Танцуя с чудовищем

      У темноты было лицо. Страшное такое; такое бестолковое, потерявшее всякий человеческий облик…       Полопавшиеся капилляры в глазах и болезненный тремор рук — красноречивые свидетельства падения до точки невозврата.       Клара в лицо темноты вглядывалась, но то плыло, поддергивалось кислотно-сизой дымкой — глаза застилали слезы. И хотелось… так сильно хотелось чего-то. Что-то сказать, чего никогда и никому не говорила; признаться в важном, но таком постыдном, потому что если не сейчас, то уже никогда.       Сказала? Не сказала?       Мысли спутались; в голове пульсирует вакуум, и телу невыносимо горячо.       Лучше вовсе не говорить ничего — куда будет лучше смеяться. Смеяться, смеяться, смеяться, пока в животе не заболит. Пока горькое, ненадолго забытое, не сдавит горло, не давая сделать новый вдох.       А еще что-то сделать хотелось. Например, вскочить, скидывая с ног новенькие туфельки и, под нос себе песенку мурча, в танце закружиться энергичном.       Руки взлетают, трогают шею, опускаются вниз — к бедрам — по скрытым под медицинским халатом впалым бокам. Выгибаться, как когда-то на хореографии учили, и больше не петь, а с весельем, с оттенком безумства, хохотать.       Потом, к своему удивлению, обнаружить, что щеки отчего-то мокрыми стали, и соль на них разгоряченную кожу холодит. Замереть, прикасаясь к влажной щеке с неверием; осознать, что улюлюкали и хлопали радостно как раз-таки ей, а не той «экзотической» танцовщице, всплывшей не к месту из воспоминаний.       И на это можно было лишь улыбнуться. О слезах таких странных тут же забыть: раскланяться, как будто стояла она на сцене — в реверансе присела до самой земли.       Жаль, что новые туфли ноги натерли. И мозоль обидная вскочила водянистым волдырем. Все это житейский мелочи, право, обо всем этом можно подумать, попереживать и потом…       Наконец, слава богу, градус ей в голову ударил. Наконец, все отягощающие мысли растворились, как истина в вине. …       После отбоя все лампы в клинике гаснут. Кларе надлежало совершить плановый обход, а все больные должны были спать уже давным-давно. Но все это никому неинтересные условности. Те, кто не особенно буйный, могут делать, в принципе, что хотят. Если могут, разумеется, сами. Если ноги на месте, на месте руки, голова…       Никому ни до кого нету тут дела. Эта клиника — такая же, по сути, тюрьма. По расписанию жизнь, по плану надзиратели, которые трясутся перед каждой внеплановой проверкой.       Благо, теперь есть на кого все свои грешки спихнуть.       Клара, вроде как, дежурит сегодня. А на деле пьет в компании пропащих калек. Она отвоевала это право и просто заслужила это больше тут всех.       Но сначала она, по обыкновению, зашла проверить, как надлежало по инструкции; осмотрелась, заметив напряженные взгляды, направленные на нее.       У многих взгляд косил предательски, румянец болезненный закрался на бледное лицо. — Опять бухаете? — спросила Клара с усталым вздохом. Перед ней вдруг неприятная дилемма встала: разогнать этот весь балаган или, а ну его — связываться? Клара в палату прошла, пытаясь вычислить по общей напряженной, дерганной позе, у кого под кроватью спрятали алкоголь. — Что пьете-то хоть, болезные? — Слушай, Йегер, ну не говнись. Дай раны душевные залечить, а? — без всяких обиняков, по-простому к ней обратился Рихард. — Я? Разве я говнюсь? — удивилась Клара. — Да пейте вы, ради бога. Только если завтра снова от таблеток блевать будете, от меня помощи даже не ждите. Усекли? — Вот! Это совсем другой разговор, — одобрительно закивали бывшие солдаты.       Алкоголь выуживается из-под кроватей тут же: деревянные кружки, в которых на ночь оставляли воду, сразу в дело идут.       