Танцуя с чудовищем

Эти стены медленно убьют меня... Просто верни меня в прежние дни, Я об этом каждый день тебя прошу, От этого проклятья ты меня спаси... И я чувствую, что ты все дальше от меня... Breaking Benjamin — Give Me a Sign ______________       Улыбнись мне хоть раз. Скажи, что этот дурной сон я себе просто придумала… — Гроза собирается, — бормочет Клара невпопад. Плечо, когда-то ребрами титана проткнутое, в последние пару лет ныло и простреливало судорогой в ненастье: когда, например, собиралась метель, или молния сверкала, росчерками разрывая темное небо.       В коморке у Клары, куда ее поселили, темно, а масляная лампа света почти не давала. На окошечке маленьком, узеньком — почти под самым потолком, зачем-то стоят решетки, так что свет дневной падает неровностями, больше узкими тенями по стенам, словно змеи, ползет.       Вставать и идти куда-то — не хочется. Клара приказывает себе не думать, что очередной день будет до тошноты паршивым.       Волосы — в пучок, будто специально продумано-небрежный. Юбку закрепляет подаренным Зиком ремнем. Золотистым пятном он в общей серости ее наряда выделяется; а окружающие шутят: мол, командующий Йегер нацепил на Клару такой своеобразный ошейник.       Клара трет ладонями щеки: до жара, до боли, чтобы какое-то подобие жизни появилось на лице. Сурьмой чертит ровную линию по веку — по росту ресниц, подчеркивая глаза.       В отражении она себе в кои-то веки нравится, но почему-то так отчаянно хочется разбить зеркало вдребезги, чтобы на мелкие осколки то разлетелось.       Хочется тепла. Объятий не обременяющих хочется: прижаться к кому-то дорогому, любимому, родному и вдоволь на его плече выплакаться, рассказать обо всех трудностях, горестях, а в ответ услышать, что она не одна.       Человека рядом хочется. И всего человеческого взять, что только есть у него. Но рядом было только чудовище. Одним с ней воздухом дышало, жило вместе с ней под небом одним. В ночи то чудище бродило, подстерегая своих незадачливых жертв из глубокой тени.       Но Клара той густоты черной тени не боялась. Чудовище ведь было другом ее. Иногда оно даже разрешало себя ей гладить. Но чаще, конечно, скалилось, грозясь откусить что-нибудь.       Клара вздыхает полной грудью, мысленно считает до тридцати. Ни о чем при этом желательно было не думать. Только… Не выходило…       Здесь, в Марли, Клара должна быть весела и беззаботна; улыбчива и прекрасна, словно весенний легкий ветерок.       А еще бесстыжа, словно самая пропащая куртизанка; и яркая, словно звезда.       Образ свой она продумала тщательно, выверила все до мелочей. Она ведь дьяволица с проклятого острова — так почему бы образ суккуба на себе не примерить? Эта адова тварь ведь тоже к демонам относилась: была опасна, коварна и подла. Цель у суккуба ведь какая: притвориться милейшим созданием, чтобы потом, в самый неподходящий момент, сбросив все маски, один точный удар нанести. Конечно же, ничью мужскую силу Клара пить не собиралась, никого не хотела до дна иссушить. Да и вообще, если уж по правде, она никогда себя к тем воинствующим феминисткам не причисляла, что остались в смутных воспоминаниях о потерянном доме жить. Гордость ее не пострадает, если Кларе придется под строгим взглядом в сторону отойти — пусть мужчины сами в войнушку играют, а она вовремя сможет собрать ее плоды.       Желанной целью, идеей фикс ее стало: увидеть, как все эти нелюди, когда-то ее мир разрушившие, заживо горят. Пусть проклятая эта Марли в преисподнюю провалится. Туда, где сама Клара еще при жизни горит.       А пока минута триумфа маячит где-то в отдалении, ей полагалось вести себя так, будто все тяготы и беды ей были ни по чем.       Клара, словно перышко, должна быть легкой; голос от задорного смеха должен звенеть.       Все внимание пристальное на нее должно быть направлено. Лишь она одна должна быть под прицелом взглядов этих марлийских крыс. — О, Клара! Чего с утра пораньше такая веселая? — приветствует ее смешливым задором с больничной койки солдат.       