Танцуя с чудовищем

      Осень приходит с ветрами, с дождями холодными и слякотью дней. Дыхание ее тихое, как сопенье в ночную пору: еще пока незаметное, но ощущающиеся уже во всем незначительном.       Лист с ветки срывается пожухлый, падает, изящно кружась по спирали, на плечо. Клара рассеяно смахивает его рукою, поднимает голову, вглядываясь в сизые, низкие тучи.       Свежо.       Дождь, что ли, к обеду собирается? Успеть бы с делами в городе расправиться, а то мокнуть ей совсем не хотелось.       Август к концу подходит, а с ним и спокойная, мирная жизнь. — Пятнадцать кур, восемь мешков крупы. Тридцать килограммов картофеля, — вычеркивает Клара из списка в блокноте. — Ну? И че встали? Взяли и понесли.       Конни бурчит себе под нос гневное: «Чего раскомандовалась?», но тем не менее мешок тяжелый на плечо взваливает и медленно с ним к выходу со склада бредет, где телега дожидается.       Армин там стоит, лошадь поглаживая серую по шее мощной.       Эрен молчит, лишь качает головой, провожая Конни взглядом. Берет другой мешок, а второй, с тушками, Клара ему во вторую всучает.       Дни текут размеренно, неторопливо, в постоянной повседневной суете. Замок привести в порядок, вычищая под бдительным взором Леви каждый уголок. Поставщиков найти новых, спонсоров. Благо, не Кларина эта забота. Ее: лишь проследить, чтобы все, о чем командование договорилось, на кухню в срок попало.       День назначенный приближается неукоснительно. Мерит шагами нетерпеливыми, оббивая порог. По ночам чудится поступь зловещая и страшной представляется звездная ночь. — Умру, точно помру! — бубнит в страхе Клара, натягивая одеяло до самой макушки.       С соседней койки вздох понимающий раздается. То Саша без сна ворочается, которую ночь уже? Микаса, хоть и не спала тоже, но никак не выдает своего смятения.       И правильно, — думает Клара. — У нее хватает в жизни трагедий.       Любимый на другой женится, сердце разбитое во век теперь не склеить. Но гордость распирает там, где не нужно этого вовсе, так что для Эрена ее, гордости той, не осталось совсем. Умрет за него — ничего не изменилось. И любовь свою несчастную через жизнь сломанную пронесет, словно крест на Голгофу. Под суровыми ударами судьбы она выстоит, чтобы однажды закату улыбнуться, поприветствовать как друга старого и в объятия его нежные войти.       Скоро, совсем уже скоро все это будет. Со всеми ними произойдет. Там, в змеином гнезде, что шипело ядовито — там смерть всех их давно уже ждет.       Клара умрет, у нее не осталось никаких сомнений, но умрет кем-то, а не безродной дворняжкой. Радоваться ли тому или, наоборот, грустить — так и не решила. Беду ли она согласием своим на авантюру эту бессмысленную накликала — не знала. Надо ли? Зачем?       Предложение то спонтанное, о котором Эрен потом (как знать?) не раз уже пожалел, закономерностью было. Ожидаемым чем-то, чем-то до банального простым. Честный он, этот Йегер, живет по каким-то своим заветам. Ну, походил бы, подумал он еще, может, с годик, а все равно бы тот же самый итог бы был.       Но Клара видела, как глаза его почернели, как малахит растворялся в желтой, едкой кислоте. Не заметны те изменения пока еще были. Не для Клары, само собой. Клара любую деталь подмечала, откладывала, запоминала, чтобы потом, в тишине оставшись, подумать. Сделать выводы, и так ни к чему толком и не прийти. Что в том, что Эрен на глазах менялся? Ничего странного в этом и нет. Всех их эта служба доконала, превратила в кого-то других. От амбиций Жана и следа не осталось. Пора наивности с Армином распрощалась. Саша людей уже не чуралась, а в глаза им волком хищным смотрела. Конни лишь один все таким же балбесом казался, но Клара понимала хорошо слишком, что это уже не образ жизни, а маска искусная — в Конни что-то темное таилось, часа своего ждало, чтобы наружу торжествующе выбраться.       А кем она сама-то стала? Страдания чужие и раньше ее не заботили — Клара взгляд отводить от бед людских предпочитала, губы кривила и спешила уйти. Клара о жизни своей слишком заботилась, эгоистично стараясь за счет других на плаву удержаться.       