Танцуя с чудовищем

      Удивлению на лице нет предела. Светлые брови вверх ползут, а взгляд сереет, отражая не свет, но черные тени: те, в которых прошлое обитает, откуда грызло постоянно, сжирало, не давало покоя, убивало.       Райнер рот приоткрывает, с трудом проталкивая внутрь запоздалый вздох. И не представляет, что говорить сейчас должен, но что-то все же надо сказать? Глазам не верит: как такое может быть взаправду? Не мерещится ли ему ангел смерти, принявший обличие нелепое… В ангела поверить было легче, чем в подобную несусветную чушь.       Стоит перед ним Клара как ни в чем небывало, с пятки на носок покачивается совсем по-детски. Кокетливо губу закусывает и глядит, блестя своими бесстыжими глазами, темной радужкой ловя светлый блик. Безуспешно пытаясь изобразить в выражении скромность, тем не менее выходит какой-то несвойственный всей натуре ее вульгарный разврат. — Сколько лет, сколько зим, дорогой ты мой! — восклицает она со счастливым задором, будто, и правда, друзьями они были. Будто взаправду рада видеть его.       На предплечье у нее опознавательная лента — кусок материи с вышитой на сером звездой, — носит она ее гордо, словно с малых лет к этому привыкла.       Серый — знак незначительности, отребья, чем безнаказанно понукать можно. Только, наверное, не знает Клара об этом, иначе не выглядела бы так беззаботно. И не исторгала изо рта всякую чушь настолько легко.       Но это же и доказательство, что не дух она бесплотный, который воздать за все грехи к нему с того света пришел. Живая, дышащая, все еще, словно шакал, в улыбке скалящаяся. Но как поверить, что подобная глупость (хотя, скорее, все же безумство) существует на свете: к врагу своего народа вот так запросто придти? — Что ты… Как ты попала сюда? — спрашивает Райнер суровым тоном, но не пугает Клару его стальной блеск и недобрый прищур. — Вплавь. Представляешь? Зайцем на корабль пробралась и вот — я здесь. Ауч! — недовольно восклицает, когда хватает ее Райнер под локоть и тащит куда-то, да только и сам не знает куда.       К командиру Зику ее притащить? А что толку? К командованию Марли? Жестоко. Идей нет никаких, но все равно ее Райнер тащит за собой упрямо, подальше от людей. Прирезать ее, что ли, в подворотне, чтобы бед не доставила лишних?       Додумалась же средь бела дня ему дорогу преградить, появилась из толпы с одним лишь кульком за спиной. Простодушно так губы в улыбке растянула, глаза заблестели то ли радостью безумной, то ли дикой тоской. — Да погоди ты! — упирается Клара, чужие пальцы на своем запястье пытаясь разжать. — Отпусти! Я же к тебе по делу, по старой дружбе. А ты со мной как, бессердечный!       Райнер останавливается резко, к стене ее, в первом попавшемся проулке, толкает и нависает над ней угрожающе, ища в чертах заострившихся очевидный подвох. — Зачем ты приехала? — Во-от! — нравоучительно поднимает вверх палец, не пугаясь скрытой угрозы нисколечко. — С этого и начинать надо было. А то сразу, как с чужой... В общем, такое тут дело: ушла я от этого козла Эрена. Сбежала, куда глаза глядят. А глаза мои, как ты помнишь, частенько на тебя глядели, — стушевалась под взглядом пасмурным; плечи опустила, зарделась. — Ты ведь надежный такой, сильный. Вот и подумала: не оставишь старую подругу одну на произвол судьбы. Может, подсобишь чем, работу найти поможешь? Я много умею, честно. Ты только помоги.       Райнер смотрит на нее долгое мгновение. Слова, хоть на их общем языке произнесены были, а все равно бессмыслицей кажутся.       Руки его все еще плечи чужие сжимают, и чувствует он под пальцами своими тепло ее тела. Мышцы у нее напряжены, дергаются едва заметно, будто Клара саму себя одергивает, чтобы не попытаться вырваться из болезненной хватки. Стоит, смотрит в глаза с вызовом, улыбка на губах — почти неискусанных даже — кажется пришитой кем-то неумелым. Стежки вышли кривыми, грубыми — видными. Зрачки ее на месте одном застыли — смотрит, даже не моргнув за эту долгую минуту ни разу. — Ты что, серьезно? — нарушает он тишину, наконец. — Серьезнее не бывает.       