Танцуя с чудовищем

      Солнце клонилось к закату. Золотой небосвод в контрасте красных, кирпичных крыш смотрелся причудливо: будто застывший момент во времени, на который кто-то сверху накинул красного градиента. Для атмосферности ли, для накала страстей…       Предзнаменование будто бы…       У Клары неожиданно пальцы вдруг дрогнули, и ей пришлось сжать кулаки, чтобы уж совсем со стороны пропащей девицей не смотреться. Не пила — ни капли в рот не взяла — с того памятного дня в окопе, а глаза все равно воспалены усталостью так, будто беспросветно бухает.       Хватит и того, что красится больше, чем нужно — лучше быть шлюхой, чем прослыть алкоголичкой.       Достаточно, что платком на ходу оттирала размазанную по всей нижней части лица помаду. Средневековье, чертово! Придумали людей в титанов обращать, а водостойкой косметики сделать не додумались…       Кларе хотелось смеяться в голос, словно спятившая — что за абсурдности лезут в голову; хотелось ей и от переполняющего отчаяния выть.       Просто, похоже, нервы уже совсем почти сдали. Еще чуть-чуть — и точно сойдет с ума. Боже, поскорее бы уже эти два месяца закончились, и обратно в свою глушь — домой. Под конвоем придется ехать, правда. А там ее ждал трибунал и, возможно, что даже эшафот.       У нее Эреной неприкосновенности не было. Она, — сколько красивых, убедительных оправданий не выдумывай, все едино — дезертир.       Так что, может, лучше здесь, в Марли, надо остаться? Нет. Здесь ничего хорошего ее точно не ждет. Лучше в глаза своим палачам перед смертью взглянуть и проклясть до седьмого колена. Лучше уж так, чем ждать и гадать, какая ужасная смерть из-за моря идет.       Пальцы не дрожали у нее с тех пор, как они с Эреном вернулись с войны из степи.       Армейская закалка позволила со своими душевными ранами смириться и вспомнить привычный распорядок дня достаточно быстро: ранний подъем, когда выпадало дежурство в столовой, обход, завтрак, присмотр за проблемными пациентами. Затем обед, раздача лекарств, далее у пациентов послеобеденный отдых по расписанию шел. За теми, кто пожелал выйти на улицу, снова был нужен пригляд…       И сейчас пригляд всем им был нужен. Но почему-то Зик устроил ей выходной. Что такого он обсудить, интересно, с Эреном хочет, чего Клара услышать была не должна ни в коем случае?       Может, хотел убить ее по-тихому? Ведь Клара больше была не нужна. План их на финишную прямую уже вышел… Теперь она досадной помехой всего лишь стала, а уж после сегодняшней демонстрации острых зубов, скорее всего, лишь в мысле черта этого бородатого укрепила, что Клару побыстрее пора отправить на покой.       Да нет, за время столь тесного общения Клара отчетливо, слишком хорошо поняла — Зик может сколько угодно бахвалиться, а стержня у него внутри и не было никогда. По натуре мечтатель, он жил в далеком «когда-нибудь». Ему не хватало Эрена деятельной жилки, решимости, и, по сути, слишком много чего…       Впрочем, вряд ли Эрен на поводу пойдет у своего брата. Если не избавился от нее за столько лет, то и сейчас не вычеркнет из своей жизни подавно. Клара — единственное, что его еще на плаву держало, не давая скатиться в пучины безумств.       Что ж, раз так все сложилось, коли уж выгнали ее, не посчитав достойной посвятиться в их планы мирового господства, то это хороший предлог с Райнером, наконец, было встретиться.       Ирония жизни. Дурацкий круговорот…       Зачем к нему? По старой привычке? Потому что когда-то другом был, человеком, на кого Клара всегда полагалась, неосознанно искала надежную спину в толпе? Она и сама толком не знает.       Райнеру было плохо. Паршиво, ужасно так на душе, что, наверное, черной краски на свете не хватит, чтобы всю мрачность его внутреннего разложения изобразить.       Разлагался внутри, источая зловоние страшнейшей депрессии. Еще немного — и точно влезет в петлю. Но рядом с Кларой ему становилось будто бы легче. Она улыбалась ему и была с ним предельно честна. Из всех только она знала, каким человеком он стал; как рос она тоже знала, как все эти годы на чужбине жил. Клара причастной себя чувствовала тоже, ведь точно так же, как и дорогой ее друг, ощущала себя везде чужой.       