31
13 мая 2023 г., 21:07
У Райнера свободного времени слишком много, по-видимому, иначе почему он тащит ее не обратно в знакомую и почти родную уже клинику, а в какой-то замызганный трактир в гетто?
Выпить в чьей-то компании хочется? Потому что тебе, Райнер, еще не совсем все равно?
Да, свободного времени у Райнера много. Команда «фас» была исполнена на ура, и теперь его обратно в вольер загнали, приковали к цепи. Бросили.
Если не Кларина компания, то, пожалуй, окончательно сошел бы в своей клетке с ума.
Клара еще помнит о его раздвоении личности, но тактично молчит. Не напоминает. Ведь самой, если честно, вспоминать об этом совсем не хочется.
Райнер-воин, Райнер-солдат, какая разница, по сути? Ни один из них все равно не знает, как ему дальше жить.
В гетто их провожают взглядами. Тайну о том, кто такая Клара на самом деле хранят бережно, надежно, как и надлежит хранить все политические секреты от широкой публики. Но как это водится везде и всюду: в закрытом маленьком обществе любая тайна становится очень вскоре достоянием общественности.
Презрения, ненависти Клара получает в избытке в свою сторону. Поэтому цепляется за подставленный надежный локоть своего старого друга, держась к нему поближе — ближе, чем предписывали любые приличия. О репутации Клара не переживает. Пусть думают о ней, что хотят.
Шепчутся, обсуждают? Прекрасно. Любая ошибка, любой досадный косяк — повод перетянуть на себя все внимание.
Эрена она любой ценой должна до поры, до времени уберечь. Он, как раньше, так и сейчас — ее козырная карта. Беспроигрышный расклад.
Коридор живой из яда и ненависти — Клара чувствует себя, как рыба в воде.
Но затесывается иногда в это скучное, приевшееся однообразие непривычное, странное — уважение.
Сбежала от демонов, не побоялась страшной расправы. Может, есть среди этих проклятых островных дьяволов и не такие пропащие, заблудшие души? — думают люди. Все равно душа к свету будет стремиться, подсознательно искать, где будет правильно; бежать будет от ложных божеств.
Клара свою правду уже осознала; не приняла пусть пока, но за все это время в Марли научилась с ней бок о бок уживаться.
Вся ее жизнь, ее ошибки, ее судьба — лишь результат ее поступков. Это ее недальновидный просчет. Стоило, наверное, уважать себя больше. Стоило решиться — надо было еще тогда уйти! Бросить все, забыть, отринуть. Начать с чистого листа жить.
Но неизвестность страшила. Как с чудовищем сосуществовать — она научилась, знала, а как оказаться в этом жестоком мире в одночасье одной?
— Если будет девочка, то назови ее Евой. — Сказала Клара в тот единственный раз, когда приехала к Хистории в ночи.
В ночи, словно какой-то воришка. Будто виновата во всем была она одна.
Может, и ее доля греха во всем этом имелась. Ведь не смогла центром мира, любовью всей жизни для кого-то стать.
Не удержала. Так что, признай уже — виновата.
Виновата, что призрачное счастье свое не сберегла…
Приехала, да только зачем? Кому это надо? Посмотрела, убедилась во всех сплетнях, домыслах и злых, циничных признаниях некогда дорогого мужа. Но ни ревности, ни обиды, ни разочарования — ничего в душе не отозвалось.
Кроме черной, наичернейшей зависти.
Тот ребенок у Хистории под сердцем должен был быть ее.
Это Клара должна была родить мальчика, к груди его прижать и, впервые увидев его улыбку, молча поклясться сделать все, чтобы от всего в этом мире зла его уберечь.
Но сына у Клары никогда не будет. И дочери. Никого.
Она на Хисторию смотрела с завистью, не в силах отвести взгляда от ее еще тогда плоского живота.
— Ева? — переспросила королева, смакуя имя на языке, пробуя, пытаясь разобраться нравится ли, или послевкусие колет язык?
— Так первую женщину в моей религии звали, — признается Клара в том, о чем никому никогда не говорила.
Так звали мою сестру, — с горечью про себя добавляет.