Утро, на удивление, было солнечным. Грозы, как предрекало Кларе плечо, ничто не предвещало. Очень хотелось поскорее выйти во двор — погулять. Клара в окошко глядит то и дело украдкой и, видя проплывающие там кучевые облака, думает, как бы дождь, действительно, не собрался… — Так к ней вчера командир Йегер заезжал, поди, ублажила его как надо, — отозвался другой солдат: один из тех, кто прибыл в эти стены только недавно. Еще зол был на весь мир, еще не смирился со своими потерями. Вот ядом и брызжет, пытаясь выдать неприязнь ко всему, что без всякой помощи себе шнурки завязывало, за наитупейшее остроумие. — Рихард-Рихард, — покачала Клара головой. — Тебе не руку, а язык укорачивать надо было. — Так язык бы с головой вместе тогда отлетел, — со знанием дела отвечает Рихард. Руку разрывной гранатой ему оттяпало аж по локоть. А врачам потом еще больше укорачивать пришлось. Но Рихард — парень не промах, не унывает, не растрачивает душевное здоровье по всяким пустякам. Рука… ну, а что там рука… Жив, главное. Главное, что почти здоров, и поработать еще может! «Пахать на мне и пахать». А то, что злость в его выражениях проскальзывает, он предпочитает совсем не замечать. Не унывает — сказано же!       Клара перевязку ему плановую делает. И бровью не ведет при виде еще не поджившей, страшной культи.       За это Клару и любят в больничке: что весела и свежа всегда. Что обиды выносит все стойко, что улыбается даже тогда, когда хочет позорно реветь.       Все колкости в свою сторону Клара игнорирует. За столько времени она уже всякого успела наслушаться. Ко всему сумела привыкнуть. — Эй, Клара, а расскажи, каково это с титаном быть? — потешается над ней уже третий. У того пол лица — страшный ожог. Правый глаз ни черта уж не видит, а еще он странно подергивает головой. При нем громких звуков издавать — лучше не надо — тут же на пол упадет и начнет, как малый ребенок, в истерике кататься. — А ты с какой целью интересуешься? — расплывается в лукавой улыбке Клара. — Для себя или для кого-то? — Вот дьяволица, черт тебя подери! — со смехом стучит широкой ладонью по кровати Рихард. И смех его подхватывают тут же. А незадачливый шутник опасливо голову в плечи втягивает. Так что Кларе следует утихомирить тут всех. А то снова за успокоительным бежать будет надо, и тогда придется всех этих балбесов наедине с психотропными таблетками оставить. Одна из обязанностей Клары — дозировку строго контролировать: полтаблетки с утра, а еще вечером четвертинку. От целой проглоченной таблетки титаны, взявшись за руки, спляшут прямо в палате канкан. От двух в горячительном бреду проваляешься с сутки, от трех — к их проклятой богине Имир можешь запросто отправиться. — Да уймитесь вы уже, — недовольно цокает языком Илма — вторая медсестра. Успевает всего за мгновение раньше до Клары. — Эта островная дьяволица ложится только под титанов. Так что слюни-то подберите. — Ой, да ладно тебе! У титанов же никаких причиндалов нет, а когда они людьми притворяются, то разве лучше нас? — скалится в кривой улыбке пациент, всерьез считая, что шутка его остроумна. Ну да что с них, дурачков пропащих, взять, они и до контузии, по всей видимости, умом не блистали.       Клара все никак не может вспомнить его имени, а его рука, тем временем, по-хозяйски, будто ему позволены любые вольности, опускается со шлепком ей прямо на бедро.       Клара с трудом себя удерживает, чтобы не впечатать кулак в наглое, довольное жизнью лицо. Но на каблуках она все же разворачивается; улыбка задумчивая блуждает на ее лице. — Знаешь, о том, какой мужчина в постели можно судить по тому, как он себя ведет в повседневной жизни, — произносит вкрадчиво Клара.       Солдатня замерла, навострила уши.       Клара окинула наглеца придирчивым взглядом, а потом позволила себе, наконец, немного брови свести. — И по тому, как ты балаболишь без умолку — однозначно ловить с тобой нечего. Так что, дружочек, убери-ка ты руку. А то пожалуюсь своему титану, и он тебе ее точно оттяпает. — Вот же стерва! — восхитился Рихард. И первый громко заржал. Его смех подхватили остальные, а тот наглец, кого высмеивали, покраснел и поспешил из общей палаты поскорее куда-нибудь сбежать.       Мнение его, конечно, все с разной степенью восхищения разделяли, но то, что Клара стерва — с этим согласны были все. Клара быстрый взгляд в сторону Илмы бросила, и по ее выражению поняла, что в сестринской сегодня лучше не появляться. Посидеть там спокойно ей точно не дадут.       