Танцуя с чудовищем

      Почему не умерла ты? Почему вечно, как крыса, бежишь, прячась в темной щели?       Клара скулу потирает ушибленную, то место, куда ей кулак, полный злости праведной, прилетел. Кровь вязкую сплевывает, языком по зубам проводит, считая, все ли на месте. После такого удара не мудрено недосчитать парочки…       Упала на траву, завалилась. А Микаса тяжело дышит, смотрит с ненавистью. Впервые такая ярость в ней разгорается на Клару одну направленная. Впервые Микаса всерьез задумалась: не убить ли?       Молчит Клара, будто чувствуя, понимая: хоть слово она произнеси, то точно Аккерман эта психованная сорвется. Чаша терпения уже переполнена давно, уже давно она волком голодным на нее поглядывает. — Где Эрен? — кричит она. За грудки хватает, вздергивая. Яростью горит ее взгляд распахнутый, волнением исказились черты.       Клара жмурится отчего-то, головой качает, сглатывая. — Микаса! — предупреждающе имя ее произносит Армин, на плечо руку кладя. Но не оттаскивает, спасая ее, как сделал бы любой другой человек в подобной ситуации. Да нет же, для этого мира общепринятые нормы не подходили, границы хорошего и плохого стирались, становясь «приемлемым» просто.       Кларе и самой смешно до дрожи, что снова спастись удалось, из передряги относительно целой выбраться. Сколько еще на ее веку таких вот абсурдностей будет, сколько еще раз ее жизнь на кону будет стоять? Не этого она хотела, не о таком мечтала…       Да какая разница, чего она там хотела раньше. Теперь же только выжить хочет. Сбежать так далеко, как только возможно было. Но заперта она внутри стен, так что нигде не найдет спасения, нигде не спрячется от Эрвина Смита, от ручного его Цербера — капитана Леви.       Тот возникает, словно по призыву колдовскому, из темноты мрачный, в полной экипировке выплывает. Взглядом ее окидывает суровым. Складка на лбу собирается, когда бросает он одно короткое: — Отпусти.       Микаса приказ выполняет нехотя, перед этим еще раз опалив своей праведной злостью. — Докладывай, — требует уже у нее. И Клара выкладывает все без утайки. И про то, что отыскали как-то Хисторию, и что в поместье их держали, и что убить ее хотели, да только заступилась за нее боевая подруга, отсрочив ее смерть ненадолго.       Леви мрачнеет, заслышав имя Кенни, взгляд опускает, в себя уходя. — Кенни? — переспрашивает задумчиво Жан. — Опять он!...       Теперь уже Клара слушает, как этот мужчина в шляпе со своими головорезами почти всех разведчиков положил. Не маньяком он оказался, а Полицейским из элитного отряда. А ведь правда, есть же элита в Разведке, почему бы в Полиции такому не быть? Чего в жизни только не бывает… — Они сказали, куда отправятся? — тихо Леви спросил. Суровость на его лице была явной слишком, будто маска застывшая, плотная настолько, что во взгляде ничего было и не разглядеть.       Не ждут от нее подробностей, Клара по лицам видит, что все в уме лихорадочно перебирают, куда могли Эрена на этот раз уволочь. Если с Райнером и Бертольдом ясно все было, то здесь, внутри стен, куда с титаном податься? — В убежище. Так они это назвали, — ответила Клара. — И где оно? — нетерпеливо Конни спрашивает. — От ворот они отправились на юг, значит, где-то к северу от Сины. — Там есть церквушка, которая была разрушена пожаром в ночь падения Марии, но потом восстановлена на деньги лорда Райса, — припоминает Ханджи. — Проверим, — кивает Леви.       Действительно, других зацепок все равно нет. Клара на миг, момент уличив, голову к звездам поднимает, выдыхая тихо украдкой: когда же, да когда же этот кошмар нескончаемый к концу подойдет? Будет ли в ее сумасшедшей жизни хоть минута покоя? Жизнь такая — мучение сплошное; Клара бояться устала, вздрагивать от каждого шороха подозрительного не может больше. Ей бы забыться сном без сновидений, не волнуясь о завтрашнем. На тысячу лет уснуть она хочет и в хрустальном гробу, так же через тысячелетие прекрасная, своего принца дожидаться. — Это наш единственный шанс, — Микаса упорствует. К командованию разворачивается, блестя взглядом упрямым. — А если не туда? Они же могут все что угодно… Мы не знаем, зачем им понадобился Эрен. — Это не так важно, — вдруг говорит Клара. — Повтори? — оборачивается Микаса к ней круто. Голос звенит ее в темноте, взгляд опаляет. Знает Клара, что Микаса ничего сделать ей не сможет, как и понимает прекрасно, что не найти ей среди разведчиков никогда друзей. Одна она. Всегда. Постоянно. Только Эрен у нее один.       Только Эрен.       