Раз ничего моего в этом мире у меня никогда не будет, то пусть хоть так, к чужому — причастной быть смогу.
— Ева, — повторяет королева задумчиво.
И возможно, если родилась у нее все же дочка, то будет носить имя Клариной сестры.
Клара складки на рукаве Райнера стискивает в пальцах крепко. До крови закусывает изнутри щеку. Зачем… Зачем она сейчас об этом вспомнила? Зачем представила себя на том месте, где не окажется никогда?
Сердце вдруг странно, так больно кольнуло. Секундная вспышка — искры из глаз. Темнота. Всего мгновение. Долгая, страшная секунда: я умерла?
Странно было чувствовать не эфемерную боль в груди, а вполне реальную. Есть за поломанными ребрами еще что-то живое внутри; трепещет, стучит, острым на сожаления отзывается…
Не разложилась еще окончательно. Не сгнила. И монстром не стала, раз умеет чувствовать и страдать о несбыточном.
— Эй, дружище, ответь на вопрос. — Райнер голову к ней поворачивает, но Клара даже не взглянула на него: — Вот тебе осталось совсем немного. Ничего после тебя в этом бренном мире не останется. Матушка твоя тебя оплачет, зароет в землю пустой гроб, да сама через годик на годовщину рядышком ляжет. И все. Будущего нет у тебя никакого, никто твою волю вперед не понесет. Это и есть одиночество? Когда будущего нет. И надежды на него…
Райнер молчит и смотрит на нее потрясенно. Слышит, как у Клары голос дрогнул, и вся она сама вздрогнула, кажется, от плеч до самых кончиков пальцев на ногах.
Он не думал об этом. Он права не имел о будущем что-то помышлять. У титанов его не было. У чудовищ не должно быть в этом мире продолжения.
Эрен Йегер с его папашей живой тому пример.
— Да. Полагаю, это и есть одиночество, — соглашается Райнер на удивление ровно.
Клара смотрит, наконец, на него. Шаг делает, перемещая свои тонкие пальчики с его локтя к запястью; горячая кожа прикосновение ее холодной чувствует, когда пальчики обеих ее рук обхватывают его одну широкую ладонь. Клара держит его зачем-то; ощущает на спине сторонний, чужой интерес. Но то, как глядят с осуждением и бесстыдным интересом на нее другие, ее давно уже не волнует. Мир сузился еще так давно. Только она и все ее потери, ее скорбь и ее неподъемный крест.
Райнер. Вот он один перед ней. И ничего другого, никого вокруг больше здесь нет. Не видит, не замечает и даже не хочет думать о том, как выглядит это все со стороны.
Клара ком в горле с трудом сглатывает и почти не чувствует того, как тело, предав ее, дрожит.
Райнер ждет ее слов терпеливо. Но видит, понимает, что за боль на ее плечах лежит. Он знает, что не должен, понимает, что не имеет даже права дышать одним с ней воздухом, но все же… Он вытягивает свободную руку, касаясь раскрытой ладонью ее щеки. Выбившуюся прядь светлых волос он с несвойственной себе нежностью заправляет за маленькое ухо.
Широкая ладонь — все лицо Клары, кажется, в ней может поместиться. Райнер представляет, как легко было бы ему сжать пальцы сильнее, как легко он мог бы череп ей одним нажатием проломить.
Вздрагивает. От мыслей кощунственных делается вдруг не хорошо. Он хочет руку отнять, но Клара, будто не замечая его смятения, сама к нему тянется: прильнула к руке, как дрессированная болонка, потерлась щекой и улыбнулась, на самом-то деле понимая все без всяких лишних слов.
Райнер. У тебя ладонь от волнения вспотела.
Райнер. У тебя в глазах ужас дрожит, и губы кривит отвращение. Ты не умеешь играть в эти игры. У тебя на всю жизнь всего лишь две только маски.
Райнер-воин. Райнер-солдат. Они похожи одна на другую. Они не оставляют маневра для свободного прыжка. Ты только и можешь, что подчиняться чужой воле. А сам ты сможешь сделать хоть что-нибудь без чьего-то одобрения; поступок совершить без чьей-либо подсказки?
