Танцуя с чудовищем

      Мир красный — в огне. Как часто! В агонии бьется, хрипит, корчась в предсмертных судорогах.       Нет. Стоит по-прежнему на трех китах, безмятежный. Небосвод над головой проплывает неторопливо, белым маревом окрашивает землю под собой. На лугу пасутся олени, без интереса шевеля ушами на очередной громкий звук: не пугаются, не бегут они в страхе — забыли, как страшен человек пришедший к ним в лес. Птицы щебечут в ветвях по утру, наполняя безмолвие жизнью.       Только люди, упрямые, не желают плыть по этому потоку. Роют настойчиво ответвления в этой реке жизни ненужные. В валуны упираются и огибать их не желая, бьют по ним тысячелетия, пока твердая порода не сдастся под натиском, давая человечеству продолжить ту дорожку кривую, узкую дальше.       В вышине облака проплывают. Окантовка окрасилась позолотой утра. До этого были серы, как молоко парное — с этой раздражающей пенкой в самом центре чашки. А может, то предсмертные блики всего лишь?       Последней мыслью было, что все — отмучилась. Наконец-то!       Кровь по ногам струилась, окрашивая последние светлые участки форменных брюк тошнотворным. Клара взгляд поднимает измученный, смотрит в глаза родные, наполненные беспокойством непритворным.       Зеленый дымкой поддергивается, блестит жидким золотом в их болотной глубине расплывчатый блик. — Дай мне умереть, — просит она через силу. — Не хочу я так больше…       Голос хриплый вырывается через усилие непомерное. Едва слышен. Эрен присаживается к ней, руки ее поднимает, прося обхватить его за плечи покрепче. Только нет у Клары больше сил ни на что.       Где он был, когда она к крыше отлетела? Почему не подхватил, когда грузно шлепнулась она на землю под тяжестью обмундирования, никак не подходящее под хрупкость ее девичьих плеч? Ее сил и хватило, что только в переулок отползти и молиться, чтобы больше ничего с ней уже не происходило.       Сознание ускользало, на миг погружая ее в темноту, но страх, стучавший о подкорку, адреналин не выветрившийся, будили ее нещадно. Клара стонала слабо, все время шепча: «Помогите». Но кто ей поможет, кто спасет, когда вокруг одна неразбериха?       До Шиганшины по прямой добрались они быстро. На стены взлетели, словно птицы, охваченные встречным весенний порывом. А дальше сумятица одна творилась, театр абсурда. Тот Звероподобный, с ухмылкой вполне человеческой, был живым олицетворением, что всегда все будет по пизде идти, каким бы хорошим изначально не казался план.       Сила — в единстве, — говорил какой-то древний мудрец. Но единство быстро трещинами пошло, когда в их сторону полетели тяжелые камни. Плющили, давили, словно тапком лупили по насекомым. Такими они и были — жалкими, мелкими, дрожащими. — Не хочу, не хочу умирать! — истерично кричал новобранец Флок. За голову схватился и припал к земле, сотрясаясь в рыданиях.       И я. Я тоже не хочу, — могла бы ответить ему Клара, да только дыхания не хватало, чтобы выдавить из себя хоть какой-то звук.       Вместо этого она голову к небу задирает, шепчет беззвучно заученную когда-то в детстве молитву и осеняет лик крестным знаменем, к губам дрожащим пальцы прижимает, шепча: «Помилуй, Боже» и, взгляд потемневший поднимая, на Армина смотрит, сверлящего ее с изумлением недоверчивым.       Улыбается ему рассеянно. Через силу почти что. Ну и что, что услышал, узнал о том, что другим богам она молится, что жизнь им свою вверяет и о легкой смерти просит. Неважно это все уже. Голгофа — вот она, перед глазами, до самого горизонта раскинулась. До стоящих в шеренгу титанов безмозглых, до прокуратора в зверином обличии. — Прости, дружочек, кажется, морей нам с тобой не видать, — говорит она виновато. Будто ответственность за столь чудовищный просчет на ее плечах лежала.       