Танцуя с чудовищем

      Ночь опускается неслышно.       Блестят огни вдалеке, словно звезд мириады прямо под ногами. Руку вытяни, коснись; дотронуться только найди в себе решимость.       Клара сидит в теплой, пропахнувшей острыми пряностями палатке, цедит размеренно с горла крепкую бурду.       Тихо. Внутри нее впервые за много лет стало так тихо…       Эрен с Микасой шептаться ушли; а ребята, шутя, пари заключают: признается ли их подруга хмурая в чувствах своих или снова промолчит, отвязавшись отговорками глупыми?       Клару в расчет будто никто и не берет уже. Только Армин поглядывает на нее как-то виновато. — Можно присесть? — спрашивает он у нее c присущей только ему одному вежливостью.       Клара кивает. Не Арлерту, конечно же — боже упаси! — мыслям своим, скорее. Но Армин это на свой счет принимает, рядом садится. Близко слишком так, непозволительно почти что. К плечу ее наклоняется и вдруг — руку проворно вытягивает, выхватывая у нее бутылку и пьет сам, жмурясь крепко, и слезы за веками упрямо удерживая.       Взрослый давно — показать видно хочет. Поступком, как это водится всегда и везде, совсем не взрослым. Право, Армин, она то знает, что ты давно уже вырос, состарился на целых десять жизней еще в те пятнадцать нежных лет. Доказывать ей ничего не нужно — жалкие это потуги.       Клара наблюдает оголтело, а потом смеется, не таясь, в голос. — Что ж, непрямой поцелуй произошел. Как перед другом оправдываться будешь? Ах, ну да, — быстро мрачнеет Клара. — Он у нас и сам с душком.       Клара бутылку у Армина из рук практически вырывает. Три больших глотка делает, не морщась даже. В голове — легкость, и тяжесть на сердце, та самая, которую выговорить здесь и сейчас надо какому-нибудь безучастному слушателю. — Он не поступит так с тобой, — возражает Армин уверенно.       Клара усмехается чужой, еще не выветрившейся наивности. Снова алкоголя пригубливает. — Уже. Это ведь он королеву нашу обрюхатил.       Армин потрясенным таким заявлением выглядит. И не находится сразу с тем, что можно сказать. Клара его не винит за промедление, искоса глядит, впитывая чужие эмоции, словно вампир. Наслаждается. — А сейчас, вон, прилюдно с Микасой ворковать ушел. Ни во что меня не ставит, козел.       Клара на локти откидывается и делает новый, щедрый глоток. Почти ничего уже в бутылке не осталось. Но ведь и Клара ее не единолично приговорила — у Конни и Саши отняла. Тех эта самогонка давно уж сразила: вон, как отплясывают лихо. — Переспишь со мной? — интересуется она у Армина лукаво. Тот тут же щеками вспыхивает, на Клару косится почти с ужасом. Клара жалеет тут же, что шутит зло, неуместно. Конечно, Армин так не поступит. Друга он не предаст, да и Клара явно не та, кто ему придется по вкусу. — Не надо так шутить, — строго просит Армин, разгадав ее уловку. — Скучный ты, — разочарованно Клара тянет. — Нет в тебе никакого азарта. Все можно было бы на алкоголь списать. — Помолчала немного для форы, давая Армину успокоиться слегка. — Ну да ладно, впрочем, ты ведь не мои пьяные бредни слушать сюда пришел. Чего надо? Говори и дай предаться меланхолии. — Вы с Эреном что-то задумали, — не спрашивает даже — перед фактом ставит. С осуждением хмуро глядит. — Разумеется. Я его бросить планирую, только все никак с мыслями не соберусь, чтобы обставить расставание пофееричнее. Чего там Эрен хочет — одной нашей проклятой богине Имир известно. Вот с нее и спрашивай. — Ты обижена на него. Понимаю. Эрен изменился с Шиганшины. Но я уверен, что он не изменял тебе с Хисторией. — Свечку держал? Ну-ну. — Какую свечку? — не понял Армин. Клара объяснять не стала. Руки за голову закинула и легла совсем. Голову на грязных мешках устроила, не заметив даже их неудобной твердости. — Если хочешь все пикантные подробности у меня вызнать, то метнись, принеси еще бухла. Я еще слишком трезва, чтобы кому-то изливать душу. — Ты и так уже пьяна, — замечает Армин спокойно.       