Райнер, ты знаешь…
— Когда ты ушел, бросил меня в том проклятом лесу, я тебя всей душой ненавидела, — с хрипом выдыхает Клара, но улыбается даже не через силу. Когда она взгляд поднимает, в темноте ее глаз Райнер видит забытую нежность. Когда-то давно она смотрела так на него. Тогда она, смеясь, во всеуслышание говорила, что еще немного и она точно влюбится в него.
Влюбилась? Хоть секунду, хоть мгновение любила ли?
Нет. Он не заслуживал. Все правильно. Клара и должна ненавидеть.
Его рука, до этого к чужой щеке прижимающаяся, падает от бессилия; машинально лезет в карман. Но ладонь все еще прикосновение к другому человеку ощущает. А в голове предательски свербит: как же просто Кларе череп было бы сломать…
— А еще ненавижу Зика. Эрена. Вашу проклятую Марли. Стены… О, как же я ненавижу те стены… Но знаешь, кого я ненавижу больше всего? Эрвина Смита. Если бы он не притащил меня в разведку, то ничего бы не случилось со мной. И если ад существует, надеюсь, он в нем горит.
И Райнер видит эту живую, горящую ненависть — Клара сама олицетворение этого всепоглощающего чувства — она зажигается с отзвуками произнесенного имени. Оживает.
И как никогда пугает его.
— Это не тот разговор, который можно вести на улице, — сухо отмечает Райнер, пытаясь мягко высвободить свою другую ладонь, все еще находящуюся в тисках ее пальцев. И Клара отпускает, но стоит, не сделав и шагу от него, и пристально продолжает заглядывать ему в лицо.
— Ты состарился, знаешь? Раньше таким красивым был. А сейчас… — она поднимает руку, проводит так мягко, нежно подушечками пальцев — почти невесомо — по уголкам его глаз. От этого внутри предательски щемит, когда прикасается она к нему так, словно любила, словно переживала….
Райнер стоит, как вкопанный, не в силах даже выпустить из груди удивленный вздох.
— Морщинки на лбу и у глаз. И на веках болезненная серость. Не был бы титаном, то, как знать, была бы уже седина…
Пальцы ее скользят отчего-то дальше, проводят ласкающе по колючей щеке, задевают уголок пересохших в мгновение губ.
Райнер вдруг сбрасывает с себя оцепенение, перехватывает ее грубее, чем думал, за кисть. Клара не морщится даже, но улыбается хитро, лукаво, будто получила что-то, чего добивалась.
— Не играй со мной, — предупреждающе понижает голос Райнер.
Клара не пугается его стального блеска в глазах, не вздрагивает от появившейся на лбу гневной складки. Лишь равнодушно пожимает плечом и со смехом бросает:
— Ты как цепной пес, которого впервые в жизни приласкали.
Райнер замирает, чувствуя, как эти колючие слова отзываются таким же колючим внутри. В цель — на поражение. Клара знает, куда и как надо бить.
— Тогда не забывай, что цепные псы могут и укусить, — цедит он с угадывающейся злобой сквозь зубы.
— О, я, конечно же, это не забываю. А что? Ты на меня обиделся?
Она шевелит неуклюже пальцами, которые начинают под его крепкой хваткой бледнеть. Райнер тут же ее отпускает.
Клара вновь за его локоть хватается, как ни в чем не бывало, и тем же прогулочным шагом увлекает его дальше — вперед.
— Прости. Слишком сегодня у меня болит плечо. Боль отупляет, знаешь… В голове такая каша. Я не хотела тебя задеть своими словами. И все это было сказано к тому, что я много раз ловила себя на мысли, насколько же мы с тобой похожи.
Райнер глядит на нее косо, опускает голову, видя ее макушку, почти прижимающуюся к его плечу.
— Мы не похожи, — решительно он ей возражает. — И ты лучше всех знаешь об этом.