Клара голову опускает медленно и сверлит Микасу недобро исподлобья, прощая мысленно ей ее горячность. Понятно ей волнение сестры за брата, но жутко злит нетерпение. Права она в одном: когда на счету каждое мгновение, лучше все как следует продумать, а не бросаться опрометью к первому лучику света: кто знает, вдруг зыбкая топь там подстерегает в низине? — Хистория тоже с ними уехала. Вопрос в том, зачем одновременно им понадобились и она, и Эрен. Почему им было так важно убить меня, чтобы я не выбралась из того поместья и ничего не рассказала. — Вспомни, — выступает Ханджи вперед и тяжелые руки ей на плечи опускает. Испытующие смотрит, требуя. — Вспомни все, что слышала. Даже самое незначительное.       Выражение на ее лице появляется задумчивое — Клара глаза опускает, вперившись в треснутую пуговицу у майора на груди. Ничего примечательного в том не было, у нее и вовсе каблук на туфле отвалился: пока бежала, в темноте споткнулась, а потому хромала теперь. Но пульсация в ноге почти не ощущалась, потом она придет той темной ночью, когда сном праведника забыться захочется, вспомнится все, что пережито, горькие слезы на глазах навернуться. Утрет их Клара торопливо, всхлипнув лишь раз в темноте, в подушку жесткую лицом уткнется, растирая по наволочке слезы те. Все это будет потом, может, уже этой ночью, а может, прикорнуть ненадолго удастся лишь когда-нибудь… — Отец, не вспоминавшей о дочери всю ее жизнь, отправивший ее в Разведку плакал, воссоединившись с ней. Не вспоминал годами, и вдруг — любовь огромная? Даже для сказки слишком… неправдоподобно. Она попросила не убивать — и ее каприз был исполнен. Видимо, Райсу очень важно было, чтобы девочка наша добровольно с ним пошла.       А что еще сказать, что добавить можно? Понурые лица, угрюмые взгляды. Важность незначительной детали была услышана и оценена по достоинству. Что-то страшное в воздухе густело, собирались тучи в звездной вышине, и вот-вот ударит молния кислотная, уничтожая мир, все прогнившие остатки его.       Кларе велят в Орвуд отправиться, там Дота Пиксиса найти и все ему рассказать.       Клара в растерянности смотрит, в удивлении глаза с Леви на Ханджи переводит. — Но как же… — бормочет она в растерянности. — А Эрен? — Без тебя справимся, — кривится Микаса. Хлестко бросает. Наотмашь словами бьет. Удар сильнее оказывается, задевает внутри что-то давно позабытое, отринутое за ненадобностью. Потерявшееся. Как и сама Клара потерялась окончательно.       Лишняя она здесь, ненужная. Белая ворона — девчонка без имени. Клара. Просто Клара, и все на этом.       Жизнь украденная, разбитые все надежды перед глазами пеленой встают, и Клара дрожит, охваченная сожалением. Дрожит, пряча в поджатых губах свою никчемность. Не возразит, ничего в ответ Микасе она не скажет. Промолчит, страшась, а вдруг правда с собой в логово чудищ ее потащат?       Может, Эрена она и любила, может, он важным, дорогим человеком все же стал, но страх всегда будет сильнее, сожаления, как снежный ком, только будут расти.       И девчонкой без имени навсегда она останется. — Кто-то должен доложить Эрвину о том, что происходит. Если ситуация выйдет из-под контроля, именно Гарнизону предстоит защищать стены, — пояснила Ханджи. Взгляд ее воспаленный на миг отсветом в огне блеснул. И Клара увидела в них себя — усталую, грязную, измученную. Но разве одна она здесь такая? Кому в глаза не погляди, все одно там увидишь: в войне уже проигранной разведчики победить хотели, сохранить остатки прежнего, по крупицам среди золы найти блестящие крупицы и в новом мире посеять, уповая, что вырастит из них что-то стоящее.       Только Клара не верила, что был у них шанс. Доту Пиксису она, так уж и быть, все доложит, а еще попросит в Гарнизон ее принять. Там, куда с самого начала хотела. В безопасности роз, пышно цветущих, от всего открестится, о связи своей с титаном никому не расскажет. Эту тайну, в том новом мире, она в могилу с собой унесет, и молиться будет рассвету кровавому, неся службу на стене, прощения просить у всех товарищей станет: простите меня, друзья, за малодушие мое. Встретимся мы все в одной огненной бездне адской, и там выскажите мне все, от души расплатитесь за предательство, но пока еще пожить хочется, задержаться хоть на миг в этом мире.       Простите меня. Простите… — Возьми мою лошадь, — говорит Леви. — Если к утру мы не вернемся, передай Пиксису, что он принимает на себя командование.       Клара сглатывает страшное, заклубилось внутри волнение. Вроде, спасена она, раз в штаб ее отправляют, а вроде совестно как-то. Эрен там, один где-то, и если умрет, то с мыслью, что и она где-то там, на свете том, уже его дожидается.       Как горько, как тяжело…       Но Клара не спорит, не возражает против такого плана. С нее хватит уже приключений всех этих непомерных, а потому на лошадь взбирается, никому так и не пожелав удачи. За поводья хватается и уносится прочь в темноту.       Прости меня, Эрен. Прости, что спасти тебя я не в силах.

