Танцуя с чудовищем

      В молчании они пересекают улицу, садятся в заранее приготовленный для Эрена экипаж. Елена ждала их уже за рулем, надвинув фуражку до белесых, редких бровей. В молчании, напряженном таком же, их встречает и, лишних вопросов не задавая, уверенно куда-то везет. — Они решили напасть на Парадиз, — объясняет положение дел Эрен совсем тихо. Сразу, как только высокое здание с помпезными ампирными колоннами за поворотом скрылось. — Ты слышала, что они о нас говорили… Но силы у Марли сейчас нет, им понадобится поддержка других стран. Для этого они съедутся через несколько месяцев в Либерио, и нам нужно быть в этот момент там.       Нам. Звучит так беззаботно просто. Нам. Как раньше, так и впредь.       Клара, с хмуростью ей несвойственной, на Эрена косится, а потом вздыхает, качая головой. — И что ты собираешься делать? Объявить всему миру войну?       Эрен шипит на нее гневно, веля заткнуться. — Не здесь, — коротко он Кларе бросает. И та послушно кивает, отворачивается и смотрит на проплывающий за окном городской пейзаж.       Погони нет за ними, а значит Конференция еще не подошла к концу. У них есть фора еще в максимум час, а потом разведчики переполошатся, искать их ринутся. Не найдут, конечно же — Эрен, видать, до мелочей все продумал и поддержкой заручился. Но кого?       Неужели с братом как-то связался? Неужели купился на то его письмо? Клара Зику не верила, в душе ненавидела всеми фибрами, и была уверена, что даже если кровью на последнем издыхании истекать она будет, к Зику Йегеру ни за что за помощью не обратится. Он их мир уничтожил, он был участником зла, что Клару окончательно сломало. Не прощают такое, не забывают.       Так почему же Эрен забыл? Почему на льстивые речи купился и теперь едет к нему в неизвестность, полагаясь лишь на слова одни?       Клара молчит, ничего пока не спрашивая. Но уверена точно, что в западню их везут, в самый ад прямиком, где заставят колено приклонить главному черту. И ведь приклонят! И Клара тоже главному злу во всем святом поклянется, потому что выбрала, потому что решила, что ни за что больше от Эрена не откажется.       Эрена она простила, смирилась с ревностью и болью, притаившимися у сердца. Клара знала, что там, в логове змей, ему понадобится глас разума, кто-то, кто подноготную всех этих омерзительных тварей видеть будет и от беды его убережет.       Не знала Клара лишь того, что это Эрен злом на самом деле являлся. Он — главный черт, которого она в тайне так страшилась.       Клара теперь подручный его верный, главный помощник. Жена. Страшную долю он когда-то поклялся с ней разделить, и слову своему преданный, на погибель ее за собою ведет.       Эрену почти ее жаль: теперь и ей вместе с ним суждено будет погибнуть. И, пожалуй, он рад, что сейчас она с ним. Но это малодушие всего лишь, страх, что совсем скоро ему придется остаться с болью, одиночеством всепоглощающим, ненавистью людской один на один. Эрен знал, что решимости свершить задуманное ему, конечно же, хватит, но за столько лет он просто привык, что рядом с ним всегда был кто-то, и понимал, что рядом кто-то все-таки нужен. Пусть уж лучше рядом будет тот, кто вида не подаст, что осуждает.       Он знал, что Клара за ним последует теперь куда угодно, что выполнит любой его приказ.