— Ты прав, — немного поразмышляв, отвечает Клара. — Если тебя приласкали впервые, то меня выкинули на произвол судьбы, когда я сломалась. Одиночество — это то, что нам с тобой уготовано. Вот поэтому я ненавидеть тебя и не могу…
***
Он по кружке горького пива им заказывает и пьет с таким видом, будто вкус чувствовать разучился. И все почему-то неотрывно на Клару глядит. — Ну чего, зачем ты смотришь на меня так? — с раздраженной усталостью спрашивает Клара. — Как? — Райнер теряется тут же от ее тона и настороженного внимания. Чувствовать себя ребенком, которого застукали за шалостью, вдруг оказалось очень неприятно. — Взглядом побитой жизнью собаки. Райнер усмехается отнюдь не весело, но, наконец, опускает взгляд. У его совести было имя — Клара; было у нее, его совести, и лицо. За эти годы именно голосом Клары она в голове у него кричала, рыдала, а потом проклятиями сыпала… Теперь, вот, сидит перед ним, представ при свете дня воочию. Не плод его воображения, больной, насквозь прогнившей фантазии, а живая, настоящая… И отчего-то не осуждающая. Клара врала. Каждый взгляд ее, улыбка, дружелюбный прищур — ложь. Даже дышала она — и то через силу. Врала, завралась во всем. И откровенность ее сегодняшняя — всего лишь уловка. Но зачем? Для чего? Райнер глоток большой делает, совсем не ощущая хмеля на языке. А в голове не чувствует легкости и подавно. Но на щеке все еще прикосновение легкое горит — отзывается пламенем всепожирающем, окутывая внутренности. Райнер до побелевших костяшек сжимает кружку в руке. — Скажи, ведь ты сказала правду… ну, что сбежала от него? В этом гетто у Эрена имя почти нарицательное. И те несчастные, что имеют сомнительную честь тезками быть, свое имя лишний раз нигде стараются не афишировать… Не стоит этому имени и сейчас звучать: в этом гетто, в этом трактире и особенно между ними двумя. Райнеру кажется, если он при Кларе имя этого чертового смертника упомянет, то не добьется от нее искренности вообще никогда. Его имя, словно спусковой механизм для Клары: она замыкалась, уходила куда-то в себя. Молчала с минуту, раздумывая, без сомнения, о чем-то важном, а потом улыбалась, и отталкивающая ложь появлялась в каждой гримасе на ее лице. — А что? Есть причины сомневаться? — с удивлением спрашивает Клара и подпирает щеку рукой. Глядит на Райнера внимательно, со смешинками знакомыми, блестящими в темной глубине своих глаз. И Райнер почему-то тушуется, почему-то было неловко смотреть на нее сейчас. Он делает еще один глоток торопливый. Но легкости нету по-прежнему. Да и вкуса он уже почти никакого не ощущает во рту. Вот и смысл сидеть тут, пытаться напиться? Не получится. У всех на виду — с дьяволицей — его видят. Болтать будут потом, разносить по гетто слухи. Придумают что-то, охочие до самых грязных сплетен умы. Кто посообразительнее скажут, что с Кларой он по заданию. И это так и есть, на самом-то деле. Всем обладателям красной повязки поручено приглядывать за важным политическим заложником. Клара заложница? О нет, кто угодно, только не так. Она сама сюда приехала, сама его среди всего людского многообразия нашла. В незнакомой жизни очень быстро сориентировалась, не боялась, не чуралась ничего. Будто среди всей городской суеты этой выросла. Она бдительность его взглядами своими искренними усыпила, подкупила честностью и мягкой нежностью, сквозившей, будто случайно, в незначительном. Свитер она ему связала — почти как тот, что подарила когда-то еще в кадетские годы на какой-то их островной дурацкий праздник. Помнила и какой был на старом свитере узор, какой был цвет у ниток и какой была толщина. И Райнер, к своему огромному сожалению, помнил тоже. Помнил, так часто вспоминал ее застенчивую улыбку и искрящийся счастьем взгляд, когда он поблагодарил ее за подарок. Кажется, он тогда всерьез думал ее поцеловать? В щеку лишь клюнул растерянно. И слышал, как Клара звонко смеялась ему в след: «Однажды ты