А Клара к койке Эрена подошла, уселась, будто это самая естественная вещь на свете, вот так, при всех, в изножье рядом с ним сидеть. — И на меня тогда уж налейте, — требовательно она попросила. — Тоже ран на сердце куча… Продезинфицировать, что ли, пора…       Если Эрен и против, то Кларе на него было плевать. Она на него даже и не посмотрела, не взглянула в глаза ни с осуждением, ни с вопросом, ни просто хоть с чем-нибудь живым, человеческим.       Что они с Зиком задумали? До чего договориться смогли? Эрен прогнал ее тут же, не посчитал, что достойна она их с братом доверия; слушать их планы и участие принимать в обсуждении. Будто чужая до сих пор, недостойная, не заслужившая и капли доверия…       А раз он ей так красноречиво, показательно на место в его жизни указывает, то кто он после этого такой, чтобы Клара с мнением его хоть в чем-то считалась?       Первая стопка идет трудно, вторая — уже почти хорошо. Третья язык ей развязывает, и Клара вспоминает вдруг все алкогольные игры, какие знала.       А разум плывет, уплывает тем временем. Кларе становится сложно прямо сидеть. И голова как-то слишком незаметно на плече у Эрена оказывается. И уже совсем не волнует, что все смотрят на них. Ее репутация распутной бабы, лишенной всякого чувства стыда, от этого никак не пострадает. Прослывет окончательно шлюхой… ну, что же теперь поделать… Видимо, быть уважаемой леди — не ее судьба.       Потерпеть осталось совсем немного — пару недель. И тогда, наконец, на свободу, из этих опостылевших стен, обнесенных колючей проволокой. Домой…       И как будто ура…       Дома, жаль, у них никакого и не было. Не считать же комнатенку в общем штабе за таковой? Но все-таки там, на острове, они с Эреном встретились; об общем чем-то мечтали, грезили звездами и незнакомыми морями; и потеряли все, что могли. Пусть и недолго, но все же были счастливы, когда мир по ту сторону стен был только в сказках одних.       В ту славную пору Эрен мечтал победить всех монстров, населяющих этот страшный мир. Клара надеялась, что это ему все-таки удастся, а еще хотела, чтобы во время этой борьбы он о ней не забыл.       В его взгляде пламя горело; живое, горячее сердце дышало с ней в унисон. Что же сейчас: лицо, потерявшееся в сумерках, взгляд будто совсем неживой. Отросшие, сальные волосы, вместо улыбки — хищный оскал; на губах навечно ко всему живому застыло презрение. Искажает его новая траурная маска любые человеческие черты.       Клара голову поворачивает к Эрену, прижимаясь спиной к его груди. Сидеть здесь, на этой больничной койке, с ним рядом за много лет впервые ей было так удобно. И самым прекрасным было то, что Клару в эту минуту уже абсолютно ничего не тяготит.       У Эрена зрачки расширенные; черными провалами кажутся его глаза. Затягивающая бездна, топь, откуда уже никогда будет не выбраться. Клара хотела в этой мшистой трясине без шанса выбраться утонуть. Умереть.       Умереть?       Она об него будто случайно трется — и то действительно незапланированно, ведь Клара слишком пьяна, чтобы отдавать отчет в том, что и зачем она вытворяла. Забыв, как у Эрена с самоконтролем всегда было трудно. И ладно, если бы он просто на глазах у всех ее отымел: нет, его раздражение в ярости проявлялось, той, что и спалить вполне была способна. Дотла.       Убить. Убить, не оставив даже пепла.       Но глаза у него все такие же пустые — не пламя костра, а холодная трясина как и всегда. Вот только Клара почему-то ее сильнее боялась — захлебнуться, выбиться из сил, сутками взывая о помощи. Лучше уж в огне чужой ненависти без остатка расплавиться. Пусть больнее, мучительнее — быстрее зато.       Но смерть на нее зубы точила уже слишком давно. Мучиться, страдать перед смертью Клара будет. Расплачиваться ужасом за то, что когда-то вовремя на свидание с Вечной Невестой не явилась.       