Океан жизни беспощаден к ней оказался. Может, потому потопил, выбросив в мире этом жестоком? Тьма у нее внутри клубком вибрирующем свернулась, спала, ждала часа, чтобы наружу вырваться.       Может, скверна ее нашла себе кого поинтереснее и посильнее, поэтому Клара так в Эрена вцепилась?       Их поженят быстро, без всяких задушевных церемоний. Эрен форму парадную наденет — плащ цвета болота их окружающего, до самых колен, возможно, одолжит у кого-то светлую рубашку…       Она же, хоть тоже солдат, будет в платье белом. Простеньком самом — не помпезном. Шлейфа длинного за ней не потянется, но тянуться будет зловонное вечное, то, чего во век теперь уже не снять. От чего за всю жизнь короткую не отмыться.       Пальцы Эрен с ее переплетет, руки им обмотают грубым, льняным полотном. То будет саваном их, повезет — с ним же и похоронят: вместе, рядышком, в могилке одной. «Эрен Йегер. Клара Йегер. Солдаты, отдавшие жизнь за человечество», — на надгробии их общем любовно кто-то выведет.       В предрассветной темноте, при свете лишь почти оплывшей свечки, Клара пишет завещание: похоронить ее в платье подвенечном, и цветы к ней не приносить, а сажать. Чтобы расцветали каждую весну, чтобы жизнь была там, где царила смерть.       Помоги мне, Боже, пережить этот день. Защити, Мария. Пусть тело мое не будет изуродовано слишком. В мире Твоем умерла красивой, молодой, полной надежд, так не лишай меня Милости Своей и здесь.       Слезы капают на бумагу желтую — темнеют капельки соли. Море бушует в ней, накатывают на сердце волны жестокие: разбивают все мечты они больно, без жалости бьют снова и снова.       Мама… Мама, знаешь, твоя дочка замуж выходит. Запоздала, знаю. Ты так на свадьбе моей погулять хотела; внуков понянчить мечтала. Прости, что была я плохой дочерью. Прости, что надежды твои не оправдала…       Клара дорожки влажные утирает торопливо, шмыгает носом непозволительно громко. Лист складывает, пряча под подушку. Когда постель ее придут убирать — найдут. Прочитают. И прощения за нее кто-нибудь близкий у Неба попросит. «В платье подвенечном меня похороните. На могилке цветы белые посадите. У многих народов белый — цвет траура. Но белый — чистый, непорочный. Пусть жизнь будет, пусть будет красота среди печали. Помолитесь Марии за меня, Деве именно, а не стене бездушной. Будет милостива Она, я снова возрожусь. Помолитесь, чтобы не в этом мире…».

***

      Свадьбу гуляют шумно, и совмещают с событием далеким от радости любой. Церемонию проводят с утра, а вечером уже пир всех поджидает. Проводы то — с гулянья сразу на фронт. И удачно все так совместили. Действительно, к чему лишние траты? Свадьба — подумаешь! Завтра умрут они уже все, последний раз надо желудки набить, выпить для храбрости. И обо всем поговорить.       Ломятся столы от яств дорогущих: свинина, говядина, колбасы, сыры…       Саша на кушанья смотрит жадно, взгляд теряет всякую осмысленность. Пальцы подрагивают ее в волнении, нетерпение читается слишком явно.       Пир такой — священнодействие, целый ритуал, проводить который нужно со знанием дела. Может, поэтому она Конни за руку хватает больно, когда он, опрометчиво так, без уважения должного, кусок солонины прямо из-под носа у нее вытащил?       С двух сторон Сашу хватают под руки, да только ни Жан, ни Армин удержать ее не могут: брыкается она, размахивая ногами. «Мое! Это мое!» — кричит.       Клара наблюдает за сценой с улыбкой легкой, даже не подумав прятать веселье в глазах. Пригубливает щедро разбавленное водой вино, смакуя вкус приторный на языке. — Какая же свадьба без драки? — со знание дела она говорит. Да только не свадьбу их отмечают, а поминки заранее проводят, ведь завтра, чуть свет, уже…       Пить никому нельзя. Завтра в логово змеиное — Шиганшину — надо будет выдвигаться. Внешняя беззаботность не может скрыть волнения взглядов. О чем угодно говорят, только не о завтрашнем.       