меня поцелуешь, и тогда из лягушки я превращусь в принцессу!» Воспоминания — яд в чистом виде. Зачем он вспомнил и продолжает мысли бередить давно вычеркнутым? Клара спрашивала его каждый раз о самочувствии. Как мама? Как Габи? А этот белобрысый шкет, Габи нашу еще на полигоне не обогнал? — Я до сих пор не знаю, откуда ты столько знаешь о мире. Даже тогда, когда ни «Элдия» ни «Парадиз» тебе ни о чем не говорили, — Райнер говорит уверенно, твердо. Он опаляет Клару подозрением. Только на нее это не производит никакого впечатления. Ее взгляд в собственный стакан был устремлен. — Парадиз-шмарадиз, — передразнила Клара, сделав большой глоток из своей кружки. — Какая разница, где жить? Люди везде одинаковые. Вот ты пожил с нами, и что? Что-то у нас было по-другому? Те же люди, те же проблемы. Так что все решает пропаганда, а здесь, в Марли, признаю — мозги детишкам промывают знатно. Клара допивает остатки, с громким выдохом ставит кружку обратно на стол. — Давай еще по одной? — интересуется буднично, мало заботясь его ответом. Она уже руку вскидывает, громко, как умеет только она, требует у хозяина повторить им. — Но раз все везде одинаковое, тогда почему ты приехала в Марли? — не сдается Райнер выудить из нее хоть сотую долю правды. — Так я же говорила — из-за него. Меня моя жизнь вполне устраивала, знаешь ли: капитан Леви взял к себе в помощники — зверствовал, конечно, но на то он и начальник, чтобы быть требовательным. Потом попривыкли, даже душа в душу зажили, если к нам такое словосочетание применимо; я капитана нашего с полуслова понимала, а он все мои мелкие прегрешения прикрывал. У меня же мечта была: о доме, где стен не видно, чтобы поле вокруг и ветер свободно в нем гулял. Вот и копила. Думала, надеялась, еще годик-другой и уйду из Разведки. Но козлина этот допек, сил никаких не было терпеть… Клара ладонью прикрывает глаза. От выпитого ли заслезились или от болезненных своих воспоминаний? Об Эрене она тоже врала? Или действительно оказался этот ублюдок таким мудаком? Но на лжи ловить надо аккуратно, вспомнить, выудить все, о чем даже вскользь упоминала когда-то… — Ты говорила, что у него семья будет с другой девушкой. С Микасой? — задает Райнер осторожный вопрос. Клара помолчала немного, вглядываясь с тоской в новую порцию отвратного пойла. Глоток сделала, затем другой, третий и так, не чувствуя вкуса и мерзости, допила до самого дна. — Черт, не поминай эту психованную к ночи. Терпеть эту курицу не могу! — с чувством высказалась Клара. — Тогда… с кем? — А черт его знает, — в очередной раз, не моргнув и глазам, врет Клара. — Слухи доходили, что тискается он там с одной… Клара вздоха предательского не удержала, опустила глаза к пустой до огорчения кружке. И так внутри стало горестно-горячо. Клара запретила, не думала о Хистории с тех пор, как оказалась здесь, в Марли. А сегодня что-то целый вечер ее вспоминает. Если и правда она ребенка Эрена под сердцем носила, то уже должна была родить… Или еще нет…? Клара мысль додумать не смеет — слишком болело внутри. Нет, не на Эрена она злилась, не на Хисторию, костеря и клеймя ее разлучницей. Но завидовала ей черной завистью: то, что у нее появилось так легко она, наверняка же, наивная дурочка, не ценила как положено… Да если бы у Клары… Да если бы у нее… Клара глаза ладонями закрывает, не удерживая разоблачающий вся и все всхлип. И наверное, вторая кружка была уже явно лишней… — Я бы душу продала любому богу и любому дьяволу, если он бы вернул мне моего маленького… — не замечает, кажется, что произносит свое признание вслух. Райнер кулаки стискивает, отворачивается слишком поспешно, пряча воспаленные болью глаза. Ты ведь хотел хоть какой-нибудь правды, Райнер, так вот она — получи и распишись. Не жалуйся. Не ропщи. Вот оно — свидетельство его преступления, живое олицетворение его вины. Если бы у него только был шанс все исправить… Он бы вместо Имир забрал бы