А ведь провожали их как героев: с ликованием, с надеждами, с улыбками. И не представлял, не ведал никто из той толпы под ногами безликой, какова цена окажется. Непомерной.       Непосильной.       За что?       Клара глаза слезящиеся держит упрямо открытыми, но голова мотнулась обессилено и сползла она по стене, скрючиваясь с трудом. Болело. Так дико распирало что-то там изнутри, и кровь лилась, кажется, что ото всюду. — Приди. Эрен. Приди, пожалуйста. Спаси меня. Помоги…       Шептать она лишь могла; звать, сама не зная зачем. Стих шум боя давно, и пение птиц уже совсем не слышно. Город-призрак сгущался над ней, звал, предлагал и ей приведением стать, присоединиться к таким же неприкаянным душам и вечность по узким этим переулкам вместе с ними бродить.       Хорошо. Там ведь не будет боли. Не будет же? А уж сожаления она как-нибудь переживет.       Рассвет окрасил верхушки стен, скользнул, смеясь, по крышам брошенных когда-то домишек. Кларе чудились в бреду ее жарком топот ног, крики, отчаянный плач.       «Кто-нибудь! На помощь!», — ревела какая-то женщина, забившись в темноту между домами. Ах, да вот в эту как раз — вон, башмак сиротливо, плесенью поросший, валяется; вот она, причитает, с ужасом смотря в чистые небеса; и преградила, закрыла весь свет нависшая над переулком отвратительная рожа. Скалилась Смерть в той безумной улыбке; и не роптала больше женщина, осознав, какая участь ее нагнала.       Ей тогда никто не помог. Не поможет никто и Кларе. Умрет она здесь, истекая кровью. Ведь больше никого звать она была не в силах.       Почему он не приходит? Почему бросил ее одну умирать в этой адской боли?       Так больно… Так дико, страшно больно!       Клара скулила, пока штаны совсем не пропитались смрадной кровью. Не ждала она уже никого, и у Неба больше ничего не просила.       Вспышка боли невыносимая простреливает нутро, когда Эрен на руки ее поднимает. Кричит она сдавленно, жмурясь крепко и инстинктивно старается в комочек сжаться. — Я тебя запачкала, — пытается разбавить она тягостное зачем-то. — Как не вовремя они пришли… — Кто пришел? — бесцветно Эрен интересуется. Бежит он почти, сердце в груди стучит глухо, от страха замирает. Ранена. Наверное, разорвало ей что-то внутри, раз кровью так истекает.       Клара… умрет…       Инъекции больше нет. Как нет жертвы под рукой обездвиженной. Кларе не стать титаном, не спастись.       Может, Ханджи помочь сможет?       Майор в удивлении замирает над Кларой. Щурится близоруко, когда осматривает ее с мгновение: придирчиво так, будто тушу на доске разделочной разглядывает. Потом глаз, повязкой не прикрытый, закрывает, вздыхает тихо и чему-то качает головой. — Вы же поможете? Она будет жить? Скажите? — требует Эрен сиюминутного ответа. Но голос подводит, превращаясь в дрожащий, свистящий фальцет.       Только Ханджи ответа на это не знает. Присаживается неуклюже, щупает пульс. Веко поднимает, проверяя реакцию зрачка на свет. Вздыхает вдруг тяжело, замечая кровь в промежности. — Будет, — твердо говорит она. — Обязательно будет.       Но глаза почему-то отводит, почему-то вздыхает так, что чувствует Эрен закованным себя в толщу арктических льдин.       Позабыл он о ней, о жене своей, сразу в круговерти потерь ее взглядом не отыскал.       Жива, — надеялся он. Всегда — непременно — рука об руку из всех передряг спасались. Спасутся и теперь.       Бледной, мертвенно-бледной, казалась ему сейчас Клара. Мутный свой взор она бросила на Ханджи, услышав этот ее полный тяжести вздох. — Ничего, — приободрила ее майор, погладив по чумазому лицу. — Ничего, — прошептали Кларины сухие губы. Руки дотянулись с трудом до ремня на штанах, да там и упали безвольно. Глаза ее снова закрылись. Лишь бы не навсегда.

