ничего делать больше не буду, а там этот коротышка пусть хоть живьем кожу сдирает. — Замечательно, что не придется выдумывать для тебя наказание, — с хорошим чувством момента появляется на пороге Леви. Клара давится вздохом. И больно так саднит в груди, что аж слезы склеивают ресницы. — Капитан! — почти хором кричат Конни с Эреном, да только честь, как раньше, отдавать не спешат. Мрачные оба, в себе где-то. Кого-то важного оба потеряли. Что-то страшное взамен приобрели.       Так что, может, и Эрену вчера забыться надо было? Может, поэтому до сих пор их странные отношения продолжаются?       Кто выпьет первый другого до дна, иссушит, вытянет всю радость из трепещущего? А ведь ее, радости этой, и так слишком мало в этом жестоком мире. И с каждым днем бессердечные богини, требуя свою непомерную дань, вытягивают из людей все больше счастья. — Ты из Рагоко, кажется? — щурится Леви, смотря на Конни. — Так точно, сэр! — Ханджи с тобой поговорить хотела. Давай, доложишь ей все, что там произошло. — Есть! — чеканит Конни и быстрым, почти маршевым шагом выбегает из комнаты.       Втроем они остаются в давящем молчании. Леви смотрит недобро то на одного, то на другого. Но, наконец выбрав жертву, на Эрене взгляд останавливает. — Ты тоже к Ханджи зайди. Завтра, — решает Леви. — Есть! — отвечает. — Ну а ты, — переводит он на Клару не сулящий ничего хорошего взгляд. — За мной. — К-куда за мной? — упавшим голосом интересуется. — Быстро и без разговоров, — предупреждает капитан и выходит из комнаты, не оставив никакого выбора.       Клара переглядывается с Эреном, будто прося, умоляя не оставлять ее одну. Но Эрен лишь ободряюще кивает, давит слабую улыбку, ничуть не помогающую в неизбежности, да вновь хватается за швабру. Наказание ведь никто не отменял…       Клара догоняет капитана в коридоре, идет за ним, отставая на пару шагов. — В пыточную? — уныло интересуется она. — Думаешь, стоит? — хмыкает в ответ Леви. А Клара бровь вверх вздергивает — Леви, оказывается, шутить умеет. Зло так, в его характере… — Еще успеется. — Не дай Мария… — бубнит Клара себе под нос.