Друг… Какое забавное слово. Забавнее, пожалуй, чем любовь. С этой сукой все было хоть как-то понятно: физика, химия, один плюс один… А тут?       Клара Райнера любила, выделяла его среди всей многошерстной толпы. Больше прочих она им дорожила, не задумываясь, доверила бы все самое ценное. А в итоге именно он судьбу ее сломал.       Любовь, дружба, надежда… Для Клары теперь это все простые слова. Ничего больше нет в ней, кроме злобы, кроме желания мести и всепоглощающей тоски.       Друг. Пожалуй, так оно и было, так есть и так будет всегда. Клара себя на ужаснейшей мысли поймала, что именно с ним, с этим проклятым, улыбается искренне, и на душе становится тепло.       И теперь Клара спешила к нему.       На входе в тренировочный полигон выцепила молоденького охранника, спрашивала о том да о сем, улыбалась ему вполне себе миленько, флиртовала, ненавящего как только могла. А потом невзначай, будто бы: «Позови, пожалуйста, замкомандира Брауна»…       Райнер встречал ее с вымученной, натянутой на осунувшемся лице улыбкой. Но в глазах Клара читала радость от новой встречи. На нем — непривычный костюм, а не узкие брюки, на которых было бы удобно затягивать ремни. Не льняная рубашка, почти не скрывающая рельефных, бугристых мышц, а обычная белая, строгая, застегнутая на все пуговицы до самого горла. Галстука, правда, Клара на нем не увидела. Ну, это даже хорошо. Райнеру бы футболку, штаны какие-нибудь спортивные — вот это бы больше ему подошло.       Хотя, чего это она о вкусах чужих, об образе жизни судит. Клара сама уже давно не та простушка из кадетки. Но по-прежнему, если что, туфли может скинуть и встать на большие пальцы ног.       Только смеяться заливисто, заразительно больше не будет. И в ее темных глазах цвета мокрой земли, Райнер даже тени былого задора не видит.       Кларе больше не пятнадцать нежных лет. А одевается почему-то совершенно вульгарно, словно трудные подростковые годы еще не совсем переросла. То поверх рубашки затянет корсет, в сапоги мужицкие при этом вырядится, то декольте у нее, прости Создатель, в дневное время суток будет. А помада… будто специально ищет какую поярче… Хотя, вот, сейчас помады на ней вовсе нет, а губы все равно яркими кажутся, но непривычно естественно, будто был в этом какой-то скрытый подвох.       Райнер и не заметил, что взгляд против воли на них заострил.       Сегодня Клара в платье простом — непривычно даже как-то. На плечах: вязанная шаль. Вроде как, сама же она ее и связала. Райнер даже помнит, как приходил, передавал ей пару клубков и спицы, чтобы было чем скоротать досуг в том ужасном месте, куда ее определили.       Клара тогда огляделась вокруг воровато. Вот, значит, куда судьба в итоге ее привела… Трагичный символизм Райнеру в этом виделся. Да и в том, что и он сюда пришел, тоже своя доля иронии была. — Не ходи ты сюда больше. Не надо, — она его попросила. — Здесь, знаешь… всякое происходит. Лучше не видеть, не знать — легче будет жить.       Райнер кивнул, уважая ее решение. Он бы хотел, чтобы у Клары сложилась жизнь совсем по-другому. Не плохая она вовсе. И действительно когда-то нравилась ему. Даже жаль немного, что такому, как Эрен досталась…       И обиднее было то, что до сих пор любила его. Райнер сразу это понял, как однажды речь зашла о нем: Клара взгляд отвела, поджала тонкие губы и, с легко угадывающейся досадой, попросила о нем больше никогда не говорить. И скорбь в блике, мелькнувшем в ее глазах, отразилась, будто до сих пор оплакивала тот факт, что больше не с ним.       Но гордости в ней, слава Создателю, оказалось все же больше, поэтому Клара приехала в Марли: не простила, не смогла с этой ужасной правдой сжиться. Может, пыталась забыть?       Забыть она хотела — это правда. Так много было вещей, о которых Клара предпочла бы и вовсе не знать. Гордости нет, хотя думала всегда совершенно обратное, ведь простила она всё и всех.       Простила же?       Нет.       Блеск на воде золотистого цвета привлекает внимание своими чудными переливами. Интересно, закаты в Марли всегда такие, без всяких вкраплений синего?       