Клара взгляд опускает, скукоживается внутренне. Досада читается в ее существе. — Он предал меня, — признается она тихо. А потом заговорила, зачастила, будто что-то внутри прорвало: — Я жизнь свою ему отдала, будущее в ладонях преподнесла окровавленных… Я людей ради него предавала, шанс жить лучше променяла. А он… — всхлипнула, шмыгнув носом. Болезненный пурпур вспыхнул на лице. — А он изменил мне. Семья у него будет. Не со мной. Как такое простить было можно? Как чужой была, так чужой и осталась. Горько так, паршиво с этим всем жить. Да куда деваться? И вдруг вспомнила о тебе. Ты замуж меня звал, хотел стать моим сказочным принцем. Конечно, я понимаю, что принимать это предложение поздно давно. Но все же… Если взаправду тебе нравилась, то помоги хоть немножко. Мне больше не к кому обратиться…       Райнер не знает, что чувствовать должен. Но руки опустились бессильно, когда боль чужая как будто на него перекинулась, заразой по коже поползла, словно обе руки он по опрометчивости в трясину засунул. Отступил на шаг, взглянув на Клару с жалостью.       Какую же боль она пережила за эти долгие годы? Что вынесла, какие жертвы приносила, что не побоялась сейчас к берегам вражеским прибыть и у врага своего народа молить о помощи?       Вздохнул, глаза возводя к серому, затянутыми тучами небу, будто спрашивал у Создателя, что делать ему тот прикажет. Но молчал Всевышний, как обычно советов никаких не посылая.       Нравилась Клара ему когда-то? Да, как будто бы. Почему, собственно, нет? Клара превозмочь, преодолеть ничего не хотела. Просто жила, как хотелось ей жить. Земная слишком, хоть и жила все время в какой-то неосуществимой мечте. Милое, красивое личико, небольшой, но не миниатюрный рост. Клара всегда улыбалась всем искренне, и глаза ее блестели живым, незатухающим огнем.       А сейчас, что же...       Маленькая по-прежнему, но теперь совсем по-другому. Бедра округлые так типично по-женски, грудь стоячая с бесстыдно топорщащимися сосками: Клара в рубахе мужской, расстегнутой на пару пуговиц у горла. И немного ключицы даже виднеются: выступающие, четкие, с трогательной впадинкой посредине. С чьего плеча эта нелепость на ней, интересно? А юбка эта в пол почему щиколотки открывает? Райнер, кажется, даже помнит эту юбку еще с кадетки. Удивительно, что до сих пор она ей не мала.       Клара изменилась слишком сильно. И в тоже время, вроде бы, и нет. Еще с кадетки повелось, как что, она вечно к нему бежала: лошадь запрячь, баллон УПМ поменять. Или спросить совета, как обидчику апперкотом по наглой роже побольнее вмазать… А потом отчего-то и как-то внезапно — вдруг на Эрена все внимание переключила.       И вот опомнилась, наконец, дурная. Поняла с кем связалась... Но чтобы додуматься сбежать от Эрена и Разведки на материк…       А давно ли Клара уже в Марли, кстати? Что делала все это время, как выживала, работала где…       Райнер сглатывает неприятное. Морщится, не зная, как будет лучше поступить.       Не солдат — по-прежнему бесполезная. И элдийка такая же, как и многие в их гетто. Ну что ж… Одною больше — это ничего. А элдийка, знающая так много, но решившая своих предать — ценный заложник. Не прогадать бы, добычу из рук не упустить. Сама же к нему чуть ли не на порог пришла, сама сказала, что все что угодно сделает, только не прогони…       Подружка элдийского чудовища — весомый аргумент, чтобы, наконец, получить желаемое гражданство Марли. Не проклятым демоном он будет больше, а человеком, наконец. — Это Клара, — семье он ее представляет. — Подруга моя давнишняя. Я помогу ей устроиться. А пока она поживет с нами пару дней. Ничего?       За столом его семья замирает. Как на диковинку смотрят на Клару, у Райнера стоящую за плечом. Клара улыбкой вежливой лучится. Вперед выступает и тараторит надлежащие случаю слова.       Ничего не просит: ни трапезу разделить вместе с его родными, ни разговоров ни о чем. Зато посуду перемыть вызывается, старушке-матери помогает с уборкой.       