Танцуя с чудовищем

      Не сложилось.       Юбка длинная неудобной казалась с непривычки. Как давно она в последний раз надевала платье?       Жизнь, наверное, целую назад. В увольнительные: брюки простые; рубаху, одну из тех трех, что купила еще в Училище, да плащ в непогоду.       А раньше, раньше-то как одевалась, просто выходя за хлебом в магазин… Впрочем, не стоит об этом думать. И вспоминать тоже не надо — ни к чему.       Довольствоваться надо тем, что под рукою есть сейчас, благодарить Всевышнего за то, что имела. Что две руки, две ноги и оба глаза; что жизнь у нее есть. Что дышит до сих пор.       Этот мир жестокий, но научил ее радоваться малому. Мясо на праздник — действительно подарок подарков. Лишняя монетка затерялась в кармане — можно будет купить что-то для себя ненужное, но такое милое, что потом еще пару дней вспоминаться будет с легким налетом тоски: вот почему не купила?       Или за человека благодарить. Из которого героя все вылепить никак не удается. Но то труд титанический, — прости, Боже, за каламбур, — с наскока так просто не выйдет. Надо центром мира его стать, чтобы и помыслить ни о ком другом не смел, чтобы в час беды к ней бежал, из всех опасностей вытягивая.       Предмет ее лелеемых мечтаний напротив сидит, нервно постукивает пальцем по сиденью и смотрит на Клару с волнением. И не о том, совсем не о том думает! — Жан ничуть на меня не похож, — недовольно произносит Эрен. — Как и я на Кристу. Но вряд ли нас знают в лицо, — вздыхает Клара в ответ.       Эрен кивает задумчиво, и тишина снова повисает в крытой повозке.       Роль Хистории все же сыграть пришлось. План «Б», запасной. Если все же, каким-то чудом, похитители найдут их, то возьмут, по крайней мере, одного им человека нужного.       Куда спрятали их недо-королеву? Не сказали. Клара, вслух громко рассуждая, говорила, что правильнее ее в таверне какой посадить под видом посетителя. Пусть по рынку гуляет, покупает милые безделушки и спорит с продавцами до хрипоты за лишний медяк. Так все себя ведут — это жизнь обыденная; на таких и внимания не обратят, лишь губы подожмут в раздраженной снисходительности. А если по темным углам слоняться будет, да в канавах прятаться, то точно спалится, ведь в первую очередь там искать будут.       Как ни странно, Леви согласился.       И от тебя польза бывает, — прочла она в его взгляде угрюмом. Вслух, разумеется, капитан похвалы не произнес. И не надо, впрочем. Не бранит, угрозами не сыпет, значит можно выдохнуть с облегчением и расслабиться, пока бдительного его взгляда пасмурного нет поблизости.       Чужую роль на себя можно примерить с размахом, творчески к ней подойдя. Все свои скудные таланты актеришки проявить. И думать, что таковыми природа ее все же наградила.       Ага, сидеть себе тихо, пока из города по всем людным местам везут. План-то хороший, но как много в нем досадных, волнительных дыр. Кто-то из бывших разведчиков на пенсии на козлах сидит, кто-то, кто был очень Ханджи обязан. Сколько таких повозок каждый день по этим дорогам, вымощенных булыжником и поросших мхом, ездит, сколько тех, убогих (списанных), кому глупости достало за стены выходить, подрабатывает то там, то здесь, пока работодатели не узнают о послужном списке наемника контуженного… На таких никто и внимания не обратит даже. Ну, подумаешь, руки нет или головой вертит слишком часто, потому что не слышит ни черта, вот с тех самых пор как с лошади упал в попытке удрать от зубов клацающих поблизости. На таких с жалостью презрительной смотрят, шепотками провожают и забывают тут же. — Как думаешь, мне пойдет этот вычурный красный плащ с горностаевой обивкой и корона из бриллиантов? — спрашивает Клара простодушно. И улыбается мечтательно, представив себя в образе титулованной особы. Ах, какие сладкие мечты! Вот где тепло и безопасно… И почему не родилась она в мире этом королевой? Не пришлось бы сейчас страх поглубже заталкивать и в лицо всем друзьям и неприятелям улыбаться.       