Танцуя с чудовищем

      Эрен маленькой ладошки Хистории касается, и в тот миг, когда тепло тихое его горячих, мозолистых пальцев коснулось, перед ним открылся неведомый доселе Простор.       Среди звезд, не имея под ногами видимой опоры, он проносился назад и вперед через бесконечность эпох. Лица, имена, события звучали в единой какофонии, оставшись с ним навсегда; поселились те у него в груди: раздирая нещадно, мешая дышать, жить и даже мыслить ясно.       Свобода — не просто красивое слово, то реальность, которую вполне можно достигнуть. Но какою ценой?       Скверна внутри будет день ото дня разрастаться, поражать она будет каждую клеточку в организме и расти будет до тех пор, пока из его хладного трупа наружу не выйдет; помчится то зло всего человечества дальше, ища новую цель и новых врагов.       По этой дороге пройти предстоит ему в одиночку, отказавшись от всех прошлых уз, каждый день, каждую минуту до самого своего конца лицезря ненависть в дорогих, любимых глазах. Он отворотит всех от себя, за кого отдаст жизнь, не раздумывая, обратит против себя страны, народы. Поколения. И время само окажется к нему беспощадно. Запомнят его как кровавого тирана, как чудовище, которым так часто его в шутку Клара дразнила.       Права оказалась, чертовка. С самого начала ощущала этот неизбежный итог. Правильно делала, что бежать пыталась. Как жаль, что Знание это запретное Эрену не открылось раньше; теперь винил он себя, что не позволил Кларе своей убежать.       Звезды мерцали насмешливо, лукаво блестели вокруг, чтобы тут же смешаться в общем потоке движения бешеного.       Рев титана раздался едва слышным, и нарастал с каждой секундой, с каждым пройденным шагом вперед. Страшным показались открытые сцены. Наполнены кровью, смрадом и огнем. То его было кличем — это свой он увидел не искупаемый грех.       Он. Он один возьмет на себя эту ношу, станет всеобщем врагом. Во тьму в одиночестве гордом шагнет он с достоинством, смерть ожидая, словно друга заклятого, в конце этого звездного пути.       И никого, ни единой сочувствующей души не будет рядом.       Никого. Никого не должно рядом с ним быть. Что же для этого сделать ему нужно? Как любовь в ненависть жгучую ему обратить? — Эрен, — раздался голос ласковый, обеспокоенный даже. — Все в порядке?       Вырвал, вытащил из этого нескончаемого кошмара. Эрен голову поднимает, глядя на королеву вымучено, жалко, но внутри расцветает благоговение ему не знакомое. Вот она — его ноша, вот он — его крест.       Хистория Райс — его отныне ответственность, его долг и его честь. Никому Эрен не позволит зла этой чистой девушке причинить. Ведь видел Эрен и знал тысячи разных концов для нее, чьим невольным соучастником станет. Но лишь в одном — если рядом с нею он будет — то для Хистории все хорошо обернется.       Достать бы на это непозволительной смелости. Чтобы предать всех, кто дорог ему.       Эрен прощения просить ни у кого не станет. В глаза заглянет каждому и молча скажет «Прощай».       Не поймет никто тот молчаливый, полный затаенной боли, посыл. Может, однажды. Когда-нибудь, когда Эрена уже не будет на свете… ...       Дни потянулись, похожие один на другой. Медаль на груди, словно раскаленный метал: жгла беспощадно, оставляя на коже незаживающее клеймо.       Что те медали, награды, всеобщая любовь, что то воодушевление, поселившееся в сердцах людей? Не знали элдийцы пока, что судьба, эдакая их злая подруга, готовила для них уже вскоре.       Утро, чуть свет, он просыпался после пары часов беспокойного сна. В тех снах он снова оказывался среди звезд, ища взглядом все время, куда те указывали ему путь. Там впереди ждало его что-то, манило, звало и влекло. Но просыпался он раньше, чем успевал добраться до конечной точки пути. До координаты той, где все пути сходились.       Клара взглядом его хмурым приветствовала. Вздыхала тяжело и снова уснуть пыталась. Мрачной жена его стала, дерганной какой-то. Рот кривила в брезгливой гримасе стоило произойти хоть чему-то, что вызывало в ней раздражение. — Сам не спишь и мне не даешь, — сетовала она в темноте, когда пробуждался он от очередного кошмара.       