***

      За окном рассвет занимается.       Колокол бьет, извещая о страшном. Люди бегут в панике, расталкивая друг друга, и кричат наперебой на голоса разные.       Проклятия извергаются с легкостью, угрозы звучат естественно. Души черные — обнаженные во всей красе представлены. Люди… такие люди — везде одинаковые. Страхом, паникой толпа одолеваемая, превращается в монстра единого, того, что зло непоправимое способен свершить.       Дым над стенами поднимается — вулкан живой, дышащий. Пеплом сизым покрываются плечи усталые. Глаза хочется закрыть, прикорнуть на пару благословенных мгновений.       Нельзя.       Клара вновь их распахивает, моргает часто, гоня прочь усталость. Трудно, нет сил — не хочется больше. А хочется вместе со всеми, с толпой чудовищной — туда, к спасению поближе. Хочется далеко от проблем. Как и обычно…       Но ей ли жаловаться, на судьбу свою сетовать? Смотрит она на напряженную спину «возлюбленного» своего, и думает, что кто поболее всех в этом мире страдает, так точно он. — Прорвемся. Победим. — Убеждает ее Эрен мимоходом. Улыбку дарит натянутую. А у самого пальцы подрагивают мелко от усталости, тени окрасили скулы.       Что-то неуловимо меняется в нем. Оттуда, из той пещеры, совсем другим он вышел. Перемены пока не заметны — не было времени остановиться, подумать, осознать, а главное принять всю тяжесть чужих грехов.       Гриша Йегер на плечи сына ношу непомерную водрузил, и теперь сыну отвечать за все зло отца приходится. Расплата близка. И ложь на языке ощущается горячим пеплом.       Сын за отца не отвечает — закон в чьем-то законодательстве древнем прописан. Только не слышали о прописных истинах в этих проклятых стенах. Или же Эрен сам, вопреки, себе на зло решил за всю черноту людскую расплатиться?       Клара руку вскидывает, дотронуться пытаясь, да ускользает от нее ее чудовище, словно мираж растворяется в дымке утренней. Как сон исчезает с первыми лучами.       Солнце высоко стоит в зените. Колокол все так же бьет неустанно. Ликование толпы заразительно. И не подумать, что те же самые люди, что обнимаются друг с другом, выражая радость чужой (общей) победы, еще с час назад готовы были рвать друг друга на части, чтобы к спасению пробиться.       Худшее зло в душах людских таится. Взращивается целую жизнь, ожидая лишь мгновения: когда чернота вся эта сможет вырваться на волю и разгуляться вдоволь.       Мерзкими кажутся Кларе все эти лица. Словно во сне плывет она меж ними. Глухая, среди криков, слепая до улыбок счастливых.       Сегодня — праздник. Сегодня — победа малая, давшаяся почти задаром. Но важный шаг к переменам.       И вот впереди эшафот возведенный. Лицемеры преклоняют колени пред новой королевой.       Хрупкая ее фигурка стоит на криво сколоченных досках прямо, по-солдатски вытянуто. И нет в ней величия никакого — лишь уверенность, лишь осознание какая сила за ее спиной стояла.       Эрен смотрит на Хисторию пытливо, отыскивая что-то в ее ожесточившихся чертах. Доброты той, может, что ему никогда не доставало? Мягкости привычной.       И находит. Глаза ее все так же лучатся в свете жаркого солнца — небо в себя вобрали, и облака белые проплывают в ее лучистом взгляде. Хистория на себя другую маску примерила, и та странно подошла ко всем изгибам лица.       Так теперь и будет отныне. Она — королева проклятых стен. Он — ее верный рыцарь. Защитит ее от любой беды, примет удары жестокой судьбы.       Ведь вина в сердце разрастается, стыд и горечь обуяли душу. Все могло сложиться совсем по-другому, если бы когда-то кто-то принял другое решение.       Как много этой неопределенности, однако. В чем смысл винить призраков былых времен? Они совершили поступки, уживающиеся с совестью их, а теперь другое время настало — кадетов вчерашних, что всего лишь несколько месяцев назад так о многом мечтали.       Вина отныне на их плечи ляжет, они это тяжкое бремя нести должны. То злой Рок или Судьба смеяться будут — не имеет значения более, все они полягут в борьбе против мира. Маленькое, слабое племя, не знающее об истории своей — проигравшие заранее.       