Трясина — вот ее погибель. Затягивала, сжирала: Клара и не заметила, как тонуть начала в ней давно. — Так тебе все же, крошка, не только титаны нравятся? — лукаво поддевают ее. Рихард паясничает что ли? А, нет, глупый его приятель, считающий себя очень умнее здесь всех.       У Клары мозг напрочь отказывается работать: о чем ее спрашивают, черт их всех подери! И лица все расплываются, становясь тем бестолковым образом темноты. — Титаны, — соглашается Клара. — А еще нездоровая тяга у меня ко всем, у кого имя начинается с «Э».       Гогот поднимается страшный, того и гляди, дежурный врач еще прибежит. Хотя, что он сделать сможет? Только что доложит завтра командованию Марли о том, какие тут творятся безобразия. И на Клару наверняка настучит.       Мысль первая осмысленная заставляет поморщится от боли, и Клара хочет от Эрена отодвинуться поскорей. Но его рука, незаметно легшая ей на бок, удерживает настойчиво; пальцы впились в сгиб, где начиналось бедро.       И Клара с недоумением на него смотрит, поняв его без всяких слов. — А что с командиром Йегером? — кто-то вдруг интересуется. — А что с ним должно быть? — подхватывают уже из другого конца комнаты. — Ну дык, он же с нашей Кларой спит! Все об этом знают. — Черт, а ведь точно!       И если раньше Эрен был весьма благодушен (если такое слово к нему еще применимо), то сейчас Клара прямо-таки чувствует от него исходящую неприятную ауру. И колючими мурашками в миг покрывается вся спина. Не от страха, а от какого-то совершенно дурацкого предвкушения. Вывести его на эмоции, до бешенства довести. Что тогда он сделает? Что тогда будет?       Кларе страх как интересно было перейти за эту черту. — Эй, Клара, а кто лучше: младший или старший из братьев?       Клара возвела глаза к потолку, делая вид, что всерьез над вопросом задумалась. — Да как тебе сказать… У старшего опыта будет побольше. А у младшего просто больше все…       И снова солдаты-калеки заржали. Снова наполнили кружки, и выпили лихо еще. Клара тоже выпивает за компанию, уличив момент, чтобы отодвинуться от Эрена подальше. — Так что, значит, вы, бабы, врете, и размер все-таки имеет значение? — Если ты можешь своей женщине вот такие туфельки купить, то все остальное совершенно не важно, — со знанием дела Клара говорит. — Ой, кстати, а никто мои новенькие, красивенькие башмачки не видел…?       Как она оказалась в такой дурацкой ситуации? Ах да, кроме алкоголя у них здесь самокрутки гуляют, дьявол один только знает набитые чем. Клара такое развлечение мимо себя пропустить была не в силах. Затянулась раз, потом другой. Вот мозги окончательно и поплыли. Сердце застучало в груди, а телу в мгновение стало слишком горячо.       Захотелось движения. Движение — это жизнь, в конце-то концов.       Поэтому, до этого почти спокойно сидя на месте, она ни с того, ни с сего, стащила с ног туфли свои, раскидав легкомысленно, не видя даже куда. И вскочила за сиюсекундной мыслью, за весельем призрачным, за тенью минувшего прошлого, оставшегося вне досягаемости от нее навсегда.       Потом приходит тупая боль, когда ее начинает немного отпускать. И приходится пить снова, еще, еще, чтобы только боль растворилась в спирте, чтобы внутренности все окислились и из организма испарились, как по-волшебству. Чтобы только эта проклятая боль, наконец, ее не терзала. Эрен, как же я тебя сейчас понимаю...       Башмачки находятся в разных углах помещения: один почему-то на тумбочке через две койки, второй в проходе, освещенный зловеще луной. Один из пациентов прошелся по палате, чтобы для Клары туфли ее собрать, а потом у ног ее садится в каком-то дурацком, галантном движение. — Позволите вам помочь, мадам? — с лукавым смешком он ее спрашивает.       На Клару дыхнуло от ног перегарищем; отвращение затопило с головой. И ей вдруг почудилось, будто чудовище ее за спиной угрожающе зарычало.       И вот тогда стало по-настоящему смешно.       