О Кларе и Эрене шутят, то и дело за их счастье стаканы поднимают. Да только знают все, что счастье то недолгим окажется. Им дана лишь ночь одна. Лишь несколько темных часов, чтобы прожить целую жизнь. Состарится в ней и умереть вместе. Как задумывал здешний жестокий Создатель. А может, просто посмеяться хотел? Ведь обрек он детей своих жить внутри стен, рай для них создал, от мира огородил. Да только, как известно всем, закрытый рай недолго спокойной, тихой гаванью останется, бойней тот станет, где друг лучший — враг тебе смертельный, а смерть быстрая — желанная награда.       Душа станет птицей белоснежной и, пронзительно крича, улетит за горизонт. В вышине, где загорятся звезды, будет плач лебединый пронзительный раздаваться. — Ты выживешь, — прошепчет Клара перед самым рассветом. — Несмотря ни на что — победишь. — И ты, — скажет ей Эрен не оставляя времени себе на раздумья. — А я — может быть, — решит быть честной Клара. — Больно мне будет это точно. Но то будет недолго, лишь миг, и если Мария дарует мне свое благословение, то я домой вернусь, и если уж совсем повезет, то забуду обо всем. Вспоминать буду как сон давнишний. А ты останешься… — Не смей так говорить! — разозлится Эрен. В темноте его силуэт будет казаться черной громадиной гор, но Клара не вздрогнет больше, не испугается и взгляда не отведет. — Нет, ты послушай! — заупрямится Клара, за руку схватит проворно, ногтями впиваясь почти что до красных отметин. — Мир жестокий, и тебе пора принять это. Столько раз он убеждал тебя в том, что как хочешь ты — не случится. А посему готовым надо быть ко всему. Так вот слушай же: я не сильная, не говорю, что умру обязательно, но ты готов к этому должен быть. Не оплакивай меня долго, не вспоминай с болью потом. О будущем думай, о себе. Выдержи положенный приличиями траур и дальше живи. Помни, кто ты, и знай, что только чудовище сможет убить других чудовищ.       Чудовище он. Эта мысль давно его посещала, и станет горьким напоминанием потом. Но пребывая в благом неведении, Эрен губы дрожащие поджимает украдкой, на Клару то и дело глядит, будто целиком ее взглядом охватить хочет. Запомнить такой: с белой кожей, лишь слегка щеки и кисти тронул загар; ее, такую родную, с едва заметными на носу веснушками.       Солнцем целованная, жаждой жизни зараженная — такой она останется в памяти жить, беспокойно ворочающейся в лучах утренних. Да только не хочет Эрен прощаться вот так: так преступно-неправильно скоро. Впереди их бесконечный горизонт заждался, мир целый сразу за гранью облаков. Добраться туда будет сложно, но не для того ли жизнь человеку дана, чтобы за мечтою своей тот следовал? Разве не для этого гербом им крылья служат, чтобы позволить к звездной вышине однажды взлететь? — Ты только живи, не умирай, хорошо? Обязательно выживи, — шепчет Эрен с болью, склоняется к ней и целует в висок, припадает губами, задержав прикосновение. Хочется верить, так хочется знать, что не прощанием то было. Чтобы не шептать потом звездам далеким: «Прости… прости, что тебя не сберег».       Но пора собираться уже: крепления проверить, убедиться не стерлась ли совсем подошва сапог… Клара просыпается и тут же судорожно проверяет все досконально, скрупулезно водит пальцами по ремням с вечера в углу оставленных, бляшку каждую ощупывает, а пальцы предательски дрожат. — Дай помогу, — говорит Эрен, движением уверенным подхватывает обмундирование, и держит, будто помогает всего лишь надеть пальто. Клара руки поднимает нехотя, позволяя «доспехам» место на плечах положенное занять. Эрен затягивает ремни на ее спине потуже — как она просит. «Не туго?» — спрашивает. «Нет.» — ответ звучит сухо.       Как средневековый корсет, — думается ей. — А нянюшка к балу собирает.       Первому и последнему балу. С Сатаной она на пляску собирается, дьяволу в глаза с вершины стен смотреть будет.       Отпусти. Отпусти же меня! — губы бескровные прошепчут. — Дай мне спокойно в мир иной уйти.       И вроде бы на лице ее отражается что-то, ведь Эрен, стоящий напротив, на миг губы поджимает, отводит взгляд. — Идем, — бросает торопливо. Куртку форменную подхватывает и первый покинуть комнату спешит.       