Клара прошлого своего не скрывает. Было вот так. Такова жизнь. С Бронированным мы в одном отряде служили. Как-то раз даже спас он меня. И замуж звал: увезти с собою в Марли хотел. Не согласилась, что ж, дурой была, знаю. Но сейчас-то я здесь. А козлина мой — где-то остался далеко, за морем там, на про́клятом острове: страху и ужаса на добропорядочных человечков наводить.       Не раз, и не два Клару здесь о подобном, личном, спрашивали. Но Клара шутит сама, и сама разных слухов в массы подкидывает. Злиться на нее — никто и не думает как-то. Но то только среди мужчин...       А другие сестры при виде нее кривятся; зовут ее шлюхой — гнилью смердящей; на досуге, почти ничего не скрывая, портят Кларе отчеты, в чашки плюют, из ведра — будто случайно — просто так могут окатить. И смеются глумливо, не скрывая мнимого, надуманного превосходства.       Элдийка проклятая. Главного черта жена. Пропащая сука — даже мужа своего на кого-то променяла. Видимо, нет в ней и капли добродетельности, ни грамма добра.       За вежливость выдать свои улыбки никто не пытается даже. Клара день ото дня лишь презрение в женских глазах лицезреет; в мужских же — похоть одна.       Клара губы сухие, непривычно подкрашенные, в тонкую линию украдкой сжимает. Прикрывает на секунду глаза и вздыхает глубоко. На провокации она не поддастся. Не позволит никому и ничему лишить ее последнего шанса.       Клара про себя говорит, произносит, словно мантру: зачем она здесь, для чего ей все это.       Глаза открывает и видит живое: зачем да почему. Вот оно — существования ее доказательство, — сидит на койке в неприметном углу. Хмурый, задумчивый; сегодня снова не выспавшийся. Щетиной зарос, оброс волосами — так хочется взять ножницы и из недоразумения этого человека сделать…       Чудовище, по опрометчивости зачем-то на свет выползшее. Чего не сиделось тебе во мраке уютной ночи?       Бедный мой, бедный. Как, наверное, сейчас погано тебе…       Клара к Эрену тихо подходит. Тот смотрит на нее пытливо, единственным виднеющимся глазом пристально сверлит. И злость в его суженом зрачке была явная, глухая ярость и ставшее таким ненавистным бессилие угадываются. Отрада, прямо, для Клариных глаз.       Она бросает дежурно, как и прежде лучась улыбкой добродушной медсестры: — Ну? Как дела у тебя, дружочек, сегодня? Спал хорошо?       О нет, ни черта он не спал сегодня, вчера, а может, уже и несколько дней к ряду: дай бог прикорнет на пару утренних часов. Мало ему, что Клара морфий ему колет, так еще не гнушается выпить с соседями по несчастью какую-нибудь алкогольную бурду.       Эрен взгляд на нее предупреждающий бросает. Заигралась, — молчаливо он ей говорит. Клара в его взгляде осуждения не видит. Но зато чувствует, как болью при виде него распирает грудь. Она комок горечи с трудом сглатывает, улыбка медленно сходит с лица. Потешаться над чужими тяготами вовсе не хочется. Да что там скрывать: с удовольствием с ним вместе выпила бы и сама. Или без него — это даже будет лучше. Закрывшись в своей коморке, подальше от мира, от бед — ото всех. Но подобных послаблений в ее плане для себя не предусмотрено.       Да и для Эрена, кстати, если уж начистоту говорить… — Все хорошо, — негромко Эрен отвечает. Здесь у него своя роль — контуженного, зашуганного калеки. Голос его звучит в этих стенах негромко, и на всех он бросает уставший, потухший взгляд.       Отвращения, злобы, прежней резкости в не скрытом повязкой глазу, Клара в свою сторону больше не видит, как было на Парадизе. Но лучше было бы, оставалось до сих пор все это в его глазах, цвета мшистых болот. Тогда бы Клара знала, что он врет. А так, когда он, словно мертвый, по ошибке восставший раньше Дня всех святых, на нее внимательно смотрит, Кларе хочется малодушно сбежать.       То, что и это все ложь — она-то лучше всех знает. Как знает еще, насколько сейчас больно ему.       И это то, что ее неустанно мучает. Это то, чего она не простит ни себе, ни ему.       Это он виноват в своей боли. То его прихоть, его больная идея была. Клара ни за что, считай, пострадала. А теперь сама, своими руками должна добывать для него яд. — Прекрасно! — откликается она без всякой охоты и позволяет на миг, лишь Эрену одному, недовольство на своем лице продемонстрировать.       Клара садится у его ног, задирает штанину и проверяет культю. И тут же руки у нее холодеют, пальцы начинают предательски дрожать.       Закусила губу от волнения. Комом в груди встает тошнота.       