***

      Мельтешение меняет декорации. Акт завершен, а антракт, к сожалению быть может, она пропустила. Отыграв в трагедии, не зная роли, теперь сцена подготовлена для мизансцены, где, очевидно, пора выходить на поклон.       Клара лежит в лазарете. Первые дни боль была невыносимой. Но жар бил изнутри, не давая прочувствовать весь этот спектр ощущений. В бреду Клара бормотала бессвязное: мать звала, о сестре вспоминала, той, что по отцу была всего лишь и виделись с ней от того редко.       Прости меня, — говорила ей Ева в последнюю встречу. — Это я испортила твое платье на выпускной.       Поэтому пришлось Кларе идти тогда в костюме. Бабочку нацепить строгую, одолженную у тогдашнего парня. Улыбаться радостно и делать вид, что образ тщательно продуман до всех мелочей.       Ой, да брось! — махнула рукой Клара неловко. Выпитое мешало взгляд сфокусировать четко, поэтому потянулась она к сестре неуклюже, обнимая ее за плечи с трудом. — Дождусь выпуска твоего из универа и тогда отыграюсь по полной!       Что ж, не судьба, видимо. С сестрою уже никогда ей не свидеться.       Ева. Ева, где же ты?       Но вместо сестры другие черты возникают перед мутным взором. — Эрен? — зовет она слабо, когда сознание возвращается на краткое мгновение, и Клара чувствует свою руку в чужих пальцах сжатую. — Клара! Тебе лучше? — склоняется над ней лицо бледное, перекрывая тенью потолок деревянный.       Но Клара вновь во тьму ускользает, и вновь видит минувшее. Слышит шум толпы, овации. Отзвуки первых аккордов гимна в ее честь наполняют триумфом.       А потом лишь звучат воспоминания в отдалении, когда она вырывается из забвения. На этот раз окончательно.       И тяжело было на сердце, и пустота внутри ощущалась бесконечная, потому что чувствовала, что лишилась последней надежды на будущее беззаботное, о котором так часто грезила.       Но ведь жива еще, ведь все еще здесь. И боль зудит в каждой мышце, в кончиках пальцев покалывает, будто целует ее ласково существование, твердя, убеждая: я здесь, а значит здесь же и ты; жива до сих пор, скажи там, парню сверху спасибо за это.       Кто-то голову ее приподнимает, помогая напиться. Клара жадно глотает воду, потом просит еще.       Врач со строгой бородкой, хмурясь, осмотрел ее придирчиво. «Жить будешь», — новостью обрадовал, — «Да только детишек тебе уже не видать».       Клара новость воспринимает вяло. Имелись у нее подозрения на сей счет. В ответ она вздыхает только устало и просит дать ей время с этой новостью переспать. На самом деле просто полежать в тишине ей хотелось, о прошлом своем позабытом за давностью лет наплакаться вдоволь, и принять, осознать, наконец, что жить она будет. Что наступит для нее завтра все же, что планы можно на десять лет смело вперед расписать. Только чернота была в том будущем непонятном. Что делать со своей жизнью теперь?       Утром ее майор навещает. С перебинтованной головой она какой-то чужой Кларе казалась. Замерла перед койкой ее, глядя единственным глазом на нее сверху вниз с близоруким прищуром. — Молодец, что не сказала, — изрекла она многозначительное, наконец, усаживаясь рядом на табурет.       Клара уже тогда сидеть может, сцепляет пальцы на светлом одеяле, отковыривая заусенец на большом неаккуратно. Что ей утешения эти? Плевать, собственно, уже. Сама жива осталась — и на том — хорошо. — Эрену не нужно знать. Сейчас он необходим человечеству, — Ханджи настаивать продолжает.       Клара промолчала, не став отвечать на очевидное.       