Соль пропитала волосы, приятно покалывала кожу лица. Вот только какая эта соль: морская или та, что впиталась в тело обратно со слезами? Та, токсичная соль, разъедающая, словно кислота, каждый раз, как в уголках собиралась. В бесонные ночи, когда глаза все закрыться никак не могут, когда хочется от переполняющего кричать…       Нет. Клара помнила все. И ничего не забыла.       На душе было привычно паршиво. И хочется, так дико хочется высказать все, что накипело за все эти годы. А на самом-то деле, все уже давно пережила.       Клара усаживается на бетонный парапет, по-детски дрыгает ногами. Ванильное мороженое отчего-то на языке горчит. — По тебе в кадетке много девчонок сохло, — припоминает вдруг Клара, дабы разбавить неловкую тишину. Пока шли сюда от тренировочной площадки, они едва ли дюжину слов произнесли. Клара молчать не любила; думалось — так много ненужных мыслей лезет в голову, когда идешь с кем-то и просто молчишь. Или даже, когда просто один — и это было еще хуже — думалось тоже, и додуматься можно было до того, что решаешь, что проще удавиться, чем и дальше волочить свое бренное и ненужное…       Райнеру, наверное, тоже всякое думалось. Тени землисто-зеленые залегли у него под глазами. Лицо бледное, осунувшееся какое-то, и, возможно, губы у него могли быть от волнения искусаны, если б не заживало все как на… титане. А еще щетиной порос, словно камень мхом после нескольких дождливых дней, — бреется, видать, через раз и то, скорее, по привычке. Плевать на себя стало. И стремится скорее из жизни уйти…       Этого Клара допустить просто не может. Так легко Райнер на тот свет не уйдет. Пусть в вине своей еще промаринуется, а Клара пока придумает, как досадить ему можно еще.       Райнер косится на нее, сдвинув брови на переносице. Угрюмо молчит. Вспомнила, тоже, что было столько лет назад. В той, другой его жизни, о которой было так больно по ночам вспоминать. — А ты? — осведомляется зачем-то Райнер. — Тоже по мне сохла? — Ой, да я и организовала твой фан-клуб, — отвечает она вполне простодушно.       Клара смеется будто задорно, не потрудившись даже прикрыть рукою рот. А потом вдруг умолкает слишком резко, поднимает голову, вглядываясь в низкие, кучевые облака. — Да уж. Столько лет прошло. Вроде, немного, а по ощущениям — так целая жизнь!       Тонкие пальцы в плечо вцепляются, и Клара морщится, будто пытаясь поставить на место сустав. — Гроза собирается. Будет. Точно тебе говорю.       Райнер тоже смотрит на небо, ищет хоть малейший намек на грозу. Не находит. Лишь золотой закат трогает робкий багрянец. На этом, в общем-то и все. — Ой, не ищи ты там ничего. Это мне мое плечо говорит, ну… о грозе, — Клара смущается отчего-то и всего лишь на миг отводит взгляд. — Еще один шрам, оставленный мне им на память. Этот, наверное, вообще никогда не заживет.       Райнер, кажется, понимает, может вспомнить из их прошлого тот момент, когда она могла повредить плечо. И снова внутри что-то предательски щемит — ведь это он виноват, что Клара тогда пострадала. — А знаешь, там в Шиганшине… Ну… в тот день, я, оказывается, беременна была, — продолжила вспоминать все старое Клара. Будто они собрались на встрече выпускников через много лет и сейчас просто все смешные, неловкие моменты вспоминали.       Говорить о пережитой боли, о всех своих потерях так буднично, так обыденно — неприемлемо. Но Клара могла. И она говорила.       Райнер вздрагивает, подтаявший стаканчик мороженного, которое он так и не попробовал, выскальзывает из ослабевших пальцев. — Ты…?       Он смотрит на нее потрясенно, но вместо ненависти в ее задорно-прищуренном взгляде, видит лишь задумчивость, странную и легкую улыбку, как ту, когда она говорила об их прошедших юных годах. Почему вдруг об этом так внезапно заговорила? И так резко с темы на тему прыгает. А сказала, сказала-то как, будто только это столько времени произнести и собиралась.       Значит, у Клары ребенок есть? Тогда почему сюда приехала? Почему бросила его, оставила свое дитя, так сильно в ней нуждающееся, на кого-то, вроде Эрена — человека, которому Райнер даже в последнюю очередь не доверил бы детей.       