С удивлением взглянул на нее Эрен, будто кощунственное она что-то сказала. Клара улыбается немного вымученно, устало. Ответа не ждет, конечно же. Но Эрен, головой качнув, отвечает все же: — Наверное. Тебе все идет…       Клара тихого смешка не удерживает. Представляет себя в помпезном, но комичным кажется образ вырисовывающийся. Вот в спортивном купальнике — другое дело. Это родное, привычное. В нем она была триумфатором, победителем. А сейчас она кто? Никто, в общем-то. Девчонка без имени, без прошлого и без будущего, судя по всему. — Скажи, когда это все закончится, что будешь делать дальше?       Эрен вздрагивает от неожиданного вопроса, а может, просто телега наскочила на кочку? Ведь и Клара подпрыгнула, слегка завалившись на левый бок, но выпрямилась быстро, взгляда с Эрена выжидающего не сводит. — Я… не думал об этом, — сознается почти виновато. — Возможно, завтра мы уже умрем. Возможно, для нас не будет никакого «завтра» уже этим вечером. Но бояться я устала. Сейчас мне хочется думать, что будет через неделю, год и даже десять лет. Мне так хочется знать, что там что-то будет… — Мы победим титанов, — пылко произносит Эрен. — Мы обязательно победим всех. Выйдем за стены, увидим море.       Клара смотрит на него пытливо, долгое мгновение задерживает взгляд свой пристальный, почти не пряча разочарования. Эрен не замечает, скорее всего. А может…       Встает, пошатнувшись слегка, быстро расстояние малое преодолевает между ними, садится рядом на лавку с ней и руки ее накрывает своими. — Потом, наверное, мы путешествовать будем. Мир посмотрим, и ты мне все о нем расскажешь. Свою страну покажешь. Где жила, куда потом поехала. Ты говорила, что мир наш параллельный, значит и в нашем есть где-то твой дом. Ты ведь расскажешь мне о нем еще, Клара? — Расскажу, — обещает она потрясенно. И сердце бьется в благодарности робкой. Счастьем наполняется грудь.       Но вдруг рвется над ними небо, наполняет мир их туманной мерзлотой. Ветер волосы подхватывает ее длинные, бросая в глаза и обзор закрывая. Клара руку вскидывает, чтобы побыстрее от мешающего избавиться. Но внезапная боль и слабость, разливающаяся по всему телу, ощущаются. Клара падает, больно ударившись о дно повозки. Невозможно! Нельзя, нельзя! Все вот так закончится просто не может, поэтому бороться надо, за остатки ускользающего сознания цепляться из последних сил. Но веки тяжелые закрываются упрямо, боль нестерпимая о черепную коробку бьется панически.       А приходит в себя в комнате темной. Боль в голове все так же нестерпима: режет глазницы нещадно, и слезы выступающие мешают понять, насколько же все плохо вокруг.       Руки за спиной у нее связаны, вставлен в рот металлический брусок.       В комнате их четверо: Эрен, рядом лежащий и с трудом в себя приходящий; мужчина низенький, полненький, неказистый, незнакомый и… Хистория Райс.       Выходит, все было за зря…

***

      В жизни немного смысла. На самом-то деле никакого в ней смысла и нет. Люди сами наделяют свое существование чем-то, чтобы не так было непередаваемо-тошно жить.       Взять, к примеру, тех, у кого амбиции через край — авантюристы. По головам пойдут, лишь бы своего добиться. Жертвы на их пути — оправданный ущерб. Эрвин Смит — живой тому пример, как опасен начальник с непонятными никому целями.       Те, кто попроще, плывут просто по жизни, барахтаются слегка, чтобы уж совсем не потонуть в водовороте жизни. Как паразиты тянутся к кому-то, как Эрвин, не подозревая, что, следуя за ним, в могиле окажутся.       А она, видимо, относится к третьей категории, в простонародье именуемыми почти добродушно — лохами. Как еще объяснить все неудачи? Не стремилась, не хотела, бежала, а все равно… все равно…       Жмурится в страхе, когда к ней опасность подходит. В ужасе трепещет нутро. — Не убивайте ее, — попросила Хистория, когда высокий, сухощавый мужчина в шляпе широкополой Клару за волосы грубо поднял. Лезвие острого ножа в темноте блеснуло, отражая лунный блик. Эрен дернулся было, замычал, и глаза его загорелись дикостью.       Молил, трепещал его взгляд молчаливо: я все сделаю, все, что попросите, только оставьте ей, Кларе, жизнь.       