Клару ногу с улыбкой протягивает. — Позволяю, — с хорошей долей пьяного достоинства она говорит. Туфельки один за другим у нее на ногах оказываются, и Клара почти даже не чувствует, как возмущенно лопается мозоль. Но когда губы влажные и холодные к ее лодыжке припадают, Клара без раздумья наотмашь этого извращенца бьет. — Еще раз меня тронешь, я глазенки твои бесстыжие вырву, понял? — зашипела она. Глаза угрожающе сощурила, и вид, видимо, был страшный такой, что несчастный сглотнул и отползти подальше попытался. — Какая же стерва… — с восхищением Рихард вновь повторил.       Кто-то косячок еще один жестом фокусника из кармана выуживает. Новый вдох ядовитых паров приносит лишь головокружение. Крышу это знатно сносит, и Клара упускает момент, когда в сознании наступает долгожданная тьма.       Она пребывает в сознании. Она понимает все, что происходит, что говорят, что отвечает она сама. Но тело уже не контролирует. И ни одну из своих мыслей не может воедино связать.       Не помнит даже, как Эрен поднимается с койки, с трудом — особенно жалко — опираясь на свой костыль. Он просит проводить его куда-то… А куда, вот, Клара уже не слушает. Да и какая вообще разница, куда ему надо уйти?       Он сказал, значит так надо. Он требует, и Клара послушно, куда скажут, идет. Это не доверие и, упаси боже, уже давно никакая не любовь.       Любить вопреки, жертвенно, самозабвенно Клара не умеет. И не хочет чем-то навроде Микасы быть.       Это просто способ самозащиты. Это древняя женская мудрость — прикинутся наивной дурочкой, поддакивать с улыбкой, а за спиной свои собственные сети плести.       Нет, не любовь, упаси боже. Ни тогда, когда были звезды, ни сейчас, когда над головой сомкнулась вонючая топь.       Нелюбовьнелюбовьнелюбовь       Все плывет перед глазами; невыносимо больно шумит в голове. И Клара не замечает, как оказывается прижата к стене кладовой. И так же, как и тогда, во дворе, ее Эрен целует — порывисто.       Недельная щетина колет, щекочет лицо. И кровь от ощущений внутри закипает. Потому что — странно и так непривычно.       Не любовь. Даже тени ее уже нет. Нет и нежности в касаниях, обещания во взгляде — про мир к ногам и, что от любой опасности уберегу.       Ты и есть — опасность.       Эрен губы ее кусает до крови, сминает, заставляя покориться себе.       По ощущениям, будто с другим человеком она в этой темноте оказалась. Кто он? Почему позволяет себе подобные вещи?       Сознание, отравленное всякой дрянью, пытается найти скрытый подвох, но сердце все понимает, а от того трепещет в груди, как когда-то очень давно. Клара узнает его запах, и руки, хоть и грубы, а знакомы все равно.       Широкая ладонь по-хозяйски шарит по ее бедру. Легкие щипки по чувствительной, разгоряченной коже вызывают не слабый протест, а какой-то, граничащий с безумием, интерес.       Эрен ее юбку стягивает, и Клара позволяет ей свободно к ногам упасть, она из нее вышагивает и отпихивает мыском в темноту. Вот было бы у Эрена две ноги, и он устойчиво мог бы стоять, вот тогда это не было бы проблемой. Как портовую девку он бы ее отодрал, юбки закинув ей на спину.       Потому что — не любовь, даже подобия ее блеклой тени.       Хотя, похоже, как к распутной девке — его к ней отношение: потому что ярость, злость чувствуется в каждом его прикосновение, будто он хочет ее пометить, чтобы все видели, все знали, кому единственному Клара Йегер принадлежит.       Эрен тоже пьян безнадежно, иначе как еще такое отношение к ней объяснить? И ничего ведь он сделать сейчас со всеми этими разговорами не может, только так, чтобы видели и знали все, что какой-то Крюгер подружку титана в кладовой отымел.       Завтра жалеть он об этом, конечно же, будет. Возможно, будет ее избегать. И Кларе самой со всем, как обычно, справляться придется. Да что там, разве Кларе к этому привыкать?       