Одернуть все время прикосновение хочется, взгляд отвести…       Но Клара, преодолевая себя, наступая снова себе на горло, подушечками пальцев по чувствительной, розовато-красной — едва-едва затягивающейся коже проводит. Сглатывает вновь, и поднимает повлажневший взгляд.       Она все еще помнит, — Боже, помоги, умоляю, дай мне это забыть! — как он приказал ему ногу отрезать. Помнит, как руки тряслись, как потом было внутри горячо.       Она слезами заливалась, тряслась, расхаживая туда-сюда по маленькой, наспех вырытой окопе. Рост — небольшой, и это хорошо, снайперская пуля здесь точно не достанет.       Над головой пролетали снаряды. Предсмертные крики слышались со всех сторон. У Клары в ушах давно уже от шума битвы звенело. Голова раскалывалась так, что хотелось где-то упасть, забиться в неприметный, темный уголок, а сверху песком себя присыпать.       Хотя, скорее уж пеплом.       Кларе просто хотелось, наконец, умереть.       Сюда, на передовую, ее по настоятельной просьбе Зика отправили. Элдийку ведь не жалко в расход будет пустить. А так, может, солдатам кому поможет. Училась на своем Парадизе, а потом переучилась уже тут, как надо правильно людей лечить. Может, кому из своих собратьев-демонов и поможет…       Только вот в чем загвоздка: ее долг конечности не рубить, а пришивать. — Не хочешь, тогда я все сделаю сам, — говорит Эрен с пониманием. Действительно, как мог он ее о чем-то таком попросить? Но почему-то он думал, что Клара во всем будет другая. Ведь бросила все, ушла следом за ним. В планах его мелких прорех находила все больше, не стесняясь совсем, указывала, что могло привести к столь обидному краху.       Цинизм иногда бывает крайне полезен. Ушла она тогда из того подвала в туманное утро, не предупредив и ни о чем не спросив его даже. Ушла прямо в его пыльной, грязной рубашке. А вместо нее записка на скомканном клочке: «Если что, то я у Райнера. Приезжай в Марли через пару недель. Я найду тебя в лагере беженцев, когда смогу сделать для тебя документы. Ты же помнишь того старичка с внуками? Надеюсь, что да. А если нет, то вспоминай»       Записка лежала в кармане пиджака и нашлась лишь спустя пару дней. И так стало тогда легко на душе, когда понял, поверил, что не предала его Клара. Но вопрос сам собой возникал: кто же из них двоих более безумен? Он, планирующий уничтожить целый мир, или же Клара, как обычно преследующая только ей понятные цели?       И вот они здесь, среди войны и смерти, в сырой, наспех вырытой землянке — словно уже в могиле. Будто этого ему было мало, Эрен на полном серьезе говорит: ногу мне, давай, руби.       А ведь впервые с того побега встретились... Никогда еще не расставались так надолго...       Приветствия, надлежащие случаю, конечно, произошли: объятие короткое, когда в одно существо хотелось слиться, когда малодушно хотелось шепнуть «Давай убежим?». Губы сухие, случайно как будто, по щеке мазнули. Это Эрен к ней прикоснулся или же Клара, не смогла сдержать свой неуместный сейчас порыв? Снаряд, упавший совсем рядом, не оставил даже шанса по душам поговорить.       Клара почти Эрена уже и не слышит. Угадывает по движению губ, по ледяному, поддёрнутому золотом ненормальному взгляду уверенность: режь. Ну же, чего стоишь?       И кажется, что действительно самому действовать придется, но Клара вдруг решительно рвет на себе оба рукава форменной куртки, скомкивает как можно плотнее и Эрену в рот настойчиво сует — прикусить. — Как я надеюсь, что на том свете тебе за это вот все однажды воздастся, — со звенящей злобой она говорит. Цедит слова, словно яд с языка сплевывая.       У Эрена только нож и тот — ржавый от чьей-то крови, и от нее же — тупой. Только и годен, чтобы колоть острым концом. Не подходит. Даже если вдруг у Клары нашелся бы наркоз. Но у нее в медицинской сумке только слабые опиаты и последний пузырек с морфием.       А еще бутылку самогонки крепко держит в руках только что преставившийся пехотинец. Ему для храбрости не хватило даже глотка.       Клара льет алкоголь на нашедшуюся неподалеку лопату, трет ее подолом грязной, потной рубашки с вышитым на воротничке красным крестом. — Дай руку, — требует она. Пальцы не дрожат у нее уже, когда она дозу морфия Эрену в вену вгоняет.       Выжидают пару минут.       