Нет, дорогой ты мой человек, не пьяна она — только взгляд ни на чем сфокусироваться не может, и в голове гудит, словно шум эфирный. Тошно.       А если с Армином пить она станет, то насколько парня хватит? На три глотка иль на целых пол бутылки? Эта дрянь даже титана свалить может, жаль, Клару не берет совсем. В ней злости, видать, слишком много, в ней волнение плещется, и не дают, проклятые, себя с поводка, наконец, спустить. Привыкла себя в узде держать. И не хочет расслабляться. Упустит Эрена из виду — пиши пропало. Там от гневного взгляда Леви до петли на эшафоте — шаг всего один. — Увы, но нет. Если бы я наклюкалась в зюзю, то уже бы выкинула что-нибудь, за что всем вокруг было бы стыдно. — Да. Ты это можешь, — хмыкает Армин беззлобно совсем. Он вновь бутылку у нее забирает, делает бездумный глоток. И кашляет.       Клара у него предусмотрительно бутылку забирает, между лопатками заботливо хлопает. — Дыши, — советует. — И не пей ты больше. Не идет это тебе. — Разве это кому-то идти должно? — Конечно. Это же целая культура. Ритуал. У каждого свой напиток. У нас вот за стенами — настойки. Во Франции — вино. А здесь — вот эта самодельная бурда. — Новый глоток. — И из чего они гонят ее, интересно?       Армин улыбается понимающе. Еще спрашивает ее что-то о мире. А Клара делится охотно. Но спохватываясь, быстро интересуется: — Так чего ты на самом-то деле ко мне подсел? — с подозрением она на него косится.       Медлит Армин, прежде чем ответить. Взгляд отводит. — Об Эрене спросить хотел. Не знаешь, что у него на уме? — Понятия не имею. Ты с ним в лучших отношениях, чем я. Так пойди и спроси. Авось, ответит. И мне потом рассказать не забудь. Капитан Леви с меня потом спрашивать станет, если он в историю влипнет. — Почему же с тебя? — Вот и мне интересно, — со вздохом тяжелым отвечает Клара. …       Свет приглушенный погружает в сонное безмолвие.       У Клары голова болит так сильно, что любое движение неловкое заставляет чуть ли не взвыть от нестерпимой боли.       Все спят, растянувшись кто где. Улакались неизвестного пойла, на вечер лишь позволили все себе вспомнить, что люди они еще, что молоды, а так много сделать еще не успели. Пожить — так уж точно.       Микаса спит, к плечу Эрена прижавшись, словно под боком у него — ее законное место. Армин свернулся клубком с другой стороны.       Трое друзей закадычных. Не братья по крови, но по духу — истина непреложная. Вместе всегда с того страшного дня неразлучны. А она здесь… кажется — лишняя.       Клара рукой бестолково вокруг себя шарит, ища что бы выпить еще. Не находит. А внутри еще больнее, еще нестерпимее гаже делается.       Стонет она глухо, лицо вспотевшими ледяными ладонями закрывая. Слезы с них пальцами стирает и снова шарит вокруг себя рукой.       Только пальцы бутылку пустую задевают, и та со звоном невыносимым катится по неровному полу, да аккурат: под ноги заглянувшего в палатку капитана.       Он взгляд свой помрачневший на Клару бросает, задерживает на ней пристальное внимание с мгновение. У Клары сил смотреть на него слишком долго нету. Она улыбается вымученно, виновато.       Сунувшаяся следом за ним Ханджи присвистывает в удивлении. — Не так громко, командующая, — взмолилась Клара. На ноги попыталась встать, чтобы честь отдать, как учили. Но терпит поражение, оседая снова.       Пока Леви не сжаливается над подопечной своей. В три широких шага рядом с ней оказывается, хватает подмышки и без усилий видимых на ноги поднимает. А может, не жалостью был порыв человеколюбия ему несвойственного, может, наоборот встряхнуть ее хотел, дух последний из тельца тщедушного вышибая?       Кларе плевать, если честно. Она в руках капитана бесформенной массой растекается, лужей себя и ощущая. Удержит — капитан и тяжелее вещи таскал. Хотя пьяная девица — подчиненная, кстати, — по репутации ой как ударить может. — Дура. Говорил же следить за Эреном, — недовольно он сквозь зубы цедит, отвращение на лице скрывать вовсе не собираясь. — Так вот он — Эрен. — Клара мыском туфли указывает на спящего навытяжку неблаговерного, хихикает пьяно. — Следила, бдила. Все, как и приказали.       