Зик предупреждал, говорил, что с Кларой надо быть поосторожнее. Не им вместе, а Эрену с ней. Будто Эрен сам о подлой сущности своей жены не знает — знает, ведь это он прожил с ней вместе много лет.       Клару своим врагом делать опасно. И Эрен был рад, что она на его стороне.       Два чудовища, два безобразных монстра.       Загляни правде в глаза, Клара, наберись мужества, найди в себе смелости признать, сколь сильно прогнила твоя душа.       Эрен не топь, а пресноводная речка. Был ею, пока не встретил Клару. Это она его заразила, отравила, перевернув весь привычный, понятный ему мир.       Она — подпитка его ненависти. Подводит к краху, а после — в последний момент — вытягивает из бездн обратно на поверхность.       Смеется — продолжает всему улыбаться. К чему пустое бахвальство, Клара? Зачем тебе этот несвойственный, всей твоей лживой натуре, героизм? Останься.Тытолькомоя       Ненависть — чувство сильнее, чем влюбленность. Она пожирает тебя изнутри.       Ненависти нужно дать выход. Сгореть самому. И как можно больше людей забрать с собою в ад.       Тебя, Клара — в первую очередь. Обязательно.       Вместе — до самого конца.       Эрен знает, что жалеть об этом будет. Он твердит себе это каждый день — не надо, остановись, хватит.       Но приходит ночь, и боль возвращается. И в этой агонии он бьется один.       А сегодня появилась Клара, отвлекая, забирая боль, превращая ту в раздражение.       Помни о плане. Помни о нашей главной цели, — звучат слова брата где-то на периферии сознания. Но Эрен отмахивается от правильных, таких уместных сейчас наставлений.       Раскаяние придет. Обязательно придет осознание… Днослишкомблизко       Но то будет завтра. А сейчас… — Все проверить хочу, такая ли ты гибкая, как вечно всем хвастаешь, — шепчет Эрен, словно в бреду.       Клара не сразу его слова понимает. Глаза распахивает и смотрит на него. В темноте все черты теряются, а тусклая свечка, с которой они шли по коридору, совсем не давала ни света, ни тепла. Но глаза Эрена все равно окрасило в золото. И золото то, как мифический дракон, возжелавший все в мире злато — Кларе видится он в эту минуту именно таким.       Огнедышащие чудовище. Так лучше. Выпустименянаконецтопь — О, тебе не стоило об этом так долго молчать. — Она дергает тесемки его больничных штанов, приспуская, а потом поднимает ногу, закидывая ту ему на плечо. Необдуманное, поспешное решение — глупость, как и вся эта сиюминутная блажь. Но опасность не сверлит затылок; паника не скребет изнутри по костям.       Алкоголь — страшный демон — притупляет нужные, правильные мысли, заставляет разум позабыть о самосохранение, разрушает любой самоконтроль. Все обойдется, кажется. Правда, подумаешь ты об этом, может, только потом.       На носке стоять неудобно — разница в росте слишком большая; ее макушка лишь немного до шеи ему доставала. И сейчас идея сделать шпагат выглядит дикой. И если бы мотиватором всех безумств сейчас в ней не служил алкоголь, то Клара бы точно послала это все к черту.       Но у Эрена глаза вдруг загораются; он делает к ней шаг, всем телом прильнув.       Да, если бы еще та дрянь, что она так опрометчиво скурила, в крови сейчас не бурлила, не туманила тягучим дурманом мозг…       Эрен входит в нее без подготовки. И вопреки это не больно почти. Но когда она прикоснуться к себе тянется, Эрен руку ее перехватывает, припечатывая над головой к стене.       Клара стон издает болезненный, громкий, и вслед за рукой в спине прогибается. А внизу живота вместо удовольствия собралась странно-приятная боль. И Клара стонет снова, не пытаясь даже себя сдержать.       Черт подери, точно кто-нибудь да услышал. В Марли ведь везде глаза и уши были… Особенно в тюрьмах. Особенно в той, где такой важный обитает заложник. Впрочем, какая уже разница?       