Выкидыш. Обидно, наверное… Да только никаких чувств остро-непереносимых не было. Лишь злость, что пришлось пройти через такую агонию.       Жизнь — циклична. Все повторяется, если на ошибках собственных не желаешь учиться.       В первый раз было легче. Медицина была другой: вип палата и круглосуточное наблюдение. Тогда она, правда, знала о своем положении, но решила, что — авось — пронесет? Срок был маленький, здоровье как у лошади. Ведь соревнование то было таким важным — судьбоносным, можно сказать. Молодая, глупая, что поделать?       А тогдашний жених бросил, отводил взгляд перед этим целый месяц и вид делал, что ему жаль.       А Кларе жаль не было. Несвоевременно, вся жизнь впереди — успеется как-нибудь потом. Да не успелось. А в этой жизни уже и не сложится. Медицина, ведь, совсем не та! Сама жива осталась — и на том большое спасибо. Все остальное уж как-нибудь она переживет. Со всем ведь смириться можно, любую участь принять, особенно ту, какую никогда для себя не мыслил. Руки-ноги целы, ходить она сама может и мир этот видеть и слышать все так же отчетливо способна. И вот тебе — счастье!       Клара одеяло в дрожащих пальцах стискивает, болью пульсирует палец, откуда она так резко выдрала злополучный заусенец. — Вам доктор сказал? — бесцветно совсем Клара осведомилась. Ожидаемы были губы поджатые в ответ, взгляд, который в сторону отвели, был предсказуем тоже. Вот только руки крепкие, мозолистые, которые потянулись, пальцы ее накрывая, неожиданностью стали.       Клара голову поднимает, на майора смотрит задумчиво. Улыбается через силу — натянуто. — Полно, майор. Я не переживаю. Хорошо, наверное, что так. Все равно не ко времени, не к месту…       Не спрашивает Клара, прошла ли сама Ханджи через нечто подобное. К чему ворошить старые раны? Лезть в это чужое болотце, когда свое день ото дня разрастается. И пованивает все невыносимее.       Ханджи в ответ кивает, задумавшись о чем-то, последний раз сжимает руки ее в знаке поддержки, а после с табуретки поднимается. — Через неделю нам велено прибыть в столицу. К тому времени, ты уже будешь здорова.       Клара дергает плечом нервно, на подушку откидываясь. Смотрит на Ханджи долго, пытливо. — Сколько выжило? — спрашивает. — Десять, включая тебя, — упавшим голосом отвечает. — Десять… — повторяет Клара тихо.       Конни, забегавший проведать, рассказал, что случилось. Армин, бедняга, удостоился той чести сомнительной. Титан теперь. Чудовище.       Обгорело у него тело, почернели зубы, дышал из последних сил, цепляясь за остатки существования. Наяву будто в аду поджаривался, прошел через агонию страшную.       Бедный, бедный Армин…       Вот, кто совершил подвиг, вот, кто героем был. Он и те, кто пали ни за что.       Ах, ну нет, за правду погибли. (Не смей их подвиг обесценивать!)       За ту, что Эрен вещал голосом монотонным, когда Клара, набравшись сил, в подвал к нему спустилась. В камере соседней, где раньше обитала Клара, теперь сидит Микаса. Хмуро смотрит, провожая взглядом пустым, нечитаемым.       Клара мельком на нее взглянула лишь, и все, с чем сюда пришла, растеряла разом. Зачем приходила-то? Что сказать она хотела: рада, что жив ее муж? Так очевидно же. Что семья его с ним — конечно же! А то, что на сердце у нее тяготилось, что на замок она в себе заперла, то Ханджи права — оно не имело никакого значения. — Атакующий титан — вот его имя, — слышит она голос Эрена из клетки. — Во все времена он всегда шел вперед, не подчиняясь ничьим приказам. Такова его сила. — Тебе это подходит, — говорит Клара, делая последние шаги и показываясь напротив его решетки.       