Клара расхаживает туда-сюда нарочито медленно, громко о чем-то возмущается вслух. Отвлекает, и сама решимости ищет.       Внутри звенит и дрожит пустота. Как в черную дыру засасывается вся радость и любое подобие жизни. Клара знает, что не станет прежней уже никогда. Она взгляд к безоблачному небу поднимает, но как раньше не ищет на нем белый, оставленный самолетом след. Наоборот, она надеется ничего, кроме белых перистых облаков там не увидеть. А если увидит — это будет верный конец.       Пьет, опрокидывает в себя то, что на самом донышке остается плескаться, практически залпом, а потом со звоном отшвыривает уже не нужную бутылку подальше куда-то. Прочь. Беги, дура! Зачемтебеэточертподеривсенадо. Выбора нет. Заткнись, пади прочь, тупая истерика. Хоть раз сильной побудь...       Черенок лопаты она сжимает сильнее, перехватывает удобнее и второю рукой. Не думать ни о чем в этот момент она себе приказывает. Так надо. Лучше и правда она — уверенно, быстро… Боже, да за что ей это все… Клара решительно, со всей силы по ноге Эрена, ниже на пару ладоней колена, бьет.       Но силы нет в ее руках. Их и не было там никогда, на самом-то деле. Поэтому Клара бьет в тоже место еще. Затем еще. И снова. И опять.       Бьет решительно, уверенно, не позволяя себе колебаться и в удары свои точные вкладывает все свои силы.       Третий удар. Четвертый… Шестой.       Эрен кричит, зубами впиваясь в промокшую ткань между губами. Бледнеет разом и, кажется, словно совсем неживой.       С седьмым ударом все заканчивается. Клара откидывает лопату подальше от себя, будто та пропитана была страшным, токсичным ядом.       И рядом с Эреном на колени падает. Хватается за его плечи, прижимает со всей, дребезжащей в агонии, нежностью его голову к своей груди. Пальцы волосы, отросшие слишком, медленно перебирают, и она шепчет что-то, не замечая даже, что говорит на родном своем языке.       Не его она успокаивает, а пытается от тепла его, от ощущения живого человека в своих руках, угомонить кричащую от боли душу. Прости, прости меня… Кларе тоже как будто бы больно, будто и она сейчас лишилась какой-то важной своей части.       Она только что себе самолично сердце из груди вырвала — последнюю жертву своему божеству принесла. И отныне в ее груди зияет черная дыра.       В этой могиле в чужом и страшном краю она нашла тот ответ, который столько лет так отчаянно искала: она умерла в своем мире. А это все, что ее сейчас окружало: те стены, Разведка, титаны, война... — самый, что ни на есть настоящий Ад.       Но разве в Аду могут быть чувства, кроме страшной боли; разве может звучать вместо криков истошных — смех, и вместо страданий на лицах перекошенных, сиять счастливые улыбки?       Нет, Адом этот мир быть точно не может. Но вход Клара бы стала искать непременно где-нибудь здесь...       Так может, есть на свете какое-нибудь тихое место? Может, лучше им было туда сбежать? Клара домик в глуши хотела, где не видно стен их не отпирающейся клетки. Клара мечтала о любящей, крепкой семье. Когда-то она очень хотела дочку и сына. Теперь же не хочет ничего.       Вместо любви ей чужая боль досталась, вместо счастья — нескончаемая война. Заслужила она это все, видимо. Понять бы еще только: за что. — Все хорошо. Уже все. Я рядом… Рядом… — все время шепчет она Эрену на ухо, словно находясь и сама в бреду.       Но потом Эрен в себя приходит: боль перестает набатом звенеть в голове. И вдруг решает, что ноги одной будет как-то очень мало…       Ему приходит мысль изуродовать еще и лицо. — Глаз выколоть?! — кричит возмущенно Клара. — А че только глаз-то? Давай уж ожог организуем. Может, руку еще отпилить? А че б и нет? Погоди, я похожу, пособираю по окопе тут всякого. Набодяжим какой-нибудь зубодробительный химический эликсир. До костей проест — гарантирую… — Делай, что я говорю, — Эрен гневно на нее шипит. Только гримаса боли с его лица так и не сходит. Он дышит хрипло, прерывисто, бледная кожа блестит от холодного пота. К Кларе Эрен неосознанно тянется: утыкает в дрожащее плечо покрытый испариной лоб; щекой к груди ее припадает, когда от боли сознание норовит ускользнуть.       Боль не пройдет теперь еще очень долго. Он ведь титан — ему положено такие вот увечья сразу вылечивать. А против природы своей идти — это всегда будет больно: титану, человеку, тигру и даже дождевому червю…       И все, что Эрен теперь может: научиться с этой болью как-нибудь жить. Пока регенерировать он себе не позволит, эта агония будет клокотать в нем, не давая ни секунды, ни мгновения вспомнить, что такое покой.       