Если бы на месте Эрена был кто-то другой…       В мыслях вдруг лицо Райнера всплывает: то, как он на нее сегодня смотрел. И от воспоминания Клара всем телом вздрагивает, и ее прошибает колючий, неприятный озноб.       Толчки вдруг прекратились, и Клара чувствует внутри пустоту. Теперь на своих обеих, на всей ступне стоит она твердо. И не успевает даже сделать вдоха, как ее толкают лицом к стене.       Пальцы чужие на ее шее смыкаются, не давая сделать столь желанный сейчас вздох. — Под ним ты так же стонала? — шипит ей Эрен в самое ухо. Он снова заполняет ее собой: резко, на всю длину — полностью; и снова боль прорезает нутро. Клара хрипит, пытаясь поймать хоть одними губами немного живительного кислорода. И все плывет, кружится в голове. — Где он тебя трахал: тоже в грязной кладовой или, может, в том вонючем сарае?       Ей, наконец, разрешается сделать вздох. И в сознании все резко мутнеет, перед глазами встает чернота. А внизу живота напряжения узел вдруг расслабляется, и Клара уже не помнит себя.       Лишь пару секунд передышки, а после Эрен вновь возобновляет толчки. — Ну же, ответь мне, дорогая, — будто издевательски он медленно тянет. — Или ты проглотила язык? — Ах, сука… — с сипом выдыхает Клара. Но ей зажимают ладонью рот и до крови кусают в плечо.       Задушливый вскрик вырывается против воли, и вопреки всему, что еще оставалось здравого внутри, возбуждение вновь накатило горячими волнами. Клара сама подается бедрами на него.       А Эрен проводит по укусу губами, языком слизывает кровь. В этом прикосновении была неподдельная нежность, но толчки были слишком резкими и порывистыми. И Кларе было слишком горячо. — Хочешь знать? Тогда уточни, кто тебя конкретно интересует: хрен этот очкастый или наш старый друг?       Эрен замирает на мгновение, будто не веря, что она могла нечто подобное сказать. Но потом со звериным рыком, лишь усиливает напор.       Клару ноги уже не держат, пальцы по стене в попытке найти опору скребут. Но все это мелочи, право. Потому что в эту игру можно вполне поиграть и вдвоем…       Клара все силы собирает, чтобы решительно Эрена отпихнуть. То, что он сам себя калекой сделал, играет ей на руку — силы, можно сказать, почти что равны.       Клара убегать даже не думает — злиться… Пожалуй, можно и потом. Успеется. За перейденной чертой оказалось уж слишком интересно.       Она края рубашки Эрена подцепляет и решительно стягивает, кидая к двери, чтобы можно точно было найти потом в темноте. Лишь чудом на свечку не упало: оставалось совсем лишь чуть-чуть. Но вряд ли кто-нибудь из них это смог бы сразу заметить.       Так значит, все же в пламени погибнуть ей суждено?       А Эрена она за плечи хватает, молчаливо прося куда-нибудь сесть, лечь — на самом деле без разницы, а важно лишь то, что она забрала обратно над собственным телом контроль; она сверху на него забирается, принимая в себе, и сама начинает двигаться — уже так, как нравится это ей.       Руки Эрена на ее бедра ложатся, приподнимают или наоборот пытаются немного затормозить. Лидерство он ей уступать сейчас точно не собирается. Клара не сильно-то против — ей никогда и не нравилось быть на ведущих ролях.       Она упирается коленями в пол, позволяя двигаться Эрену так, как ему этого хочется. Свое, что хотела, она уже взяла с лихвой.       Черта стерта, позади, где-то там далеко осталась. И другой в обозримом радиусе до сих пор пока нет.       Губы ее по груди его тем временем блуждают, оставляя уже свои метки… Болезненно-пульсирующий красный бутон. На ее теле сейчас таких цветов в избытке.       Красная лента, красные туфли. — Так о чем это я… Ах… Мм, Зик — точно! Мы с ним как-то в архиве закрылись. На целых полчаса, представляешь?       Клара стон не сдерживает, когда в матку ударился член. Она зубы вонзает Эрену в предплечье как можно сильнее, и вдруг, приподнимаясь на руках, в глаза заглядывает и требует: — Залечи.       