Прости, — сказал бы он раньше, виноватый свой взгляд отводя. А сейчас молчит, упрямо поджимая лишь губы.       Прости, — твердил он в мыслях все время, — прости, что как раньше уже не будет. Что предам тебя, так же как всех. И дома с тобою у нас никогда не будет, того, о котором ты так страстно мечтала.       Да только о доме своем Клара давно уж забыла. Не вспоминала и вслух об этом больше никогда не говорила. Взгляд задумчивый, то и дело, к стенам обращала, бормотала под нос себе что-то на чудном своем языке.       О чем же мечтает Клара теперь? — Презираешь меня? — спрашивал Эрен вместо тепла, чувствуя в груди что-то гадкое. — Скажи, ведь ты никогда меня не любила?       Клара смотрит с недоумением, с выбивающейся из образа странной виной. — Любовь — эфемерное, — твердила она постоянно. — Любишь сегодня, завтра нравится другой. — И что же тогда тебя рядом со мною держит? — с усмешкой интересовался он. — Трусость сперва держала, — после долгого молчания отвечает Клара. Садится, подтягивая коленки к груди. — А потом изменилось что-то. Люблю я тебя, пожалуй, а как же иначе? Но в нашей жизни все чувства, словно болезнь — поддашься ей и погибнешь на передовой. Я звала тебя в Шиганшине, кровью истекая, надеялась, что ты за мной придешь. Выходит, ты первым предал? Выходит, это ты кого-то больше, чем меня, любил?       Эрен головой качает, подавляя судорожный вздох. К Кларе тянется, к груди своей притягивая. Клара, как птичка, расслабляется в его руках тут же. Обжигает плечо ее дыхание порывистое.       Нет, рано еще слишком чудовищем для нее становиться. Пусть раны сперва заживут. Пусть Клара оплачет все свои потери, смирится с миром, в котором предстояло теперь им всем жить.       Зима выдалась теплой. А может, просто людей надежда грела откуда-то изнутри? Мир вдруг впервые стал ближе, понятнее. Весна лишь придет и отправятся они вдаль: за горизонт, за моря.       Клара ждала и страшилась этого. В тот день, когда волны пенистые ноги ее омоют, она расстанется с правдой своей и по договору старому придется ей тайну свою уже всем раскрыть.       Что звезды для нее были чужими, что мир из ее снов был другим совсем. В небе синем над головой облака проплывали, а она столько лет на них глядела, ища белый, ровный, оставленный машиной чуждой всем след. — Как много мы в этой Шиганшине все потеряли, — шепчет она, сглатывая горечь с языка. — Что толку теперь о том говорить? Мы выжили — и это все, что имеет значение. Я здесь, с тобой. И навсегда так будет. Чтобы ни случилось, я за тобой последую. — Даже, если я стану настоящим монстром? — спрашивает Эрен, дыхание от чего-то затаив.       Клара не отвечает. Не понимает, видимо, всю тяжесть этого признания. Никто пока не ведает, какая ему судьба звездами безразличными была уготована. — Главное, не бросай меня одну, — говорит расслаблено Клара. И Эрен чувствует ее улыбку. — Я прощу тебе все. Я все тебе уже простила. Мы хотели вместе мир этот увидеть, и я хочу, чтобы ты сдержал это обещание.       Эрен не помнит, чтобы обещал ей нечто подобное. Но согласно кивает, подбородок на макушку ей опуская. Хорошо. Пусть будет так…       Честность ее подкупала странно. Клара всегда теперь говорила ему обо всем, не трудясь сглаживать острые углы. Как есть — все без утайки, без ненужных прикрас выкладывала. И все время ждала чего-то. Реакции какой-то ждала, получить которую все никак не удавалось.       Скорбь в ней поселилась, тяжесть на плечи давила. Да не одной ей, по правде сказать. Шиганшина всех изменила, все там свои сердца отдали, души похоронив.       Эрен с наивностью навсегда там расстался. Веру в беззаботное, счастливое будущее отринул, как рудимент.       Нет и не будет счастья на прогнившей этой Земле. Для их народа в вечности не видать никому покоя.       Исправить это ему предначертано. Для этого он родился. Ни для счастья, ни для глупых наивных мечтаний. Чудовищем с рождения ему стать суждено.       Эрен свою правду покорно принимает.       Точно так же как и Клара принимает свою.