Но голоса его лишили, возможности сопротивляться, выкарабкаться из водоворота опасного. Взгляд его затуманенный, с такими неправильно расширенными зрачками в Клару вперился. Смотрел ей в глаза неотрывно. А Клара подумала, что вовсе не хочет последним в жизни увидеть это — ужас в чужих глазах. Эрена последним видеть не хочет.       Наивная, надеялась потолок родного дома увидеть последним? Седины, разметавшиеся по подушке, насквозь пропахнувшей старостью? Внуков толпу, только и ждущих, когда бабулька к праотцам отчалит, оставив им, наконец, состояние?       Как глупо, как смешно… Давно пора проститься с подобными глупостями надо было. И жить стало бы проще. Перешла бы во вторую категорию тех, кто умирает за идею. Придала бы пустой жизни своей хоть какой-то стоящий смысл. Так чего сражаться, к чему отстаивать право умирать так, как ей того хотелось, если жизнь все время, постоянно носом тыкала в то, что изменить могла лишь роковая случайность, космическое везение… Нет, Клара не согласна категорически. Ее свобода — свою судьбу самой создавать, по проторенной дорожке безопасной идти и верить, что в праве она свою смерть выбирать.       Но как из этой напасти выбраться, кто спасет на этот раз?       Толстяк рукой лишь махнул, подчиняясь капризу доченьки только что обретенной. Звезды, робко в заданную схему вставая, вновь в ее пользу сложились. Мигнули лукаво и тут же за тучкой скрылись. Ты выбирать хотела? — так выбирай, создавай, барахтайся одна. Умная какая сыскалась. Не положено, смирись уже, наконец!       Клару отпустили. Упала она грузно на дощатый пол, хрустнуло в лопатке что-то, расползаясь болезненным, пульсирующим пятном по спине.       Смерть ее отсрочили. Надолго ли? На пару минут еще, быть может. А может, и целый час ей был дарован…       Жизнь прожить она за него не успеет, но подумать обо всем сможет, прощения у богов всех попросить, вспомнить врагов заклятых отпуская все скопленное зло для них.       И друзей помянет под самый конец. Лица их перед взором поплывшем встанут. Улыбки их будут мягкими, приветливыми, и сами они будут бесконечно добры.       Мертвецы ни на кого зла не держат, забывают все старые обиды, иначе бы бродили душами неприкаянными по бренной этой земле, иначе не привиделись в последние мгновения.       Ведь только Хистория с папочкой за порог — нож бессердечный свое дело завершит хладнокровно. Свидетели в этом деле были ни к чему.       Почему, — ей спросить хотелось, — почему все так? Рот ей закрыли, по рукам и ногам связали, не дав даже шанса отвоевать себе жизнь.       Несправедливо.       Но кому какое дело в этом жестоком мире до чужих прав и надежд? Холодно, без всяких чувств на нее взглянул ее несостоявшийся убийца. Губы тонкие растянулись в густой тени, понять давая, что правильно поняла она отсрочку.       Подожди еще немного. Всего лишь десять минут, пока радость встречи отца и дочери не переместиться за порог, и тогда уже никто его не остановит. — Не убивайте, — повторяет Хистория, к ней подходя. Пальцы ее теплые мимолетно касаются ее озябших щек; обжигает прикосновение. Неуклюже она расстегивает цепочку на затылке и помогает ей вынуть изо рта металл мокрый.       Клара сглатывает шумно. Дышит. — Она не опасна, — сладко поет Хистория. И до того приятно, словно песнь сирены убаюкивающая. Но слышит сладость в ее голосе лишь Клара одна, а мужчины хмурятся, переглядываясь между собой, решают молчаливо, стоит ли потакать капризам обретенной принцессы. — И что прикажешь, с собой ее тащить? — недовольно интересуется несостоявшийся убийца.       Силуэт его в темноте, как затмение полное. Смотрит, сверкая отблесками солнечными из-за луны, сияние их перекрывшей. Темная та луна, страшная — только через специальное стекло на нее глядеть и можно, а то ослепнешь ненароком, ломая по глупости всю свою жизнь. Да чего уж там... Зрение — то последнее, что у нее осталось. Смотреть, запомнить, чтобы потом, ставши духом злобным, во всех подробностях сцену страшного убийства каждый раз в мыслях воскрешать. — Не надо, — шепчет Клара, в глаза его темные, грозовые глядя. — Я все сделаю… только… не убивайте.       