Красная кровь. Предзнаменование...       И все же, где-то там, очень-очень глубоко внутри еще теплится что-то похожее на любовь. Его кровь на ее губах — яд в чистом виде. При виде нее — что-то щемит внутри. Сердце?       Эрена рука у нее на макушке оказывается. Губы к губам, и дыхание одно на двоих. А Клара слышит рядом странное, едва слышное шипение, и горячий воздух ударил ее по щеке.       Клара тут же отстраняется, успевая заметить, как развеивается в воздухе легкий дымок, а Эрен уже за волосы ее откровенно хватает, заставляя вновь повернуться к нему.       Он впивается ей в губы с яростью человека, боящегося что-то важное с кем-то другим делить.       Клара это его желание почти понимает. Собственно, поэтому так и не смогла его простить.       И когда они вновь положение меняют: теперь Клара лежит на спине, она выгибается навстречу, уже не осознавая, где проходит реальность между внешним миром и тем, что она чувствует сейчас внутри. — Что, милый, неприятно, когда другие про мои похождения болтают? Так тебе и надо! Теперь и ты знаешь, как это больно живьем гореть… — Дура! — цедит Эрен сквозь зубы. Выпрямляется, подтягивая ее бедра ближе к себе. И движется, совсем сбившись с ритма. — Неужели ты так и не поняла ничего…       Клара смеется, и стонет, и снова издает нервный смешок. Бедрами она навстречу ему подается, пытаясь хоть как-то кончить помочь. — Тебе пора завязывать по-черному колдырить. А то, знаешь, на мужском здоровье это может отразиться.       Она ловит блеск его глаз, в полумраке так похожими на звериные, и Кларе кажется, что может как свеча расплавиться от этого его прямого, яркого взгляда. — Переживаешь? С чего бы? — Эрен подается вперед, нависая над ней, почти полностью из нее выскальзывая. — Тебе же есть к кому за этим обратиться.       Клара разочарованно стонет, от того, что еще бы чуть-чуть… — Конечно, — теперь уже она его голову к себе тянет и коротко целует. — И если бы я знала, что тебе надо обдолбаться какой-то херни… — но она пораженно захлопывает рот, зная, что никогда не закончит эту мысль. Это уже далеко перешло за любую черту. — Я же говорила тебе, дураку, что только ты мне нужен. — Клара волосы его сжимает в кулаке с силой. Как и челюсти сжала, аж зубы от досады скрипят. — Разве ты думаешь, что я легла бы под того, кто мою жизнь разрушил? Вот, блять, спасибо тебе за веру в меня…       Когда Эрен снова ее целует, в этом нет и тени былого огня. Клара вдруг тепло чувствует в этом прикосновение, а потому сама с удовольствием раскрывается ему. И на этот раз это уже не занимает так много времени. Всего лишь пара толчков, и Эрен изливается с сиплым стоном в нее.       Она по влажной, вспотевшей спине его гладит, перебирает спутанные, засаленные волосы, и вздыхает от горечи, наполнившей рот. — Козел. Если я не могу понести, это не значит, что ты можешь в меня кончать.       Эрен выдыхает ей в плечо раздраженно, откатывается, слезая с нее.       Клара наблюдает, как он тянется за рубашкой, кажется, что, надевая ее задом наперед. — Если бы я знал тогда хотя бы половину из того, что знаю сейчас, то я бы точно не позвал тебя замуж, — говорит он ни с того ни с сего.       Клара ожидала услышать нечто подобное, но не сейчас, а раньше на пару лет. Признание врасплох ее застигает, но она даже не изменилась в лице. Но правда все равно кольнула больно. И пьяные слезы снова в уголках глаз собрались. — А я бы лучше за Жаном приударила, — с улыбкой парирует Клара. — Но мы вместе — здесь. Так смысл уже о чем-то сожалеть?       Эрена почему-то уже не злит ее признание. Он поднимает ее аккуратно, как может, позволяет опереться на свое плечо, пока Клара надевала обратно юбку.       Клара волосы поправляет, одергивает как следует воротничок на рубашке. В голове туман понемногу начинает рассеиваться. Боль скромно задребезжала внутри.       