Клара дрожащими пальцами по своему лицу проводит, и только сейчас понимает, что мажут, по лицу размазывают пальцы невидимые слезы.       Горячо. — Эрен, не надо. Прошу тебя. Хватит, — взмолилась она. — Меня не должны узнать, — отрывисто он цедит. — Ты обещала. Ты клялась!       Да… Было что-то такое, кажется. Он письмо через Зика ей передал. Просил, умолял слушать теперь во всем его, не споря и не самовольничая главное. И если они воочию встретятся, то Эрен будет расценивать это как согласие, что на все Клара пойдет добровольно, что неукоснительно исполнит любой его приказ.       Клара, в принципе, была не против со своих плеч ответственность на кого-то другого переложить. Но если бы она заранее знала, что он за это время умом успел тронуться…       Инстинкт самосохранения — сильнейший. Первостепенный. Даже если мозг будет ядом отравлен, желание спастись будет над всем преобладать. Самого себя покалечить слишком уж трудно. Для этого нужно на самое дно упасть, переломать при этом себе всю душу, чтобы то дно собой проломить и упасть еще ниже, утонуть в бурной пучине безумств.       Так что доля незавидная на плечи Клары ложится: сознательно любимого человека покалечить.       Эрен верит, доверился ей; свою судьбу преподнес ей, словно на блюде. А ведь это Клара хотела все заботы с себя на плечи кого-то другого переложить. Жаль, что с выбором она прогадала. Жаль, что не со сказочным принцем, а с чудовищем ей всю жизнь танцевать суждено.       Она нужна ему. Впервые он так сильно в ней нуждался. И Клара не могла его подвести. Ни тогда, ни потом...       Сейчас, уже сидя перед ним на холодном полу больницы, она в лицо его посеревшее смотрит. Пальцы с тех пор так и остаются у нее ледяными, и Клара не представляет как, где и когда сможет их вновь отогреть. — Прости меня, — шептали тогда, в тот ужаснейший день, ее губы. Прижимались к виску, прямо туда, где с отчаяньем пульсировала боль. Эрен льнул к ней так доверчиво: впервые, пожалуй, за много прошедших бессмысленно лет.       И казалось, все стало, как прежде. Только это иллюзией было, столь сладкий самообман. Ничего, как тогда, в кадетке, больше не будет. Теперь на плечах у них поровну лежит чудовищная вина.       А сейчас Кларины губы шепчут, украдкой молят: — Прошу, хоть раз мне улыбнись…       Да только улыбаться Эрен уже давно разучился. Но глаз единственный в нее жадно взглядом впивается, и Кларе чудится в нем отражение всех прошедших лет.       Он по-прежнему ее любит, кажется. Не так, как тогда, когда им было всего по пятнадцать; любовь его выросла, осознанней стала, лучше, взрослей. — Да оставь ты этого убогого, — Рихард с пренебрежением со своей койки в их сторону бросает. — Говорят, он в плен попал, да там кукухой и поехал.       Да. В плену стен жить было тяжко. И опьянев от мнимой свободы в первый момент, ты понимаешь, насколько мир перед тобой лежал огромный, и сколько в нем еще было неизведанных бед. — А в элдийских гетто матери не прививают отпрыскам чувство такта? — бросает Клара рассержено, даже на наглеца не взглянув. Разговор этот не первый раз уже происходит. И не станет последним он и сейчас.       Эрен здесь для всех ничего не помнит о прошлом, но его увечья сами за себя говорят. Бравые ребята, те, кому повезло чуточку больше, чтобы находить время тупые байки травить, его историю додумывают сами. — Клара, — шепчет Эрен, прося им двоим о чем-то понятном.       Клара кивает, молчаливо говоря: не сейчас.       Потом, когда обход закончен, проходит завтрак, наступает обед, Клара Эрена на улицу выводит, ведет за угол, туда, где доживающий свои последние дни сарай стоял, наверное, еще прошлого века постройки. Там уже ничего и не хранится: так, валяется по углам какой-то хлам. Сарай уже прогнил весь сверху донизу; запах гнили и трупный смрад умерших тут крыс не выветривается, а лишь копится с годами.       Но сарай не сносят, и иногда, очень редко бывает, даже подкрашивают по весне. Свидания обычно здесь себе все назначают. И как же укромного уголка будет лишиться?       Там уже Зик их дожидается, но Эрену сейчас до брата и дела нет.       