Там за порогом, в полумраке неосвещенного коридора — черта. Жизнь на «до» и «после» разделится. И как раньше уже не будет ничего.       Клара за Эреном следует, вместе с ним спускается во двор. Но замирает у двери тяжелой, наблюдая из-за угла своего темного, как Конни Эрена по спине от души хлопает, шуточки грубые, похабные отвешивает. Да только в глазах страх слишком явно читается такой же. У Конни такие же напряженные плечи. И синяки под веками нижними на бледном лице красноречивее любых слов выделяются.       На лошадях доехать до Троста, переправить их на подъемниках за стену, оттуда галопом до Шиганшины прямиком. Клара к лошади своей серой подходит, проверяя хорошо ли закреплено седло. — Чего хмурая такая? — спрашивает у нее возникшая за спиной майор. Клара вздрагивает от испуга, поворачивается к Ханджи круто и по привычке честь отдает. — Майор! — обиду в голосе скрыть не получается. Клара хмурится все сильнее, вызывая у женщины легкую, понимающую как будто полуулыбку на лице. — Ты помнишь план? — спрашивает. — При Эрене быть. Защищать ценою жизни, — как мантру заученную ровно чеканит.       Пережила она уже это «ценою жизни». Свыклась. Смирилась.       Во имя человечества. Ради свободы.       Да только нет и не было этой свободы ни у кого и никогда. Миф все это, иллюзия, приправленная чем-то горько-острым. — Верно, — кивает майор. — Но ты не хочешь.       Клара голову вскидывает, удивленно глядя Ханджи прямо в глаза. Потом плечами передергивает, спешит спрятать взгляд свой, помрачневший, за ресницами. — Какая разница, чего я там хочу? — недовольно буркнула. — Это никого не волнует. Свое я уже получила. Что хотела от жизни взяла. — Клара вздох торопливый, болезненный делает и усмехается горько. — Так что теперь это мой долг за него умереть. В огонь и воду за ним, пока скорая смерть не разлучит нас. — Хорошо сказано, — хвалит Ханджи. — Ну… все, кроме части про смерть.       И вдруг обе руки ей на плечи кладет, и невольно взгляд Клара свой вскидывает, все внимания к Зоэ приковывая. — Ты уж выжить все же постарайся. Никто не знает, что нас ждет, но я верю, что все ответы мы найдем именно там — в Шиганшине. — Найти-то найдем, но сколько людей при этом поляжет?       Клара улыбается грустно, с благодарностью робкой на Ханджи глядит. Не знает она: попытка ли это была подбодрить ее перед неминуемым или просто напомнить майор пришла, какая ответственная роль ей уготована.       Про договор их Клара помнит. Все время напоминает себе, для чего ее в Разведке терпят. Эрену никто из них не доверял: так по крайней мере раньше было. Она рычаг давления всего лишь, чтобы чудище суметь контролировать. Попытка по-хорошему, если что, с ним договориться.       Актуально ли это теперь? Кто его знает… Слишком долго она уже разведчиком служит, слишком крепко с легионом этих смертников повязана.       Клара Йегер. Как же смешно! Была такая спокойная, размеренная жизнь; план, что казался идеальным, теперь уже силы не имеет. На стенах отсидеться не получится, в запас ее не спишут. И сегодня уже с рассветом она помолиться, чтобы смерть ее быстрой и безболезненной была.       Клара голову кверху поднимает, подставляет лицо солнечным, теплым лучам. Порыв ветра, налетевший неожиданно, до самых костей пробирает. Странно… Конец августа только, а холодно, словно вьюга суровая по-зимнему бушует.       Мария… смилуйся. Святая Клара, не оставь без покровительства своего…       Но демона взгляд льдистый, на нее обращенный, заставляет забыть, что там в молитве своей она прошептать хотела. То Эрвин Смит наблюдает за ней пристально, внимание свое мимолетное на ней останавливает и будто бы к месту пригвождает.       Нет, не за Эрена она умрет, а за непомерные амбиции начальника-самодура. Как и все остальные, впрочем… Глупцы, что не тому человеку доверились, не того своим командиром величают.       Не Эрвин, совсем не Эрвин Смит, надежда всего человечества. Почему же никто этого видеть совсем не хочет?       Сколько из них домой вернется? Скольким из них после всей бойни кровавой не сойти с ума повезет?