Мужчина ухмыляется недобро; презрением искривлен его рот. — Ну давай, поскули еще. Как же вы меня, тупые сучки, раздражаете…       Дыхание перехватило вдруг, когда воздуха показалось мало. Обидно прозвучали слова циничные, и упрямство внутреннее что-то доказать захотело. Но подавила Клара этот порыв неуместный. Задушила, заткнула. Сучка, последняя продажная мразь… да кто угодно, как угодно, лишь бы живой отсюда на своих двоих уйти.       Неуклюже села на бедро. Руки, за спиной связанные болью отозвались. Незажившее еще плечо о себе напомнило. — Пожалуйста, — повторяет, словно заклинание. С попытки седьмой должно ведь подействовать точно. Не даром то слово волшебным зовется. — Я просто сделаю тебе одолжение, — уверяет ее мужчина. — Зачем тебе такой, жалкой гниле, на свете жить? — Вы не правы! — восклицает Хистория. — Любая жизнь важна. Любой человек значим! — Оставь ее, Кенни, — говорит толстяк. Король, видимо, настоящий. — Потом с ней разберемся.       Уходят. Дверь закрывается бесшумно. И тихо так становится, когда повозка под окнами вдаль уезжает.       Темно.       Клара сидит, боясь шевельнуться. Боится, что вот сейчас придут за ней, горло перережут, пока нет рядом ее невольной спасительницы. И защитника нет — с собой уволокли, утащили под мычание его бешенное. Он взгляд на нее бросил, заблестели его глаза, будто умоляя: живи, пожалуйста, продержись еще немного, Клара. Я обязательно, во что бы то ни стало, спасу тебя. Только дождись меня, прошу, умоляю…       Только кто бы еще его, недо-рыцаря, спас... Нет, самой придется себе право жить отвоевывать, только на себя полагаться, на себя одну лишь рассчитывать. Ничего, впрочем, не изменилось... Ведь с выбором она ошиблась однажды, и ничего переиграть уже не выйдет. Вот цена роковой ошибки. Вот итог всех ее смелых надежд.       Но умирать так страшно от рук разумных существ не хочется точно. Если титан тебя сожрет, то здесь уж сам виноват, как говорится, чего было в пасть к нему добровольно лезть? Но, когда люди тебя в цепи заковывают, угрожают, тут уже и не попишешь ничего. От титана убежать можно, спрятаться, отсидеться где-нибудь в укромной норке. А люди найдут, не успокоятся, пока хоть из-под земли не достанут. Эрвин Смит доказал, как далеко могут зайти люди, ведомые своими амбициями.       Поэтому Клара ползет, превозмогая. Тело в вертикальное положение приводит, о стену опираясь. Во весь рост — оглядывается, ищет, о что могла бы веревки перерезать.       Ваза стоит одиноко на столике. В ней цветки увядшие поникли печально, склоняясь под тяжестью мимолетной судьбы. Будто и ей велят сделать то же. Хватит бороться, хватит судьбу обманывать, прекрати ты уже, сучка тупая, от смерти бегать. Даже незнакомец тебя гнилью посчитал, а ведь не знает о тебе ничего. А те, кто знает, и того мнения о тебе хуже.       Но Клара не согласна.       Клара к вазе спешит, морщась от онемения в конечностях — сильно, гады, связали.       Хрустит, бьется стекло, когда Клара на пол вазу сталкивает, прыгает на нее, чтобы разбилась поточнее.       И веревки перерезает. Долго, мучительно, больше по живому проводя. Невыносимо.       И вот — свобода. Запястья исполосованные она кусками, от рукавов оторванными, наспех перетягивает.       Щиплет раны тонкие воздух ночной. В окно выглядывает — никого.       Но в доме наверняка оставили кого-то. И встречаться с ними не стоит сейчас, не равны ведь силы, а значит проиграет. На звук прибегут уже вскоре, а от того медлить нельзя.       Клара на подоконник забирается, руками цепляется за карниз. Пустота под ногами ощущается твердой, до земли — бесконечность целая.       Как там учили ее на тренировках падать правильно? А в армии инструктора, что говорили? Наставления все из головы напрочь вылетают. Все забывается разом, оставляя лишь вакуум пустой.       Зажмуриться, досчитать до пяти, не давая себе ни единой минуты дольше. Под шум из коридора раскачаться и оттолкнуться ногами от стены еще на счет «четыре» — Эй! Она убегает!       Боль в бедре сильная, но терпимая пока что. Бежит она, очертя голову, в темноту подальше. Подальше.