***

      Пропадает все чаще, блуждая где-то один.       О том, что с Хисторией дни напролет проводит, становится открытием неприятным. — А, да там — помогает с приютом, — легкомысленно отмахивается от расспросов ее Конни. Он-то и сам во всем этом участие активное принимал. Оттуда рукой ведь подать до родной деревни: что стоит на часик какой-то улизнуть? Посмотреть, увидеть, что сон его страшный все еще длится. В доме родном по-прежнему титан обездвиженный, а не старушка мать, о фартук руки вытирая торопливо, спешит выйти на порог, сына — гордость свою — побыстрее встретить. Расцеловать в обе щеки и засмеяться звонко, как отпихивает он ее от себя смущенно, бормоча под нос: «Да что ты делаешь? Люди же смотрят!»       Все бы отдал Конни сейчас за это. Душу бы продал всем дьяволам и богам, чтобы мать свою еще хоть разочек в объятия крепкие заключить, уткнуться в плечико ее (теперь для него уже маленькое), слезы пряча горячие и постыдные.       Я дома, мама! Я вернулся…       Но Кларе и дела нет до чьих-то чужих бед. Да, печально, что все так получилось. Но ведь живые должны думать о живых. Вот она об Эрене все время и думает. — Отчего же меня ты с собой не позвал? — спрашивает Клара, к небу обращаясь, возведя глаза к облакам. Вздыхает, понимая прекрасно все без всяких лишних слов. Остыл, отпустил ее Эрен, чувства все под замок посадил.       Ходил сам не свой, перестал даже за собою следить. Если бы Клара одежду его не стирала, то не обратил бы и внимания, что ходит уже столько дней в грязном давно.       Побриться тебе пора, ногти постричь, — напоминала Клара хотя бы в пару недель раз.       Отмахивался Эрен от нее, как от назойливой мухи, но утром и правда щетину сбривал и опять к королевишне своей спешил.       А что Клара могла поделать? Первая любовь у всех проходит. Да и какая может быть любовь, когда вокруг царили другие боги?       Королева их светлая, с прекрасной чистой душой, взгляды всех притягивала, все тянулись к огню ее, как мотыльки. Вот и Эрен потянулся с израненной своею душой, приюта, тепла в ее объятиях искал. Ну что ж…       Кларе жаль почти не было. Иссушена, наполнена скверной давно. И предложить ей Эрену больше и нечего. Да и не хочется, говоря откровенно.       У нее теперь дел невпроворот. — Нарисовать сможешь? — живо майор интересуется, красками грязными наполняя нелицеприятную пустоту. Возвращает ее настоящее в секунду теперешнюю, выдергивает беззастенчиво из тьмы мыслей.       Как и обещала, Клара уже следующей весной рассказала все, что знала о мире. О том, из которого пришла.       Говорила, что мир был ее огромен, что люди к звездам летать научились, следили за другими галактиками, мечтая однажды поселиться возле другой звезды.       Клара неумело самолет на бумаге рисует, с нежностью затаенной вырисовывает аккуратно круглые окошки. — Вот, — листок она к Леви разворачивает. — Самый быстрый транспорт. Но в мире этом его, судя по всему, еще нет.       Ханджи листок у Леви из-под носа вырывает, разглядывает пытливо каждый штрих.       Думает, размышляет, смогут ли его построить? Как работает, чем управляется?       А Клара, по памяти картинки из учебников выуживая, рисует более старые модели, у которых пропеллеры вместо турбин. Про поезда на угольном топливе рассказывает. Но извиняясь тут же, говорит, что выглядит все это как-то так, а как работает, увы, не знает.       Раньше люди стаями жили, одевались в шкуры убитых ими зверей. На скалах знаки свои оставляли и так общаться учились. Потом зима пришла долгая, половину суши заковали в себя льды. Люди вынуждены были учиться выживать в новом мире, подстраиваться под капризы выдуманных ими на ходу богов. Но и зима проходит, мир пробуждается ото сна. Цивилизации новые появились: у рек, в пустынях, в опасных, кишащих ядовитыми существами джунглях. Возникали, разрастались города. Царь шел войною на другого царя. Люди на скалах уже не писали. Люди жертвы кровавые богам своим приносили и молились рекам, чтобы богатым был в этом году урожай.       Клара пирамиды на бумаге рисует, рисует дракары и пыхтящий дымом завод.       Про революции говорит она много, про борьбу ни на минуту не прекращающуюся, где люди боролись против несправедливости пережитых времен. — Все одинаково везде. И люди ничуть не отличаются от тех, что знала я, — говорит с грустью, угадывающейся в ее улыбке. — Бравада вся людская — хороша, конечно, пока на другом краю земли вулкан вдруг не рванет, хороня под слоем пепла целые города. Тогда зима везде на планете наступить может, и люди умирают, не зная толком, а почему же это произошло…       Слушают ее Леви и Ханджи, не перебив ни разу. Слушают, как вспоминает она об услышанном когда-то, рассуждает о том, о чем не задумывалась никогда.       