Ответов связанных от Клары не дождаться. Леви вздыхает устало, руку ее себе на плечо закидывает. Клара уже совсем плохая: не то икает, не то смеется, бормочет что-то бессвязное, то и дело на свой чудной язык картавый переходя. — Ханджи, что делать с этими… телами будем? — Леви интересуется.       Ханджи обводит спящих взглядом веселым, насмешливым, а все равно сквозит в ней печаль и тоска.       Машет рукой, мол, пусть валяются.       Они-то, командиры, себе такой вольности уже позволить не могут. Завтра отчитают всех, конечно, выговор сделают, напомнят, что на чужой они вообще-то земле. А сегодня пусть уж солдаты о клятвах своих позабудут, смехом радостным пусть наполняется грудь.       Как знать… последний раз, быть может…

***

      Нет, не его вина, что жизнь вот так по-дурацки сложилась. Он судьбу себе не выбирал и на долю несправедливую никогда не сетовал. Всегда, с самого детства так повелось: он знал совершенно точно, что костьми ляжет ради свободы, ради мимолетного шанса увидеть весь огромный небосвод, неторопливо проплывающий без преград у него над головой.       Одного он знать не мог, что один будет по выбранному им пути следовать. Одиночество — тяжкая ноша, не его удел.       Эрен не привык так жить: он всегда, в каждом своем решении полагался на кого-то, только теперь не имел на это права.       Чудовищем стать — судьба, которую он сам для себя избрал. И никому дорогому не нужно вместе с ним синонимом зла становиться.       Ребята из сто четвертого и так к нему симпатии ярой не питали, а теперь и вовсе должны возненавидеть, когда воочию лицезреть придется последствия его выбора. Отречется от него и Армин — друг единственный. Пропасть между ними была колоссальной. Четыре года долгой работы — и вот — результат. Армин глядит, провожает с подозрением, щурится, но все же не решается потребовать ответ. Клара взгляд свой потемневший от него отводит, губы кривит в горечи. Измены она ему ни за что не простит.       А он изменять ей и не думал. Не мыслил даже, что так вообще может быть. Но не стал разубеждать ее в обратном. Ведь Хисторию он действительно… любил.       Хистория бремя свое с достоинством приняла. Не роптала, не скорбела о прошлом. За нее так же выбор кто-то сделал, и королева научилась жить с этой нелегкой судьбой. На благо других она без устали работала, так же, как и он, мечтая, чтобы детям не пришлось увидеть жестокость чуждого для них мира так рано.       С той минуты, когда правда Эрену открылась в той пещере под церквушкой, он знал, что отдаст за Хисторию жизнь, защитит свою королеву от всего зла, судьбою для нее уготованной. Не знал одного, что полюбит ее беззаветно.       Да откуда ему об этом было знать? Любви в этом мире нет. И Клара за столько лет ему это наглядно доказала. Выгоды своей она всегда рядом с ним искала, но вовсе не душевного тепла.       Чудовищем он для нее был с самого начала. Так что Клара единственная, кто в нем не разочаруется, наоборот, ожидания он целиком и полностью ее оправдает.       Она взгляд свой пасмурный на него поднимает, когда о беременности королевы впервые слышит. Улыбается рассеянно, будто через силу, а в глубине ее глаз блестит что-то злое и неприятное в своей отталкивающей сути. — От тебя? — все, что она у него тогда спросила. И Эрен не нашел причин ей врать. К тому же в глазах ее прочел, что ответа Кларе вовсе не требовалось.       Хистория настоящее имя отца своего ребенка пожелала сохранить ото всех в секрете. Но самые прозорливые, конечно, догадывались, что вряд ли какая-то девушка под того ляжет, кто когда-то на собственном примере все грани человеческой жестокости продемонстрировал. Но на Эрена никто не грешил, не подозревал его в измене собственной клятвы. Да если бы даже он сам во всеуслышание признался, его бы дураком сочли, подумав, что шутит он так неудачно. Репутация, годами завоеванная, теперь никому в его честности усомниться не позволяла. Хорошо это, конечно, с одной стороны, но с другой в теперешней ситуации сильно мешала.       