Габи смотрит на нее с подозрением, но после получасовых провокационных вопросов решает, что, в принципе, поговорить с ней можно.       Подружку братец привел, — Габи видимо думает. — Хорошо, что жить начинает нормально. Демонское то племя все силы его выпило, радость всю забрало. Теперь, вот, надежда есть, в будущее начинает заглядываться.       Ну, не писанная красавица, не такую рядом с братом любимым видеть хотелось, но что ж… И эта сгодится вполне.       Клара улыбается искренне, когда Габи ей белье чистое приносит и указывает направление рукой, где можно помыться потом. — Вот кухня. Пить захочешь, то эту кружку возьми, — деловито объясняет ей порядки Габи. Шаг по привычке чеканит; идет, спину выпрямив и руки на пояснице сцепив.       А потом, забываясь, уже наутро хвастает, что Бронированного унаследует. Она же непременно проявит себя в предстоящем бою, так что лавры все ей наверняка уж будут обеспечены.       Клара ложку выронила от неожиданности. Поднимает голову, смотря на девочку изумленно.       Райнер поспешно взгляд отводит, когда Клара на него смотрит все с тем же изумлением неприкрытым. И мрачнеет его взгляд, делаясь пасмурным и почти безжизненным. — Ты в своем уме? — шипит Клара гневно, когда Райнер торопливо прощается с родными и тащит ее куда-то за собой. — Это не твое дело, — холодно замечает он. Но Клара за руку его хватает, остановиться заставляя. Обгоняет, вставая перед ним. — Вы… Что вы делаете с детьми? Вы же превращаете их в чудовищ! — Думаешь, я этого так хочу?! — злится Райнер, но тут же, ловя на себе удивление стороннее, за руку хватает Клару грубо и тащит вперед по дороге, быстрым шагом идя к первоначальной цели.       Клара вырываться пробовала, но сдалась, покоряясь чужому раздражению. Райнер уже не тот мальчишка, которого она знала так долго. В Шиганшине жизнь он целую прожил, постарел сразу на десяток лет. И она постарела там же, отринула все, на что так сильно надеялась; с наивностью раз и навсегда рассталась, а после того страшного дня больше и мечтать ни о чем не смела.       А что же Райнер за эти пять лет, смог ли свое место среди хаоса жизни найти?       Угрюмые, боящиеся собственных теней, безуспешно прячущиеся от догоняющей их совести — вот, кто они теперь. У них, у обоих, ничего нет, не было и никогда больше не будет. То, что было дорого им — все кануло в смерть, в пустоту. Наивные прежние мечтания оказались самой страшной их ложью. Иллюзорный мир треснул, разлетелся на части и утонул в морских волнах, залитых светом чужого Солнца.       Клара не раз сбежать порывалась малодушно. И было бы куда… Но она была солдатом, принявшим присягу: шаг без писульки, разрешающей выйти за порог — и ее дезертиром тут же объявляют. Так что все эти годы, словно в одном нескончаемом сне, каком-то затянувшемся ужасном кошмаре. И все время вопрос щекотал, раздирал отчаянием нёбо: за что, почему вы меня предали все?       Почему, Эрен, ты от меня отвернулся? Какое страшное зло я сотворила, что ты столько лет мучаешь, терзаешь меня? Отпусти по-хорошему лучше. И иди к кому угодно тогда...       Но Клара вслух никогда своих претензий никому не озвучивала, ни с кем не делилась, прекрасно зная, что до ее бед никому и дела нет. Только вот Леви, кажется, догадывался, какая чернота в ее душе обитала, и Клара благодарна ему была, что дело ей нашел: к работе пристроил, так что не оставалось на хандру свободных минут.       И ни о чем она Эрена так и не спросила, а теперь — чего уж — поезд давно ушел. На обиды, на ненависть и даже любовь у них больше не было времени. Четыре года — их приговор. — Убереги ее, — просит Клара Райнера тихо. — Если любишь свою сестренку, то не позволяй ей становиться таким же монстром (как ты).       Не обижается нисколько Райнер ее правде, только губы поджимает горько, глаза прикрывает на миг…       Правда — она, ведь такая, неприглядная; обязательно глаза колит. А совесть, во всю глотку по ночам вопящая, мучает, мучает и душит в кошмарах.