Клару. Отвез ее на Родину, дал бы ей дом, семью и… И даже бы ребенка ее от этого ублюдка Эрена принял бы, растил, словно своего. Но он лишил Клару шанса на счастье. И содрогался при мысли, что это он был в ее горе виноват. — Мне нет прощения, — прошептали губы, двигаясь против воли и из глотки вырывая задушливый звук. — Но скажи мне, почему тогда ты меня не презираешь, не ненавидишь? Почему приходишь, улыбаешься мне… Скажи, признай ты уже, что ты мести искать приехала… Клара, умоляю, скажи мне правду… Клара руки на стол опускает, и Райнер видит, что глаза у нее, хоть и красные, но сухи, ни единого намека на слезы; а у него слезы маревом в глазах стояли, и адской болью пульсировали виски. — Я была в отряде вместе с майором Ханджи, — говорит Клара тихо и хрипло. — Когда появился Колоссальный, то мне, можно сказать, повезло: меня лишь ударной волной к крышам отшвырнуло, но внутренности все равно повредило нехило. Четыре сломанных ребра, внутреннее кровотечение, ну и… — не закончила, не нашла на это сейчас сил. — В лазарет меня доставили лишь к утру следующего дня. Меня едва смогли спасти. И цена моей жизни — возможность когда-либо иметь детей. — Если бы я мог что-то изменить, если бы я мог исправить, то я… Но Клара взгляд на него резкий вскидывает, и Райнер отчетливо видит в нем яростное предупреждение: не смей эту фразу заканчивать. Не смей идти на попятную, не обесценивай моей жертвы. Выслушай же меня, ублюдок, и пусть твоя совесть во всю глотку вопит. Пусть тебя кошмары до конца твоей короткой жизни преследуют, пусть не видать тебе больше покоя на этой земле. — А Берт уже поплатился за то, что сделал, — продолжила говорить Клара, будто ничего такого Райнер не пытался произнести. — Сполна за все ответил. А ты не виноват. Я тебя никогда и не винила. Но потом, когда ты уехал, думала о тебе не раз. Честно сказать, боялась, что ты руки на себя наложишь. А мне бы хотелось, чтобы ты все же грехи свои принял и осознал, и остаток жизни посвятил тому, чтобы их искупить. В конце концов, все мы элдийцы. Одно племя, одна кровь и одна история. И если нас стравливают друг с другом, то я хочу знать причину повесомее, чем то, что мы родились по разные стороны моря. А все едино — за стенами. Правда, ты за колючей проволокой. Ай, да все один хрен… Клара губы поджимает и в горькой усмешке их вдруг ни с того ни с сего кривит. И проворно руку протягивает, пальцы Райнера накрывая своей ледяной рукой. — Ты подумай, дорогой, очень хорошо подумай: зачем нам воевать? Теперь у меня только одна мечта — о мире. Не мне счастье, так хоть тому ребенку, что должен у него родиться. И другим, что за колючей проволокой свой век должны скоротать. Такие как мы — мечтатели, должны жить под мирным небом. И я хочу, чтобы новая эпоха, в которой не будет никаких расовых притеснений поскорее могла наступить. Подумай об этом. И помоги мне.***
На обратном пути, провожая ее до ворот клиники, Райнер покупает ей красивые, красные туфельки на невысоком каблучке. Почти такие же, какие Клара когда-то хотела купить себе в кадетке... А на что она свою мечту променяла? На Эрена, кажется... Да... все и всегда у Клары упиралось в него. Клара смотрит на подарок растерянно, и, кажется, впервые не знает, что сказать. Туфли она прямо здесь же и надевает, и они как влитые сидят. Райнер не чувствует на своем лице легкой улыбки. Но робкая радость теплится внутри, согревая озябшие внутренности. Хорошо, что получилось Клару хоть немного порадовать. Хорошо, что он смог увидеть ее искреннюю радость напоследок хоть раз. — Ты помнишь... — с удивлением выдыхает едва слышно Клара вместо простого «спасибо». Застенчиво заправляет упавшую на лоб прядку светлых волос. И в тот момент, когда Райнер больше ничего от нее не ожидает, Клара вдруг приподнимается на носках, его за отвороты пиджака без сомнения хватая, и всего на короткое мгновение прижимает свои губы к его напряженно сжатым губам.