Вспомнила! Не сказала! То, что хотела, то, о чем сожалела, то, что столько лет так яростно горело внутри.       У самых дверей она оборачивается к Эрену, и тихо, будто уже коря себя за поспешность, говорит: — Я люблю тебя.       И Эрен только рот приоткрывает обалдело, потому что впервые эта фраза между ними с ее стороны осознанно звучит.       Клара к нему поворачивается, дрожащими руками свое бледное лицо трет. И говорит, произносит устало, будто пытаясь наспех найти хоть какое-то оправдание своему уже никому не нужному чувству: — Не знаю, говорит во мне вся эта дурь, что я сегодня употребила, а может, просто давно собиралась это сказать, но так и не собралась с духом… Эрен, я не знаю всего, что ты задумал, но я чувствую, что это мой последний шанс тебе это сказать.       Она делает шаг, прижимаясь к нему всем телом, сцепляет руки на его плечах. — Я слишком крепко во всем этом уже увязла. И если все это было зря, я просто этого не выдержу. Ты нужен мне. Ты единственный во всех мирах, кого я так любила. Но не обольщайся — ты этого не заслужил. — Ты права, — отвечает ей Эрен едва слышно, обнимая одной рукой, которой не держался за костыль.       Что ей сказать? Как ответить? Не любовь — отныне — больше нет. Эрен никого и никогда теперь не полюбит. Весь мир — это его враги.       Но Клара во всем и всегда была другая. Она даже не из этого мира, она родилась — совсем от другой звезды. И в доказательство что-то внутри у него дрогнуло, надломилось. Он вспомнил все, что было между ними — каждое мгновение внутри острым, кислотным чем-то отозвалось.       Когда-то Эрен от нее ради всеобщего блага отказался. А она ради него отказалась от всех. Может, стоило бы с самого начала на этот факт, как должно, обратить внимание? А теперь уже поздно. Время назад не воротить.       Руки на его плечах кажутся маленькими. Хрупкие плечи отчего-то так и не прогнулись под гнетам тяжелой судьбы. Это он взвалил на нее свою тяжкую ношу? Нет, это Клара сама пожелала вместе с ним нести его крест.       Он умрет — он это знает. В Путях он видел всех. Но не было там ничего о судьбе Клары. Или он просто не хотел в ее сторону смотреть?       Выживет. Обязательно со всем его Клара справится. В конце концов, именно этого он для нее всегда и хотел.       Ее жизнь — это его к ней любовь и его последний ей подарок.       Это ее Путь. Таким он и должен быть. — Эрен, я спрошу лишь раз и, возможно, назавтра об этом забуду, но ответь мне честно, прошу. То, что ребенок Хистории твой — я точно в этом уверена, но скажи, ведь это была необходимость? Это тоже какой-то твой план? — Почему ты спрашиваешь об этом? — без всякой претензии Эрен говорит. Сегодня — в эту минуту — он на краткий миг снимает свою маску. Он позволяет себе в последний раз быть тем, кто он есть, без всяких обременительных притворств. — Потому что сейчас я, наконец, все поняла. Но вот ребенок Хистории… Они никак в эту картину мира у меня не вяжутся. Поэтому мне нужны подсказки… Эрен, прошу, будь со мной честен. — Да. — Говорит он, лишь немного подумав. — Это действительно было необходимо. — Что ж, — выдыхает Клара. — Спасибо за честность. — Она отстраняется, делает шаг назад, не подняв головы, даже не взглянув на него. Эрен едва порыв в себе сдерживает, чтобы не поймать ее за руку и удержать Клару рядом хотя бы еще на одно мгновение. На этом все. Точка стоит. Ничего не переиграешь заново. И не надо — уже ни к чему. Близкий конец уже в обозримом будущем призывно маячит. Прошлого, увы, как сказала Клара, уже не вернуть. — Знаешь… я, наверное, первая пойду. Ты посиди тут минут десять, а потом иди в палату. Даст Мария — все там уже вусмерть напьются, даже и не вспомнят, что мы вместе ушли.       И не давая себе время на раздумья, на то, чтобы услышать ответ, Клара поспешно за дверь в темный, холодный коридор выходит.       Осталась всего пара недель…