Рисунки ее Ханджи после каждого разговора бережно собирает и сидит с ними ночи напролет, размышляя, как опыт чужой к их суровым реалиям можно применить.       Первый корабль из металла похож больше на очень большую лодку. Его спускают на воду уже в следующем году. В воде крутится себе пропеллер неторопливо, приводимый в движении нажатием рычага. Человека ответственного находят быстро. Тот каждый винтик в этом чуде новаторского искусства знает, и головой за него отвечает.       А Клара ходит мрачнее тучи, не видя, не замечая вокруг перемен. Солнце ей серым теперь кажется, и слишком враждебным к ней оказался мир.       Клара иллюзий насчет товарищей не питает. Среди разведчиков нет у нее друзей. Раньше хоть тешила себя мыслью, что был у нее Эрен, а теперь и Эрена с нею уже нет. — Любишь ее? Любишь?! — она в отчаянии у него как-то спрашивает. Устала, наверное, просто, день ото дня этот груз непосильный в себе носить. Устала, не выдержала, душу в претензии, в жгучей женской обиде, решив излить.       Пожалела, конечно, тут же — разговор этот нужно было начинать не так. Но слов назад уже не воротишь. Только и оставалось, что на обиде своей настаивать да волком на мужа собственного с яростью пылающей во взгляде глядеть.       И сперва Эрен выглядит даже удивленным. Взгляд золотом разгорается и гаснет тут же, как солнце высоко в небесах — таким же серым опять становясь.       Кого любит — уточнять не требуется. Да и не важно, кого Клара подразумевает под этим кодовым «ее». Другого ответа для нее все равно не предназначено. И Эрен покорно выдыхает: — Люблю.       Клара замирает растерянно. Руки сжимает в кулаки. А слез, полагающихся случаю, на глазах так и не наворачиваются. Эрен с недоверчивым интересом оборачивается, когда вслед не слышит яростных криков; смотрит на нее: улыбка Клары бьет на поражение, вышибает из легких воздух так, если бы она заслужено пощечину хлесткую ему бы дала. — Я так и знала, — отчего-то расслабленно она выдыхает. — И… тебе разве все равно? — уточняет он осторожно.       Клара виновато руками разводит, не выглядя, впрочем, оскорбленной ничуть. — Не все равно, конечно же. Но… — вздыхает, опуская уголки губ. — Я же понимаю, что женщиной назвать меня теперь трудно. После Шиганшины я теперь ни на что не гожусь. А с Хисторией ты семью создать сможешь, место свое в этой жизни найти.       Бьет. Бьет это его от чего-то. Правда — неужели правда — она думать так может. Почему так спокойно относится к его измене?       Рассказала, призналась недавно, что потеряла она в том судьбоносном бою. Рассказывала тихо, в глаза ему даже не смотря, будто правда ее — одна из сказок всего лишь была, которые раньше так часто к ночи поведывала.       Но время сказок прошло. «Долго и счастливо» теперь не про них. Он судьбу свою уже выбрал и не позволит никому вместе с ним по дороге этой идти. В ад за собой он Клару ни за что не потащит. И рад, наверное, что уговаривать ее и не придется.       Кларе теперь все равно.       Эрен за плечи ее хватает больно, и Клара с трудом успевает удержать испуганный вскрик. — Дура! Какая же ты дура, Клара! — тихо он совсем замечает. Голос падает до шепота едва слышного. Да только пальцы впиваются в нее все так же больно, и взгляд его горит неправильной злостью.       Почему он вдруг злится? Зачем ее в своих ошибках винит? — Пусть и дура, — соглашается Клара спокойно. — Да только нас теперь лишь смерть одна разлучить может. Куда ты, туда и я. И если падать нам с тобой во все дерьмо мира, то вместе.       Руки его она со своих плеч спокойно снимает, в щеку быстро клюет, будто и не ссорились они даже. — Но если скучно вам вдруг станет, то смело ее в постель нашу приводи. Я, знаешь ли, не против разнообразия.       Лучше бы она была простой, обычной, с планеты их. Лучше бы словами наотмашь не била, без труда все прорехи в защите его находя.       Эрен сверлит ее в спину, кулаки от ярости сжимает, наблюдая, как Клара уходит от него неторопливо. Нет в ее плечах напряжения, и улыбка была настоящей самой что ни на есть. Что же ее из себя может вывести? Что он еще должен сделать, чтобы она возненавидела его, наконец?       А Клара к стене за углом обессиленно приваливается, руку прижимает к груди, сердцебиение предательское унять стараясь. Дорогого ей стоило спокойствие сохранить, не пасть еще ниже, чем пала она в своих же глазах.       Никогда ей не изменяли, никогда и никто ее не менял на кого-то получше. И это оскорбляло, это оставляло на сердце уродливый, гниющий след.       Клара знает, что нет у нее больше сил. И во тьму за ним она последует не из большой и чистой любви, а потому что больше никого у нее нет на этом свете. Вокруг лишь одни враги.       Только Эрен. Лишь он один у нее в мире этом есть, и она сделает все, чтобы обещания свои он беспрекословно исполнил.