Мертв старый король, умерла его дочь королева. Та, что единственная правду знала об этом мире. И вот на место ее пришла другая, но не знала она ничего, а потому ничего для людей не могла своих сделать.       И в общем-то ничего не изменилось. Человечество все так же было далеко от желанной истины. Но уже не так безнадежно...       Лишь монстры из-за стен могли дать все ответы. Райнер и Бертольд, правда, сбежали давно. Имир сгинула, скорее всего. Гриша подсказки оставил, но те так далеки и бережно охраняемы, что не добраться до них во век.       И Клара есть еще. Клара, что знала лишь что-то о мире из снов. Чуждом таком, странном, непонятном. Во снах ее счастье жило, было детство и был радостный смех. Небо над головой было чистым и ясным, и там в вышине, виден был путь огромных железных птиц.       Море — большое, до самого горизонта раскинулось. Полоска бирюзы сливается с кристально-чистым небом, и не разобрать невооруженным глазом, где заканчивается море, а где качается небосвод в его отражении.       Так же как волны, людской поток волнуется. Радостью наполнены улицы, счастьем трепещет огонь в цветных фонарях.       К Кларе тысячи рук тянется, в общий хоровод ее влекут детишки.       Как хорошо! — кричат, захлебываясь восторгом. — Я тоже разведчиком буду, и тоже буду бить титанов!       Клара улыбается вымучено мальчишке, взлохмачивает его непослушные рыжеватые вихры. И не находит в себе сил что-либо ответить.       Не надо тебе, дружочек, солдатом становиться. Сытая, беззаботная жизнь — то обман всего лишь. Жестокий, страшный в своей привлекательности. Когда-то и Клара на эту молву польстилась, а сейчас жалеет горько. Лучше бы осталась она там, на литейном. Лучше уж работать честно, валясь с ног от изнеможения, но зато быть подальше от всех опасностей. Ведь теперь не оставят они ее во век. Героем ей умереть не суждено, по-видимому; она и не хочет чести этой сомнительной. Клара жить хочет. Отчаянно, всем сердцем желает, чтобы ночь эта кромешная поскорее закончилась, и утро наступило, принося в своей прохладе новый, без страхов лишних, день.       Взглядом она Эрена находит. Силуэт его мелькает в толпе и исчезает тут же за поворотом. Клара зачем-то за ним спешит и видит его, уставшего, привалившегося к стене в тени узкого переулка.       В руке у него кружка пустая. Там, на площади, всем желающим хмельного разливали. Клара и сама уже три таких выпила, а слабость в колени так и не пришла. Разбавили, видать, водой. Как жалко… — Чего ты тут один? — спрашивает Клара небрежно.       Эрен взгляд поблекший поднимает, не улыбается через силу даже, а лишь машет в ответ рукой.       Вздыхает Клара понимающе, разделяя всецело его беспокойства. Подходит, руками за торс оплетая, щекою к плечу надежному прижимается. — Не надо одному, — говорит. — С людьми всегда оно легче.       Вздох шевелит волосы на ее макушке, ладонь раскрытая к лопаткам ее острым прижимается. Подбородок утыкается во вздох в волосах оставшийся, и чувствует Клара всю тяжесть ноши чужой на себе. — Легче? — переспрашивает Эрен угрюмо. — И как оно — это легче-то?       Кларе чудится, что мерцание огней вокруг пропало, что смех людской исчез и неслышны более разговоры. Вдвоем они во мраке кромешном остались, и нет в целом свете никого. Страшно было то оцепенение, Клара вздрагивает всем телом, руки у рыцаря своего за спиной крепче смыкает, поднимает голову и улыбается вымучено. — В общности, полагаю. Вместе со всеми, вот так — как все. Идем, чудище мое дорогое, — командует Клара решительно, за руку хватая и утягивая за собой — к свету, к людям.       Эрен, растерянный, за ней неуверенно следует. Словно дикий зверь, всю жизнь проживший в клетке, пугливо на свету щурится, озирается вокруг затравлено, изготавливаясь при первом же шорохе подозрительном обратно в темноту сигануть.       