Но нет, у Клары глаза слишком блестят в закатном солнце, будто слезы встали бельмом. Губа нижняя у нее слегка дрогнула, но Клара вздохнула, вернув свой прежний беззаботный тон: — Ага. Представляешь, как бывает. Я всегда, если честно, детей хотела. Мальчика обязательно и, чтобы старшим он был. И дочку. Может, даже двух. Глупость, конечно. Но всегда представляла их близняшками, в красивеньких кукольных платьях… Но теперь этому всему сбыться не суждено.       Райнер боялся спросить, задать этот главный вопрос. Догадался, все понял без слов.       Но почему же Клара его не упрекала, а рассказывала, делилась наболевшим, словно с дорогим другом? — Эрен предал меня, я уже тебе говорила, — продолжала она, как ни в чем не бывало. Словно речь не о ней вовсе шла. О ком-то другом говорила, о той девчонке с разбитым сердцем и поломанной чудовищем судьбой, которую она на про́клятом острове оставила. — Знаешь, я чувствую себя совсем одинокой. Никому не нужной. А ты ведь тоже прошел через нечто подобное. И когда я решилась сбежать, то только и думала, а как же ты жил, как смог все это перенести, пережить? У меня, вот, не получается…       Глаза ее на солнце слезятся. Или просто в них так отражается свет…       Райнер чувствует себя сейчас слишком грязным, и ненавистен еще более он стал сам себе. Его и так кошмары преследуют ежечасно, он и так без содрогания не может на свое отражение смотреть. Сколько еще его бьющаяся в агонии совесть сможет вынести? Райнер и без Клариных горестей уже не может больше так жить.       Там, в Шиганшине, десять лет назад он никого не знал, никого не видел. И все, кто погибли по его вине, всего лишь бесцветной массой были, и имя носили одно на всех — Островные Дьяволы.       Клара была дьяволицей поболее, но ее Райнер знал уж слишком хорошо. Он знал, как она смеется, как у нее глаза восторгом блестят, когда он с успехом тяжелое дело по ее просьбе делал; знал он и как плачет она, как кричит от отчаяния. Знал он о Кларе множество самых разных мелочей. Вроде тех, что туфли на ярмарке купить собиралась, хотя и некуда было ей их носить; что ненавидела травяной чай; что очень любила сливу; что всегда была неулыбчива по утрам…       Теперь и о мечте ее, рассыпавшейся прахом, знает. Именно он ее своими же руками этой мечты и лишил. — Может… — сглотнул, не зная, как продолжить, как в глаза теперь Кларе смотреть. — Может, все еще образуется? Ты встретишь хорошего человека, и у вас будет настоящая семья…       Клара выглядит удивленной, когда со странным выражением смотрит на него. Улыбается рассеяно, сцепляя пальцы на коленях в замок.       Плохо говорить что-то такое абсурдное, лишь из необходимости хоть что-то сказать. Райнер и сам это преотлично уже понимает. — Да кому я нужна-то после него… — заявляет Клара простодушно. Будто знает, отдает себе полный отчет в том, о чем говорит. Крест на себе поставила? Даже думать не смеет, что ее еще кто-то может однажды полюбить?       И Райнер мог бы ей ответить. Мог бы сказать: «Оставайся со мной!»; он мог бы упасть — вот прямо здесь — перед ней на колени, схватить за руки и молить, умолять, чтобы только простила она его. Он мог бы пообещать, что все у нее будет: будет большая, любящая семья, что в доме Браунов Клару с радостью примут…       Но отвернулся, пряча покрасневшие от боли глаза. Ему осталось всего лишь три года. За это время он должен подготовить замену для себя. Кто унаследует Бронированного выбрать, решить, кто прервет из детей его жизнь.       Это трудный был выбор. Когда ребенком он был сам, то как-то не задумывался о нечто подобном: о том, как передача будет происходить.       Клара однажды заявила почти с восхищением: «Это как же вашим детям мозги промывают!»       А ведь правда, как же так получилось? Родная сестренка, отрада всей семьи, всеми силами хочет забрать себе его проклятую силу. Знает ли она, что прервет его жизнь? Кандидатам много о «передаче» никогда не рассказывали. А потом, уже по факту сообщали: тебе осталось тринадцать лет.       Для кого-то тринадцать — это целая жизнь. И ее Райнер провел среди врагов, тех нелюдей, коих смог на краткий миг называть друзьями.       