***

      Клара на скрипучую койку в заброшенном подвале садится. Облако пыли поднимается ввысь. Тени зловещие, словно в кокон укутывают; дрожит и трепещет пламя оплывшей свечи.       Тихо здесь: зловеще даже и очень, очень темно. Огарок тьму развеять не может; он и света почти уже не дает; лишь тени сгущаются, вцепляясь своими мерзкими, страшными лапами, и душат, вырывая из глотки последний досадливо-разочарованный стон.       Лампу единственную Эрен унес. Он провожает Флока, давая последние распоряжения. Теперь увидятся они с ним очень нескоро. Клара, втайне надежду лелея, мечтала не увидеть этого выскочку больше никогда. Чем заслужил он Эрена одобрение, как сумел за столь короткий срок доверие завоевать? Клара столько лет уже Эрена знает, а ни черта не понимает, что происходит у него в голове. Ее заслуга лишь в том, что с безумием его уживаться была способна и каким-то чудом до сих пор удавалось сглаживать все острые углы.       Может, поэтому сейчас с ним она, а Флока он прогоняет? И не Микаса, не Хистория, а простая со всех сторон и понятная Клара его... Что ж, видимо она просто то, что в последствии будет не жалко. А может, она то, перед чем не стыдно обнажить все самые неприглядные свои пороки...       Нет, не Флоку он, видимо, доверяет все же, а по абсурдности, по незабытой юношеской влюбленности той, кто меньше всех этого доверия с его стороны заслуживал.       Сутки с побега, и казалось — нашли. Но Флок — часть какого-то грандиозного плана. Тот, кому Эрен «доверяет всецело». Флоку положено знать обо всех незначительных деталях, он разделяет и поддерживает то, что происходит у Эрена в голове.       На войну они едут… Клару уже не пугало предупреждение — страшила решимость в чужих, когда-то знакомых глазах. Теперь совсем другой человек на нее этими глазами смотрит, говорит с ней голосом его. А руки все равно незнакомыми кажутся — случайные касания вызывают противоестественную дрожь.       Эрена Клара не боится. Ее не пугает больше то, что произойдет. Одну войну они всего лишь поменяют на другую. Клара — последняя шестеренка, занявшая отведенное ей с самого начала мирозданием место.       Если подумать, то все к этому и шло. Ведь выбрала она из всех тех зеленых и перспективных юнцов именно чудовище безошибочно. Нашла его среди всей пугающей темноты невежества человеческого: их тогдашней жизни, уцепилась за него, словно клещ. И отпускать отказалась, когда судьба вдруг сжалилась над ней и шанс такой предоставила.       И вот они здесь: остаются одни.       Эрен возвращается хмурый. Ставит лампу на пол за неимением чего-то более удобного. Садится рядом с женой. Пружины ржавые скрипят под ним жалобно, и старая, хлипкая койка развалится грозится вот-вот.       Молчат они, сидя вдвоем впервые за последний год так близко. И отчего-то уютным было просто молчать.       Путь был огромный проделан: от звездной ночи над головой, у судьбы вероломно украденной, до каменного удушающего гроба, сдавившего сейчас со всех сторон темнотой; от надежд, наивных юношеских мечтаний до зрелости, когда ни одного шанса ни на что у них больше нет. — Зря ты со мной пошла, — нарушает Эрен, кажущуюся ему давящей, тишину. Кларе же тишина казалась как будто уютной. Раньше думать она себе запрещала, а вот теперь, когда снова с чудовищем в тесной клетке она заперта, воспоминания яркими пятнами, вспышками перед глазами мелькали.       Но голос чужой спугнул наваждение. И снова перед глазами сумрак грязного подвала, и жалобный скрип пружин под собой. — Ну, как знать, — равнодушно отзывается Клара. Да, безмолвие мучительным ей совсем не казалось — утешением легким чудилось, чем-то, напоминающим душевный покой. — За твой побег спросили бы с меня. — А, ну конечно же. И как я мог усомниться в твоей двуличности, — усмехается он странно: по-доброму слишком.       Клара вздыхает тяжело. — Может, хватит? — просит она мрачно. — Я уже вписалась в твои авантюры, больше нет нужды меня врагом делать.       Эрен косится на нее с неодобрением, но Клара все равно замечает, как крошится во взгляде его лед. — Давно догадалась? — Да не то чтобы… Мы поговорили недавно с Армином по душам. И если ты даже его против себя умудрился настроить, то точно здесь кроется что-то.       Эрен свистяще выдыхает, будто с плеч сбросил непосильную ношу. Трет глаза, усталостью затуманенные, и, наконец, прямо смотрит на нее. У Клары аж дыхание перехватывает, когда видит знакомые, любимые некогда глаза на таком чужом, даже ненавистном порою лице.       Как человек может быть вот таким: жалким, лелеющим боль и старые надежды? Клара любила то, что помнила об Эрене, и ненавидела все то, что лицезреть каждый день воочию приходилось.       Кларе больно было видеть его сейчас перед собой. И так жаль всех этих проведенных порозонь лет. — Это только вначале трудно, а потом по-другому и не получается… — признается Эрен доверительно.       