Эрен смотрит на нее с запоздалым удивлением. Шевелится на койке и поднимается, к решетке подходя. — Зачем ты пришла сюда? Тебе уже лучше?       Голос его ровный, монотонный не обижает ничуть, ведь в глазах она видит немой укор: надо было в лазарете оставаться. Надо было рекомендации врача слушать. Сказал лежать — так и лежала бы. А она босиком, да в сырости — совсем себя не жалеет. Дуреха! — Лучше, — врет Клара, игнорируя головокружение предательское. — А тебе?       Взглядом встречаются, замерев по разные стороны разделяющей их преграды. Красноречиво так совпало. Показательно.       А мне — ни черта, — читается во взгляде его горящем. Клара усмехается, прикрывая веками сомкнутыми муку в глазах. Руки складывает на груди, боком к решетке приваливаясь и просит тихо продолжить Эрена свой увлекательный рассказ.       Слушала, осознавая, впитывая… Не верила, конечно же: что еще за такая кармическая связь? Все в точке одной сходилось? Действительно — центр Вселенной, нулевой меридиан.       И куда ей со своими проблемами земными, низменными? Так мелочно, право, так в человеческом духе оплакивать то, чего изначально у нее быть не могло.       Сожаления были, продиктованные привитым воспитанием. Всего-то! Учиться она должна, молодость, лучшие годы на зубрежку формул бесполезных отдать, потом карьеру строить так безнадежно далекую от тех зазубренных физических постулатов, а потом замуж выйти (обязательно за красавца писанного, за умницу-разумницу, да чтобы руки росли из места правильного непременно), детишек нарожать и уже им, как в цикле сломанном, диктовать, как жить надо было.       Кларе повезло с родителями: не тыкали носом все время, что образования должного она не получила, не придирались, что к тридцати вся сломанная-переломанная будет. Приняли, смирились с выбором Клары.       А сейчас… Сиротой она была: без роду и имени…       Ну, не станет она матерью, жизнь новую миру не подарит, может, и хорошо. Детям в этот мир ужасный не стоит приходить. Никому, по правде, не стоит. Но не у всех был выбор. Ей вот, например, не дали.       А то, что пока еще нутро болит — так ничего. Пройдет рано или поздно. Затянутся рубцы, побелеют шрамы, и в старости о себе напоминать не будут — Клара знает, что не доживет ни за что до седин. Судьбу свою она с чудовищем связала и теперь втроем они кружатся в этой пляске безумной: они вдвоем и Смерть.       Но Невеста Вечная уже не страшила своим образом мрачным, а казалась подругой близкой, встреча с которой, вопреки, откладывалась все время. Да то ничего — не долго ждать осталось. Клара читает конец свой близкий в Эрена взгляде, чудятся во мраке казематов темных отблески костров войны. Те горят, отливаясь краснотой, и вместо золы кровь из них черная вытекает.       Миру этому должен прийти конец. Ни у кого не будет будущего в этой страшной реальности. Крики нерожденных детей, плач несостоявшихся матерей, причитания в страхе бегущей толпы — то не новые давно сюжеты, но так пугающе близкие. — Какой сумасшедший мир, — качает головой Клара, когда Эрен надолго замолкает. — Давно ведь горит, пожирает сам себя, а никто в упор не замечает.       Эрен медленно поднимает голову, с хмуростью ему несвойственной на жену свою взглянув. Клара вздрагивает против воли, отступая невольно на шаг. Там, за решеткой, чужой был кто-то, не знакомый, страшный…       В глазах его Клара свое отражение темное видит. Чудовище там, во взгляде Эрена затаилось, утягивая всех и вся за собою на дно.