Райнер-солдат вдруг в нем встрепенулся, пробудился от долгого сна. И Кларе сказать что-то так отчаянно захотелось, заверить, что он обязательно ей поможет, что даст ей возможность всем своим врагам отомстить.       Ему осталось всего лишь три года.       План безумный вдруг появился в голове.       Габи, Фалько… Нет, никто не должен перенять его тяжкую ношу. А вот Клара — могла. Она сумеет всю ярость Бронированного титана обрушить на врагов. И если, все же, врагами ее были марлийцы, ну что ж — это будет его, Райнера, расплата за все то зло, что он Кларе причинил.       Вдалеке четыре знакомых силуэта вдруг показались. Райнер сразу, без труда, их узнает — все они радостно к нему бежали.       А потом Клару рядом углядели, и все веселье тут же сходит с их лиц.       Эти ребята — песчинки на огромном, в сравнении с их незначительностью, пляже. Клара — легкая волна, мазнувшая береговую гальку, повинуясь законам природы. Песчинки не подхватила, с собой не унесла в такое страшное море, но сделала хуже — намочила, исказив всю их суть.       Следующая волна, что непременно придет за первой, будет больше в разы и песчинки без всякой жалости раздавит, до составляющих атомов расщепит. — А она что тут делает? — возмущенно восклицает Габи. Клара заинтересованно поднимает бровь. Такое возмущение ее существованию… с чего бы? Будто с девчонкой этой были близко знакомы уже много лет. — Сижу, как видишь. Вот, с братом твоим старые-добрые деньки вспоминаем… — легкое удивление звучит в Кларином голосе. На девчонку-кандидатку смотрит не возмущенно нисколько, но легчайшая досада поймала на ее темной радужке блик. — Умная самая, что ли? — с претензией Габи недовольно цедит и выглядит так, будто в горло вцепиться готова. — О… — понятливо тянет Клара. — Так ты, видимо, в курсе моего постыдного прошлого. Ну и зачем ты ребенку рассказал? — со всем спокойствием она на Райнера смотрит. И тот не знает, куда от волнения руки деть. Что за черт вообще происходит… Габи он не говорил о том, кто Клара такая. Сама его сестра как-то узнала обо всем — не мудрено, Райнер и сам слышал краем уха как кто-то Клару Йегер обсуждал в гетто. Но слухи Райнера мало волновали, он сплетни не ходил и не собирал. А разобраться с ними все же, видимо, стоило — Кларе не дадут здесь житья! — Ребенок?! — переспрашивает Габи, и голос у нее от ярости дрожит. — Я тебе покажу — ребенок! Дьяволица! Зачем ты приехала к нам, что тебе нужно от Райнера?       Клара головой качает: все, мол, с тобой, ребенок, понятно, а после возводит глаза к облакам. Ищет хоть какое-то вкрапление синего — нет, все еще над головой бушует кровавый закат. — Хочешь честно? — после долгих мгновений молчания, Клара со всем, присущим только ей, поразительным спокойствием, благодушием даже, говорит. — Ничего. Я хотела от всего сбежать, и я сбежала. Да, признаю: смалодушничала; всех, кто мне верил, предала. Но эти претензии не ты и не другие элдийцы по эту сторону моря мне должны предъявлять. Теперь я тут среди «приличного общества»; и думаешь, изменилось что-то? А ничего! Все как было по-прежнему, так и осталось. За исключением, что ремни эти клятые затягивать на себе не надо. Вот это действительно — перемены к лучшему. Да ты у брата своего спроси, он точно со мной согласится! — Да о чем вы вообще говорите? — с опаской спрашивает ее мальчик темненький, в строгих очках. Клара имени его не знает, да ей, собственно, все равно. Щуплый такой с виду — типичный ботан. А на предплечье повязка надета желтая. Значит, возможно, унаследует дьявольскую силу. Чудовищем станет и будет на обычных, ничего об этой мире не знающих людей, наводить ужас.       Нет, этот мальчик в ботанских очках — Бертольд на минималках. Такой же нерешительный с виду, а как скажет что-то, то ты хоть стой, хоть падай.       И образ старого приятеля, стоящий у возможного преемника за спиной, Кларе вдруг мерещится. Бертольд качает с осуждением головой.       Клара титана в свое время не унаследовала. В общем, пользы от нее реальной — никакой. В ее руках нет силы — до Микасы ей было ой как далеко. Все ее таланты солдата — это виртуозно летать на громоздком снаряжении. Только и всего.       