Откровенность — первая за все эти годы, звучит непривычностью. Странным и противоестественным даже. Слишком сильно они оба изменились, чтобы былое в миг просто так можно было вернуть.       Но Клара больше не та дурочка наивная. Ей давно хватило храбрости признать, что когда-то она ошиблась с выбором. Свою жизнь, свою совесть и даже душу она теперь задаром ему не преподнесет. Если в ад прямиком он ее за собою тащит, то Клара позаботится, чтобы Эрен горел там один.       Разделять участь любимого она уж точно не собирается. — То, что ты тот еще козлина было понятно с самого начала: еще тогда, когда ты мне ту ленту в зале суда при всех в руки сунул. Не подумал, что и меня потом по всяким злачным камерам затаскают. — Усмехается, вспоминая, воскрешая в памяти былые деньки. — И вот мы здесь, снова в каком-то подвале. Вдвоем. Прямо все располагает к откровенности. Так что поделись, наконец, со мной, что ты задумал?       Эрен слушает ее, как когда-то, дыхание затаив. Только сказку рассказывать очередь уже его приходит. И сказка эта окажется страшной, средневековой, одной из тех, что когда-то переделывали братья Гримм. — Уничтожить человечество, — признается он сразу же. И слова звучат хрипло, с некой торжественностью; с мрачно-застывшем ожиданием чего-то неприятного в ответ.       Он ждал, что она отпрянет от него в священном ужасе, со злорадством — в отместку за все старые обиды, готовился увидеть страх и отвращение в ее глазах. Но Клара скалится так характерно; смешок издает. — Хреновый, конечно, план, но вполне рабочий. Как понимаю, ты весь Парадиз за собой планируешь потащить? — Им придется сражаться. Наша свобода — только в наших руках. — Только вот людям не нужна свобода, — возражает зачем-то Клара. — Мы — стадо, и нам нужен пастух. Ты пастухом быть, конечно же, не сможешь; ты — пес цепной, которого с поводка спускают, чтобы припугнуть овец и всяких заблудших волков. — Таких как ты — много, конечно же, — спокойно с ней Эрен соглашается. Но я сломаю этот порочный круг. Отныне элдийцы будут вершить судьбы мира. Мы станем пастухами. Отныне волки будут бояться овец. — Что ж… вижу, ты все продумал. И мне уже нет нужды тебя в чем-то разубеждать. Поэтому хотелось бы план конкретных действий услышать. Как ты собираешься добиваться своей цели? — В Либерио мы объявим войну. До того момента мне нужно спрятаться там. — И где же?       Эрен плечами лишь в неопределенности передергивает. Молчит слишком долго, чтобы потом любое его слово не выглядело как откровенный блеф. — В госпитале, полагаю. Марли воюет сейчас с кем-то. Я проберусь в их сердце вместе с раненными. — Никто не обратит внимание на пропащего солдата, — понятливо кивает Клара. — Только в твоем плане есть большой и жирный недочет. Чтобы стать раненным солдатом Марлийской армии, сначала надо побыть здоровым и боеспособным солдатом, вернувшимся с передовой. — Во всеобщей суматохе на передовой никто не заметит еще одного пехотинца. — Разумеется. Но когда дело дойдет до бюрократических проволочек, связанных с выплатами, то здесь-то твой план к чертям и полетит.       Эрен раздраженно, свистяще выдыхает, откидывается назад, лопатками впечатываясь в стену шершавую. — Что же предлагаешь ты? — вызов в его голосе угадывается; звучит легчайший упрек.       Клара задумалась ненадолго. В тенях, по стенам пляшущим, прочесть пыталась ответ. Сходу — вот так — сообразить было трудно, конечно же. Еще пару часов назад она не думала даже, что будет с Эреном вместе, вдвоем как когда-то раньше сидеть и строить неосуществимые планы, как захватить им целый мир.       Парочка идей в голове уже мелькали, но больше отдавали каким-то второсортным, неинтересным кинцом. В действительности осуществить любую из пришедших в голову идей будет неимоверно трудно. И для этого ей придется, так же как и Эрену, сжечь за собой все мосты.       Но где достать решимость? У какого доброго или злого волшебника немного храбрости одолжить? Да нет же: скорее безумия. Только сумасшедший может во все это добровольно влезть... — Я впишу тебя под вымышленным именем в реестры. Но для этого мне придется дезертировать из нашей армии и окончательно объявить себя предательницей. У нас есть время: при поддержке твоего братца и Елены я смогу завоевать доверие их клерков. Как только они потеряют бдительность, занесу тебя во все нужные списки. Все, что останется тебе — осуществить задуманное. Из всех марлийцев, кто знает тебя в лицо — только Райнер, но не думаю, что у него будет много причин посещать то место, где ты будешь дожидаться саммита…       В тишине они сидят с час где-то. Клара задремать успела, когда Эрен мягко за плечо ее трогает.       Клара глядит на него сонно, непонимающе. Спрашивает тихо: — Мм? — Не знаю, как тебе самой удастся все это провернуть. И я не знаю, как удастся тебе потом целой из всей этой заварушки выйти, но знай — я благодарен. Спасибо, что все еще со мной.       