А если бы и правда интрижку на стороне завел, то какая жена в их мирке тесном не раскусила бы ложь? Вот только Клара никогда сцен ему не закатывала, смирилась, что они по закону пусть вместе, а на деле бесконечно далеки друг от друга.       Как звезды в вышине — кажется, что совсем рядом, а правда такова, что тысячи человеческих жизней не хватит, чтобы расстояние это сократить.       Клара ненавидеть его должна, презирать, в тайне мечтая об его смерти. Кляла бы его, каждый день без устали выговаривая какой он подлец — было бы легче. Но Клара все в себе держала, да так умело, виртуозно, что и Эрен сам поверил, что Кларе попросту все равно.       Но Кларе все равно, разумеется, не было. Какая женщина смириться с тем, что ее на кого-то другого променяли? Но Хистория — птица больше не ее полета, кто она и кто королева? Эрен с Хисторией бремя одно на двоих делили, боль и горечь этого мира на своих плечах вдвоем держали. Кларе не было в этой истории места, и она слишком хорошо свои шансы на успех понимала.       Правда такова была, что идти ей в общем-то было некуда. Пусть при муже безразличном, а все-таки… Вроде как под защитой. Как бы Эрен в действительности к ней не относился, все равно на произвол судьбы ее не бросит. И то — хорошо.       Ненавидит. Презирает. Эрен уверился в этом. Другого быть просто не могло.       Тогда почему, когда он решительно встает и уходит из зала Собраний в Марли, то слышит за спиной ее торопливые шаги. — Эй! — зовет Клара, широкими шагами идет за ним — за плечо хватает, остановиться прося молчаливо.       Эрен оборачивается нехотя, окидывает Клару зло, будто в ней сосредоточие всего ненавистного. Но вздыхает тут же, отводя взгляд. — Понимаю, — продолжает она, слегка запыхавшись, — все это слушать — неприятно. И вообще считаю, что идти туда с самого начала не стоило. — Не стоило, — как эхо вторит он ей, соглашаясь. — Но раз мы пришли, то надо вернуться. Леви опять нудеть будет, что ты из-под его бдительного ока улизнул и… — Я не вернусь на Парадиз, — решительно заявил Эрен, сверля взглядом стенку напротив. Клара хмурится, отступая на шаг, смотрит с неодобрением, но будто ждала чего-то подобного, а потому не удивлена нисколечко. — Вот как… И какой же у тебя план?       Эрен втягивает воздух сквозь зубы сжатые резко, плечами передергивает, будто вздрагивает от неприятного чего-то. Молчит. И Клара понимает почему: не здесь, в логове этих расистов чертовых душу изливать. Опрометчиво с ее стороны было задавать такие глупые вопросы.       Разумеется, что-то Эрен придумал: вынашивал идеи не первый месяц, а потому смотрел на людей волком, внутрь себя куда-то глядел, отдалялся от друзей, от сослуживцев, от нее… — Один ты не справишься, — со всей серьезностью говорит Клара, зашагав к выходу. Эрен встрепенулся, быстро нагнав ее, и теперь он за плечо ее хватает, резко, грубо поворачивая к себе. — Даже не думай за мной идти! Тебе там делать нечего. — Ах вот как мы заговорили? Вот, значит, твоя благодарность… Я тут волнуюсь за него, дурака, а он нос от меня воротит? — руки в бока упирает сварливо, смотрит снизу-вверх, ничуть не смущаясь разницы в росте. — Либо с собой меня бери, дели со мной все тяготы и безумства, как обещал мне, либо я закричу сейчас, и тогда Леви точно тебя на цепь посадит и на цепи по улицам водить будет.       Клара показательно в грудь воздух набирает, не давая Эрену времени обмозговать ее ультиматум как следует и выпутаться из ее хитрой ловушки. Ладонь его тут же рот ей закрывает, глаза блестят раздражением, потемнели от гнева. — Хорошо, — шипит яростно Эрен. — Раз так хочешь, то идем. — И куда же? — насмешливо интересуется Клара, когда прикосновение на ее лице больше не ощущается; ее за руку хватают жестко и тащат за собой, а она даже в шаг за Эреном не поспевает. — На войну.