Но у Клары была хитрость, продиктованная ее натурой подлой и сволочной. Трусость заставляла мозг работать все время на тысячу процентов, ища любой выход, любой возможный предлог…       Да только за столько-то лет она, если честно, устала. И стало уже как-то все равно. Лучше в этом мире нигде и никогда не будет. Так лучше уж ее хитрость и подлый ум послужит чьему-то стоящему делу; возведет, если сумеет, кого-то с амбициями и силой на пьедестал. За спиной у храбреца стоять будет и, словно демон искушения, советы нашептывать. Он должен этот мир уничтожить по Клариной указке, а ее руки останутся чисты.       Но в Хрониках именно Клару запишут главным преступником, ей припишут вину за все человеческие страдания.       А о том, что просто она этот мир всеми фибрами ненавидела никто и не вспомнит. И не зададутся вопросом: почему?       Ведь в этом мире все… — О том, что куда не пойди, все везде одинаковое, — поясняет Клара для своих невольных слушателей. И сама не знает, зачем им это говорит. Накипело, видимо, просто. Видимо, надо, необходимо эти мысли на волю пустить. — Но вам тут, конечно, говорят, что мы, люди с острова, на завтрак младенцев кушаем. Но где столько младенцев, вы мне скажите, найти? — Клара, — предупреждающе зовет ее Райнер, понимая, что ее уже совсем не в ту степь понесло.       А Габи от ярости кулаки сжимает. — Все знают, что островные дьяволы — чудовища. Из-за вас добропорядочные элдийцы не могут нормально жить! А вы там, в своем Раю, плевать хотели на то, что мы здесь, в гетто, вынуждены искупать грехи наших предков и… — А кстати, — перебивает Клара, задумчиво обратив свой посеревший взор на пышущих возмущением детишек, — что такого элдийцы сделали? Да, я слышала, что женщин насиловали, а они потом были вынуждены элдийских детей рожать. И помню, что нам из приезжих кто-то рассказывал, что всю инфраструктуру в Элдийской Империи налаживали рабы. — Это так, — важно кивает вторая девочка. Как там ее… Зульфия… Зофия… — А чем другие страны тогда отличаются? — продолжает разглагольствовать Клара, будто никаких слушателей рядом и вовсе нет. — Женщин взять — это право победителя, закон природы. То, что сильный наводит свои порядки — такой же закон мироздания. Сильный побеждает слабого — в этом смысл эволюции. Но у людей есть самосознание, прости господи — внутренний мир, но отчего-то общественная совесть молчит и отворачивается, когда элдийскую девочку, ненамного старше тебя самой, Габи, двое ублюдков пускают по кругу. Или вот, мы, отщепенцы общества, лишенные на сто лет памяти, истории и право выбора: разве мы нашептывали своим предкам сквозь время и пространство других людей обращать в рабство?..       Габи спорит, как она это умеет: с пылом, с горящим во взгляде всепожирающим огнем. А Клара скалится, на лице гримасы изображает насмешливые и спокойно все выпады парирует.       От нее Райнер узнает о древних Империях, как там, на потеху всем, пленные до смерти сражались; Клара рассказывает о бесчеловечных опытах над обычными гражданскими, о жестокости говорит, которая не знала никаких границ. И то были совсем не элдийцы — не было у них никаких титанов. А те, о которых человечество слышало — были божествами, которых сверг сын одного из них. — Сумасшедшая, — качает Габи головой почти в отвращении, и не замечает, как делает шаг от нее. — О, ну разумеется, поэтому в дурке меня и закрыли, — пожимает плечами Клара. — Кстати, о ней, пора мне уже обратно.       Клара с парапета слезает, идет по вымощенному булыжником тротуару, но вдруг вспоминает о чем-то, оборачивается и на прощание бросает: — И, Габи, не торопись выслуживаться перед всякими неотесанными мужланами. Женская мудрость в том и заключается, что нужно уметь выжидать лучший момент, а не бросаться грудью на амбразуру. — Рассуждаешь, как настоящий трус! — выплюнула Габи, упрямо сложив руки на груди. Уже и не злилась, не порывалась больше ничего доказать — что говорить с убогой? Жизнь ее и так уже наказала. Пусть теперь сама расплачивается за все прошлые их народа и свои собственные грехи. — А я трус и есть, — нисколько не обижается Клара. — Может, поэтому и жива до сих пор.