Клара хмыкает в ответ, голову опускает ему на плечо, обхватывая руками себя — чтобы потеплее.       Все на круги своя возвращается, все ответы так или иначе находятся. Только жизнь все равно витки крутые делает. А шанс у судьбы сам урывай, как уж сумеешь. Не ропщи, не жди от кого-то милостей.       Будь терпелив.       И Клара заветам новым следует, верит. Но боль, лелеемая в душе долгие годы, так быстро рассасываться в образовавшейся пустоте не желала. Болело — все еще нестерпимо ныло, точно так же, как и вчера. — Я не прощаю тебя, — бормочет она сквозь сон подступающий. — Не надейся даже. Заслужи сначала. Хотя… сначала в Либерио надо. А потом уж видно будет, что там и как… — Не будет, — говорит Эрен тихо, немного подумав перед тем, как вынести этот приговор.       Клара глаза распахивает тут же, с плеча его голову поднимает и глядит на Эрена встревоженно, с застывшей в глубине ее глаз тяжелым осознанием. — Нет, — говорит она твердо, — будет. Новый день, новый рассвет. Ты выживешь, я знаю. Ведь ради этого ты против всех и всего идешь. Не смей умирать, ты меня слышишь? Я запрещаю тебе умирать!       Ярость в ее голосе звучит переливами, набирая обороты и возвышаясь, уносится ввысь, чтобы растворится в сумраке где-то под потолком.       Свечи почти не дают никакого света, и в наступившей почти темноте, Эрен девчонку из кадетки вдруг видит: ту самую, что с обидой когда-то очень давно сквозь зубы цедила, что боль его она понимает, что разделяет с ним всецело скорбь, но в отличии от него центром своего мира ту трагедию не делает, что жить она хочет, мечтает гулять с кем-то важным под луной...       Наваждение схлынуло, ушло так же внезапно, как появилось всего секунду назад. От той девчонки в Кларе уже почти ничего не осталось. Даже глаза — и те — с враждебным вызовом на него глядят. Любви в них нет больше ни капли: Клара выпита и иссушена до самого дна.       Но из всех, кого Эрен любил в своей жизни, именно она сейчас была с ним. Нелюбившая его, как полагалось бы, ни мгновения, но жертвовавшая ради него всем. За ним она шла, неукоснительно в него одного веря, в нем ища надежду и опору лишь для себя одной.       Она поклялась ему когда-то быть с ним во всех его горестях, в бедах и нечастых радостях. Жизнь свою и судьбу она ему пообещала.       И слово свое Клара держала, несмотря ни на что.       А он уже и забыл, почему, отчего он ее полюбил так сильно когда-то. А вот отчего ненавидеть стал, почему видел в ней все отвратительное, когда это началось — не мог отыскать уже в памяти.       Эрен с осторожностью ему не свойственной, берет ее лицо в ладони. Палец большой мажет по впавшим, бледным щекам.       Клара взгляда от него не отводит, но сказать ничего не порывается — не может. — Я судьбу свою знаю, — говорит он тихо и совершенно спокойно, будто речь шла о ком-то другом. — И знаю, что это — нужно. Только такой может быть исход. Но я даю тебе слово: я сделаю все, чтобы ты жила, чтобы выжила, даже если ты все равно решишь последовать за мной прямиком в самый ад.       Клара глаза прикрывает, не в силах на него больше смотреть. Прикосновение: чужие руки на ее щеках кажутся такими обжигающими… неправильными. И правильными, будто только эти пальцы касаться ее должны.       Она порывисто поднимает руки, хватается ими за отвороты его пиджака. — И как же мне жить без тебя? — горько она интересуется. Губы сухие дрожат, когда она вновь на него влажный, поддернутый дымкой слез, взгляд поднимает. — Не могу, не умею. И раз ты жизни для меня хочешь, то выживи сам. А если умрешь, то никогда я тебя не прощу…       Эрен улыбается против воли. Склоняется, прижимаясь лбом к ее похолодевшему лбу. И вспоминает все: каждый миг и каждая секунда перед глазами встают, когда он Клару свою, вопреки всему, так отчаянно любил… ...       Утро невидимо в этом темном, холодном подвале. Но оно наступило и уже бродит где-то там в тумане совсем недалеко.       Клара застегивает последнюю пуговицу на рубашке и решительно идет в неизвестность — прочь.       Эрен спит, уставший слишком сильно от всего, что довелось ему в одиночку за четыре этих года пережить. Клара тревожить его не смеет. Она и не хочет никаких лишних слов себе в след.       Она хочет запомнить его таким, каким любила когда-то. Хочет оставить эту их последнюю ночь где-то в укромных недрах памяти, унести с собой навсегда.       Обернуться она не находит в себе решимости. Храбрость ей нужна в деле ином.       Она выходит в еще стоящую за порогом ночь, пытаясь по звездам затухающим сориентироваться, куда теперь ей идти.       Не знает. Но точно уверена, что непременно дорога ее куда надо приведет. Так всегда было. Так и останется впредь.       Клара знает свой собственный плачевный итог.