Он жадно следит, как Клара в шприц очередную дозу наркотика набирает. После укола станет легче, и фантомная боль уже так страшно мучить не будет, хоть на пару часов перестанет терзать. — Завязывал бы ты с этим, брат, — неодобрительно качал Зик головой, когда впервые об этом их постыдном секрете узнал.       Клара мнение его разделяет, но понимает, что иначе никак. Все, что она может: так это дозы строго контролировать. Сейчас обезболивающие он утром и вечером глушит, а что потом, перейдет на кокаин? А интересно, есть ли тут подобный наркотик? В любом случае, Эрена об этом лучше никогда не просвещать. Когда это все, наконец, закончено будет, когда все увечья у Эрена в норму придут, то и потребность во всем пагубном исчезнет за ненадобностью сама собой.       А сейчас надо лишь стиснуть зубы. Но срываться порой, чуть ли не плача, умолять: что же ты со своей жизнью делаешь? Правда, что ли, безумием отравлен?       Но морфий — это пол еще дела. Недавно Клара узнала о том, что по ночам Эрен с соседями по палате за компанию выпивает. А там бог его знает, что понамешают эти убогие, выдавая за качественный алкоголь.       То-то по утрам Эрену так погано, так плохо. И вот почему землистым стал цвет лица. — Хоть бы раз на эти посиделки позвал. А то у нас из всей увеселительной программы: титаны да война, — ворчала Клара, пока неторопливо, прогуливаясь будто, до места встречи его вела. — Да уж, муж из меня получился хреновый, — равнодушно Эрен поводит плечом. Под ноги себе смотрит сосредоточено… Костыль и медленный, не чеканный шаг — испытание серьезное на силу воли. — И не говори! Угораздило же меня… — Клара вздыхает тяжко. Угораздило, да, только не замуж так опрометчиво выйти, а себя кучей других обременительных клятв связать. — Еще не поздно, — понизив голос едва не до шепота ей Эрен шепчет.       И это был последний ее шанс.       Клара глаза, усталостью воспаленные, на миг прикрывает, набирает в грудь новый вздох.       Пальцы ее холодные его кожи горячей касаются. Лишь до руки, до пальцев мозолистых, сжимающих с силой костыль. Она взгляд на него слезящийся от бессонницы поднимает, и хоть тяжело это — смотреть ему сейчас так открыто в лицо, — Клара знает: то, что сказать она так давно хотела, необходимо было глядя в глаза говорить: — Между нами многое было. И боли полно, и много обид, лжи, дурацких ссор. Но знаешь, сейчас я только как любила тебя помню. И знаю, что и ты меня любил. Просто, наверное, так получилось. Наверное, просто — не суждено. — Клара пальцы сжимает сильнее. И малодушно захотелось взгляд отвести, но сдержалась — не отвела. — А еще я знаю, что мое место — рядом с тобой. Ты был единственным, что у меня в этом мире было. И все также и осталось до сих пор. Ты. И больше ничего.       Эрен вздох порывистый делает, успевает Клару за локоть поймать, когда она все, что хотела сказала, и дальше к Зику собиралась пойти. — Ты свободна делать то, что хочешь, — серьезно он ей на ее пылкую тираду отвечает. — Помни и, несмотря ни на что, не забывай этого.       Клара улыбается почти через силу, качает головой. Ох, Эрен, на самом деле нет никакой свободы. Свобода — всего лишь самообман. Человек, он сволочь такая, что сам на себя ярлыков понавешает ярких, и будет считать, что парит в облаках, а не придавлен мнением безликой толпы и ей же так до обидного быстро расплющен. — Я знаю. И я делаю.       Шаг вперед решительный; ладони привычно скользнули к груди, и в грудь они Эрена и толкают, заставляя покачнутся и назад, в тень отступить; прижаться лопатками к кирпичной кладке, и опрометчиво выронить костыль. Зрачок у Эрена слегка расширяется — видимо, начал действовать морфин.       Клара к груди его прижимается, руки на плечи кладет. Скользит холодными пальцами по шеи изгибам, а после обхватывают ими лицо. Губы к губам — как привычно, и дыхание одно на двоих.       Безумие, пожалуй, было заразно. И свои дни разбавить чем-то перечно-острым зачем-то захотелось.       А поцелуй уже внутренности плавит. Разгорается, словно внутри вылился керосин. Все это задумывалось больше, скорее, как шутка, как демонстрация, что теперь, наконец, Клара с Эреном была наравне.       Только ситуацию Клара уже не контролирует вовсе, когда рука чужая оказывается в ее волосах, голову ее властно назад за светлые пряди оттягивает, а горячие губы сминают ее рот без всякой жалости.       