***

      Клара за троих работает. Утки выносит; после операций моет тщательно металлический стол и хирургические инструменты. С перевязками бегает от одного солдата к другому, травит им байки разные, те самые, что в Училище без умолку рассказывала.       Иногда даже поет.       Контуженных, раненных солдат, потерявших всякий смысл жизни, это успокаивает немного. Вспомнить на миг о прекрасном заставляет. О том, что дома они оставили, где теперь уже никому не нужны. О годах беззаботных, о надеждах несбыточных — таких горьких теперь.       Клара и сама своего рода отщепенец, и так же, как все, тут никому не нужна.       Правда, ее еще и ненавидят некоторые: презирают и бросают в след гадкое, едкое, ужалить словами пытаясь побольней.       Клара правду о себе ни от кого не скрывает. Прикрывается ей, словно щитом.       Говорит, что здесь, в госпитале, она грех свой искупает. Как говорится: за себя и за того дурака. За прошлое, о котором лишь недавно узнала. За все Имирово племя.       Клару принимают далеко не сразу. А кто-то не принял до сих пор. Хмурятся, заслышав о том, кто она и откуда. Не просто выходец из этих демонов островных, а подстилка главного злодея.       Клара улыбается рассеянно, когда слышит очередной протест против своего существования, сказанный без утайки ей прямо в лицо.       Дезертир. Слово какое звучное, красочное. И все-все окружающим о ней говорит.       «Дезертир» слово Кларе очень не нравится. Но не спорит ни с кем, на правду не обижается. Лишь горделиво выпячивает грудь, когда кто-то ей вдогонку это бросает.       Но что было делать, вы мне скажите: мочи больше не было и дальше служить всем этим напыщенным гнидам, поддерживать с улыбкой то, что во всем цивилизованном мире сочли бы за настоящий террор. Ну а то, что с чудищем снюхалась, так тут все просто: он — главный антагонист, а я всего лишь жертва обстоятельств.       Прямо так и сказала: при всех, без обиняков. Фраза расхожей становится быстро, солдаты, почти что пропащие, прикованные к койкам, частенько над этим смеются и, будто из солидарности охая, жалеют «этого Эрена Йегера» — не повезло ублюдку с такой-то женой… — Клара Йегер, значит? — хмыкает Зик, когда к нему ее притащили в первый же день, как досье ее попало в начальственные руки. — Ну, да. Не без греха, — чешет она за ухом смущенно. — Да вы же сами в курсе. Были там, в Шиганшине. Все сами видели. И наверняка вам докладывали…       Зик смотрит на Клару долго, испытующе. Что неуверенно себя чувствовать начинаешь под взглядом этим тяжелым.       Клара тоже смотрит, разглядывает того, кто семьей мог бы стать. Если бы душу он ей не изувечил. Если бы жизнь у нее не отнял.       Не похожи. Совсем разные они с Эреном. И то не внешне, а где-то глубоко внутри.       Зик, хоть и шифруется тщательно, а Клара все равно печаль за нависшими бровями его видит. В густоте бороды вздох судорожный теряется, и Зик глядит на нее угрюмо так: слишком неправильно.       Говорить о том, что к преступлениям Эрена грядущим, Зик и сам собирается руку приложить, Клара не торопится. У всего в Марли есть глаза и уши. Поэтому слова подбирает со всем тщанием, и на лице за добродушием ответственно следит. Потопить этого черта поганого — успеется. Сперва она выжмет его досуха, поимеет все, что им с Эреном надо, а потом найдет способ и жизнь Зика в настоящий ад превратит.       Зик сам все без слов и лишних витиеватых объяснений понимает: зачем она здесь. — От мужа ты, значит, сбежала? — усмехается он едва приметно, но взгляд остается все таким же смурным.       Эрен-то хоть знает, что ты сейчас здесь? — Клара между строк истинный смысл улавливает, во взгляде читает все, что хотели ей донести.       О том, что разговор их подслушивают, она знает и помнит. Роль свою так же знает назубок. Ну же, право, в первый раз ей трагикомедию разыгрывать перед высоким чином приходилось? Много лет жила среди солдат, выдавая себя за свою.       Эрвин Смит хоть и не поверил ей ни на йоту, но смилостивился ровно настолько, чтобы позволить ей за свои амбиции и идеалы бездарно умереть.       