Но Клара крепко сжимает его ладонь, пальцы переплетает, ведя в самую гущу, где люди без устали пляшут, празднуя то, о чем понятия не имели. Какова была цена этой победы? — никого не волновало. Алкоголь из бочек бесплатно разливали — вот она радость простая. За это грех не выпить, не стыдно приветливым быть и маску привычную, злостью беспричинной отдающуюся, на вечер один с лиц жизнью опостылевших снять.       Клара к Эрену поворачивается, за обе руки хватает. Кружка деревянная, что Эрен все еще держал, к ногам полетела, но звук удара в шуме общем тонет.       Клара руки их сцепленные разводит и сводит снова вместе, отдаляется и приближается, как штормовая волна; и кружится вокруг волчком, только юбка пыльная за ней взлетает, щиколотки на мгновение обнажая. Другой пары туфель и не было у нее, так что сапоги армейские надеть пришлось.       Не подходит под наряд повседневный, ну и что ж? Ничего. Там, в новом дне, где мир, наконец, наступит, все у нее будет. И счастье придет, и желанный покой. Страхи исчезнут, долг выматывающий снимут с нее. Все они, кадеты недавние, солдатами больше не будут, а станут кем-то другим. Кем-то больше, лучше, значимее.       Клара улыбается заразительно слишком, и кружится в танце незамысловатом вокруг так легко, словно ветра теплого дуновение.       Эрен наблюдает, смотрит в глаза ей, не веря, до сих пор не доверяя тому, что видит: что жива Клара, что с ним она снова, улыбается как и всегда беззаботно, смеется едва слышно над его неуклюжестью, но подбадривает громко, поощряя каждую попытку поймать ее за руку. — Давай же, потанцуй со мной!       Не отпустит. Больше никогда он ее не отпустит, весь мир перевернет, жертвуя всем, что еще теплилось в груди, лишь бы Клара всегда улыбалась вот так, лишь бы рядом была и тянула его из тьмы к свету праздничных огней, говорила о свободе, о далеких берегах шептала ему в полудреме. И невзначай сказала бы, что о доме мечтает, где-то там, где не видно стен, но есть поле с шумящей по весне мягкой первой травой. Где ветер гуляет свободно, где не будет никогда забот, и страхи все останутся далеко позади.       Клара вдруг замирает, смотрит на Эрена с растерянностью, когда не находит в нем отдачи никакой. Потемневший взгляд его прикован к зрачкам ее мерцающим неотрывно. И ни звука она не произносит, зато дышит после танца энергичного тяжело, вздымается грудь под рубашкой льняной, глаза горят живым огнем. Тот теплый огонь, приятно нутро обволакивающий, с которым не страшно сгореть будет рядом.       Эрен шаг к ней делает, руки ловит ее опустившиеся снова, сжимает тонкие пальцы ее почти с силой. Заворожено, будто огонь перед ним ожил, смотрит на нее, пугая этой решительностью Клару. — Выйдешь за меня? — спрашивает ровно непозволительно. Уставший бояться своих сомнений, понявший, что нет никакой жизни после, человек отчаявшийся. Клара видит это в его взгляде, но осознала это еще там, на стене, когда дым обжигал щеки порывом.       Сдался? Судьбу свою принял? Зачем же ее за собой уволочь в эту тьму беспросветную теперь хочет? Там, за рассветом, ничего их не ждало; будущего не было, а надежды все давно похоронены были в разбитой, наспех кое-как склеенной душе. Никогда не быть им свободными, ведь свобода — красивый мираж, сказка сладкая, в которой раствориться так сильно хотелось. И счастливыми им не быть — им так уж точно.       Чудовища два, такие разные в своей непростительной сути. Отчаянием притянутые, связанные грузом преступной вины.       Склоняет Клара голову, торопливый выдох душа на подходе. Руки мягко высвобождает, чтобы тут же на щеки Эрену переместить. — Ну конечно же, — выдыхает она с теплотой мягкой. Мир ее внутренний на осколки бьется, трещит, но держится пока.       Разве иначе-то быть могло?       С ним — во тьму. До конца самого. Пока огонь ее не потухнет совсем, пока она дышит еще, будет с ним вместе. За руку так же возьмет и, если будут у нее еще силы, то к свету попробует вытащить.       Клара выбора себе не оставила, в ловушку подлую себя сама же загнала. Ну что ж, раз такова ее судьба — она все покорно принимает.