И плевать, если честно, что сейчас им вообще-то нельзя касаться друг друга, не то что предаваться безумствам у всех на виду. Вспомнить надо, зачем они здесь, что сделать должны, почему…       Но плевать, если честно, на все эти условности. Кларина репутация здесь и так ниже самой глубокой океанической впадины. Неужели не придумает правдоподобную ложь? До сарая дойти только бы надо… Для того он там, вообще-то столько лет уже и стоит…       Клара в рот чужой бессознательно постанывает, подается вперед, хватаясь за плечи. И ноги у нее широко расставлены, удерживают опору за них двоих. А ведь обычно наоборот всегда бывало — это на Эрена она полагалась всегда, в любой ситуации: всецело. Как, однако, роли меняет капризная жизнь.       Пальцы по рубашке больничной шарят, пытаясь хотя бы пару пуговиц расстегнуть. Хочется почувствовать, чтобы кожа к коже — как раньше. И рука в руке. И над головой чтобы была звездная ночь, а вокруг тишина смешанного леса. И чтобы им снова было по пятнадцать лет. Эрен пусть снова о свободе громко и возмущенно мечтает, а Клара смеялась чтобы снова беззаботно и легко.       Но наваждение вдруг рушится, когда рядом слышится чье-то, почти вежливое, покашливание.       Эрен со свирепостью сиюсекундной, с недовольством дикого зверя глядит на того, кто мешать им вздумал. А Клара, почему-то так и не расцепив объятий, медленно голову поворачивает, с опаской посмотрев, кого сюда принесло.       Слава тебе Мария — повезло в кои-то веке. — Вот обязательно было все портить? — недовольно Клара интересуется. — Ну можно было подождать же немного!       Запал весь тут же проходит, и приходится, нехотя, объятия распустить. Клара торопливо на себе поправляет одежду, а потом нагибается, подбирая валяющийся сиротливо костыль. — Вы вообще в своем уме? — цедит Зик сквозь зубы.       Эрена взгляд уже снова потух. Лишь зрачок расширенный уже окончательно свидетельствует… — Конечно же, нет! Не в своем. И уже очень давно, — чуть смеясь, отвечает опять же за них двоих Клара. Всучает Эрену подмышку костыль, и быстро застегивает на его рубашке злосчастные пуговицы. — Хорошо, что именно я вас увидел. А если бы это был кто-то другой... — Бла-бла-бла, — машет рукой с пренебрежением Клара. — А как без глупых рисков тогда — жить же тогда совсем будет не в радость! — Клара! — с нажимом, строго предупреждает Зик. Подобного панибратства он стерпеть не может. И с Эреном придется серьезно поговорить, чтобы свою стерву он усмирил как-нибудь. Или… все же Клариной вины тут и вовсе нет? — Да-да, прости, папуль, мы больше так не будем, — дразнит Клара, на Зика почти даже не посмотрев. — Я подожду тебя вон там, у ворот, — говорит она уже совсем другим тоном, обращаясь к Эрену.       Но Зик опережает, прежде чем Клара успевает уйти. Он ей листок с разрешением на выход за территорию вручает. — Не возвращайся до вечера. Нам с братом надо многое обсудить.       Клара со спокойствием листок принимает, бегло читает, ища время, когда ей надо обратно прийти.       Когда смотрит на Эрена, он ей медленно кивает: иди мол, делай как этот черт тебе говорит.       Уходить от Эрена Кларе не хочется. Не хочется с Зиком его наедине оставлять. Но она помнит, что изображать должна в его сторону доверие. Улыбаться ему по-прежнему должна добродушно, и поддакивать каждой его абсурдной глупости.       А потому спрашивает нарочито-буднично: — Зик, не знаешь, Райнер сегодня с Кандидатами нянчится? — Вроде как, — отвечает почти сразу ей Йегер. — Но тебя даже близко к тренировочной базе не подпустят. — Да это и ничего. Постою там, подожду. Может, кого поймаю, он от меня просьбу передаст. — Зачем тебе Райнер? — с прищуром интересуется Эрен. — Как зачем? — действительно удивляется подобному вопросу Клара. — Будет меня развлекать, пока вы тут судьбы мира решаете. Мне, знаешь ли, одной по городу, полном негативно настроенных ко мне фанатиков, слоняться без дела не хочется. А Райнер будет меня охранять. К тому же, увидит меня сегодня, а завтра уже не будет повода сюда приходить.       В словах ее есть зерно истины. Но Эрену не нравится улыбка, с которой она развернулась и быстром шагом засеменила прочь.       Впрочем, если так она Райнера удерживает от этого места подальше, то ладно. В конце концов, без Клары тут действительно бы тяжко пришлось.