Только вот Зик Йегер лишил ее крыльев, и Клара забыла, что умела когда-то летать. Теперь по земле она только лишь ходит; под ноги с угрюмостью смотрит, и в небе больше не ищет белый, перистый след. — От мужа, от королевы, от так называемых друзей… — вздох она будто бы не удерживает, но сожаления в нем даже тени не угадывается. — Готова себя на благо мира предоставить. Грехи хочу все свои искупить. Так что сторону, хоть и долго, но я выбрала правильную. Если, конечно, позволите, то готова служить Марли и помочь, чем могу в уничтожении нашего общего врага.       Марлийцы ответят за всю кровь нашего народа. Ну же, демон, увидь, осознай, что я тебе предлагаю. — И ты считаешь, что тебя здесь кто-то ждет с распростертыми объятиями? — спокойной интересуется Зик. — Думаешь, раз ты дезертировала с Парадиза, то этого достаточно, чтобы на слово тебе поверить?       Давай, придумай какой-нибудь довод более вразумительный, чем предательство собственного мужа.       Клара качнулась с пятки на носок — сесть ей не предлагали. Наглеть Клара, правда, не спешит. Капитан Леви за столько лет эту гадкую привычку из нее почти выкорчевал, приучил высокий чин, как это должно, уважать. — Нет, конечно, — фыркнула она почти оскорбленно. — Я предоставлю сведения о передвижениях Разведывательного корпуса, о том, что происходит на Парадизе и кто поддерживает элдийцев со стороны. Могу указать, где располагаются их главные штабы, численность войск и предоставить сведения о всей логистике. Я, знаете ли, в помощниках у капитана Леви уже около года — на всю эту подноготную вот так нагляделась.       То, что Хидзуру с Адзумабито — главный наш спонсор — ты, черт бородатый, и так уже знаешь. Но не знаешь, что им сырье от Парадиза нужно и потерянная давным-давно принцесса.       Зик молчит, смерив ее внимательным взглядом, после так же молча из-за стола встает и так же, не произнося ни слова из кабинета выходит. Не по чину ему такие решения самому принимать.       Переговоры длятся долго. Не день даже и не два. Клару на это время запирают в одной из гостевых комнат. И она терпеливо ждет, какой же марлийцы вынесут вердикт.       Говорят, элдийцев десантировали на врагов. И те чистыми титанами уже падали. Ну а после их забивали, как скот.       Но ведь Клара — никакая не элдийка. Вернее, она не могла с увереностью это сказать. Среди стен она когда-то появилась, а значит, тоже одной из них, элдийцев, была?       Впрочем, ее могли казнить на площади прилюдно. А может, закроют где-то глубоко под землей, раз в неделю по пальцу резать будут и отправлять в подарок Эрену: посмотри, мол, еще одно подозрительное шевеление и в следующий раз получишь жены своей башку.       Интересно, где же сейчас ее Эрен?..       Клара надеется, верит и знает, что Зик смерти ее не допустит, а если проиграет в словесной баталии, то наверняка устроит ее побег.       Хрен этот очкастый понял, что здесь она внимание все перетянуть на себя хочет, сделаться целью и мишенью. Она здесь, чтобы появление Эрена никто не заметил, чтобы на неучтенного солдата и внимания никто не обратил.       Ведь есть же кто-то поинтересней, кто-то, чье появление может реальную пользу в победе принести. Разыграть бы эту карту правильно. А заодно определить безошибочно: некропленая ли?       Спустя три дня ее ожидания, дверь вдруг скрипит, открывается, Райнера пропуская на порог.       Клара встречает его задорно улыбаясь, и почти что рада видеть растерянность на его лице.       Потерпи, подожди, милый друг, и до тебя бумеранг доберется. А пока час возмездия не грянул, Клара свою роль исполнит хорошо. — Ты пришел! Я знала, что ты меня не бросишь!       Райнер сглатывает с трудом застрявшее в горле волнение, руку левую убирает торопливо в карман. — Тебя определили пока в госпиталь для душевнобольных. Там поживешь и поработаешь. А мне проводить тебя велено...       Госпиталь для душевнобольных? — Клара губы растягивает в довольной улыбке. Лучшего варианта и придумать было нельзя.